Война, которой ещё не было
Если бы случайный путешественник в начале осени 1223 года оказался возле огромного лагеря, раскинувшегося неподалёку от Парижа, он далеко не сразу понял бы, что перед ним собирается армия. Слишком уж мало всё происходящее напоминало подготовку к войне. Каждый день сюда прибывали новые отряды: по дорогам тянулись рыцари со своими людьми, баронские дружины, пешие сержанты, арбалетчики, обозы с зерном, вином и солониной. Над шатрами поднимались знамёна знатнейших домов Франции, на привязях стояли тысячи лошадей, кузнецы перековывали коней, оружейники правили мечи и наконечники копий, плотники ремонтировали телеги. Но вся эта серьёзная работа словно терялась на фоне общего настроения. Французская знать собиралась на войну так, словно король пригласил её не в поход, а на самый большой праздник года.
Почти ежедневно устраивались турниры. Для них отвели целое поле, поставили деревянное ограждение, соорудили помосты для наиболее знатных зрителей, а вокруг мгновенно вырос второй, совершенно стихийный лагерь из торговцев, слуг, любопытных парижан и тех, кто приехал специально посмотреть на лучших рыцарей королевства. Грохот сталкивающихся копий слышался от полудня до вечера. Сломанные древки летели в стороны, кони храпели, герольды выкрикивали имена участников, зрители ревели от восторга. Иногда дело заканчивалось падением, иногда выбитым плечом или сломанным ребром, но серьёзные травмы никого не останавливали. Позавчера один молодой рыцарь вывихнул руку, вчера другой лишился двух зубов, а сегодня оба уже сидели у ограды и громче остальных советовали участникам, как правильно держать копьё.
Особенно много разговоров вызвал вчерашний большой турнир, победителем которого стал Гуго де Лузиньян. Последнего противника он выбил из седла настолько красиво, что тот перелетел через круп собственного коня и рухнул на землю под восторженный рёв зрителей. Гуго снял шлем, поднял его над головой, а вечером за ужином подробно объяснил Людовику, насколько безупречным был удар.
— Видел?
— Видел.
— Чисто выбил.
— Он едва шею не сломал.
— Поэтому и чисто.
Людовик рассмеялся.
— Ты теперь неделю будешь об этом рассказывать?
Гуго задумался.
— Дольше.
И действительно рассказывал. Вчера вечером. Сегодня утром. За обедом. Когда кто-нибудь пытался перевести разговор на будущую войну, Гуго каким-то образом снова возвращался к своему последнему удару копьём. Людовик уже начал подозревать, что если французская армия простоит возле Парижа ещё месяц, победа Гуго постепенно превратится в величайший рыцарский подвиг со времён Карла Великого.
Но турниры были лишь частью происходящего. Вино лилось рекой. Парижские виноторговцы очень быстро поняли, что королевское войско представляет собой не только вооружённую силу, но и несколько десятков тысяч потенциальных покупателей. Бочки прибывали каждый день. Продавали дорого, разбавляли безбожно, ругались из-за мер и качества, но покупали всё равно. Следом появились бродячие артисты. Жонглёры бросали в воздух ножи и горящие палки, акробаты собирали толпы возле шатров, музыканты играли до глубокой ночи. Трубадуры исполняли песни о любви, крестовых походах и великих победах французских рыцарей, причём некоторые особенно предприимчивые успели воспеть победу над англичанами ещё до начала войны.
Один такой певец появился перед королевским шатром с новой песней о будущем взятии Пуатье. Стихи были настолько плохи, что их запомнили почти все:
Наш Лев, король Людовик пошёл на Пуатье,
Враги задрожали, услышав «де Франсе!»,
Ворота открылись, не выдержав дня,
А Генрих бежал босой, упавши с коня!
Несколько секунд после последней строки стояла тишина.
— Генрих вообще будет в Пуатье? — спросил Гуго.
Трубадур растерялся.
— Это художественный образ, господин.
— А почему он потерял коня?
— Для рифмы.
— С чем?
Людовик расхохотался.
— Оставь человека в покое.
Королю песня понравилась именно своей нелепостью, и трубадур получил серебряную монету. Гуго же остался недоволен главным.
— А меня там вообще нет.
Через два дня певец представил исправленную версию.
Гуго появился.
Получил ещё одну монету.
За артистами потянулись торговцы дорогой одеждой, игральщики, менялы, гадалки, продавцы реликвий, повара, цирюльники и женщины, чья профессия не требовала ни вывески, ни объяснений. Последних оказалось особенно много. Некоторые разбивали собственные маленькие шатры на краю лагеря, другие снимали комнаты в ближайших деревнях, третьи просто ходили между кострами, прекрасно понимая, что молодые люди с деньгами, вином и неизвестным будущим — лучшие клиенты на свете. Священники ругались, рыцари каялись, а вечером всё начиналось сначала.
Войны ещё не было.
Но победу уже праздновали.
Червь сомнения
Гуго де Лузиньян веселился вместе со всеми. Пил, участвовал в турнирах, принимал поздравления, спорил о лошадях и при каждом удобном случае напоминал окружающим, как именно вчера выбил последнего противника из седла. И всё же иногда он неожиданно замолкал. Особенно когда разговор заходил о том, сколько времени потребуется на всю кампанию.
— К Рождеству будем дома, — однажды заявил один из баронов.
— Раньше, — возразил другой. — Пуатье откроет ворота, когда увидит королевское знамя.
— А Лузиньян?
Гуго усмехнулся.
— Лузиньян откроет ворота, когда увидит меня.
Все засмеялись.
Только сам Гуго смеялся чуть меньше остальных.
Он уже воевал с англичанами. Точнее, не только с англичанами. Он видел людей Ингваря, видел Ричарда, видел, насколько неприятным противником становились северяне, когда успевали подготовиться. Он прекрасно помнил, чем заканчивалась уверенность людей, считавших, будто одного превосходства в числе и рыцарской доблести достаточно. Сейчас Ингваря и Ричарда уже не было, а на английском престоле сидел совсем молодой Генрих. Наверное, именно поэтому все вокруг были уверены, что прежние поражения больше ничего не значат. Гуго очень хотел разделить эту уверенность. Получалось не всегда.
Однажды вечером он всё-таки заговорил об этом с Людовиком. Король сидел возле большого костра с кубком в руке, вокруг спорили несколько вельмож, из соседней части лагеря доносилась музыка.
— Нам нельзя затягивать поход.
— Почему?
— Потому что Генрих попросит помощи у Нортумбрии.
Людовик пожал плечами.
— Пусть просит.
— Я серьёзно.
— Я тоже.
— Ты никогда не воевал с ними.
Король посмотрел на него.
— А ты воевал.
— Да.
— И сейчас сидишь здесь.
— Именно поэтому я и говорю.
Несколько человек рядом засмеялись. Людовик тоже улыбнулся.
— Гуго, неужели великий победитель вчерашнего турнира боится нескольких тысяч северных варваров?
— Я боюсь не варваров.
— А кого?
— Людей, которые умеют воевать.
На несколько мгновений стало тише.
Людовик поставил кубок.
— Перед нами французская армия. Лучшие рыцари христианского мира. Двадцать тысяч человек, а если понадобится, будет больше. Генрих едва вернулся на трон. Его власть ещё не укрепилась. Его земли во Франции разбросаны. Мы идём по своей стране, по своим дорогам, среди своих людей.
— Именно поэтому нельзя дать ему время.
— И не дадим.
— Пуатье нужно взять быстро.
— Возьмём.
— Лузиньян тоже.
Людовик усмехнулся.
— Ты же сам сказал, что он откроет тебе ворота.
Вокруг снова засмеялись. Гуго улыбнулся вместе со всеми.
Но червь сомнения никуда не исчез.
После жатвы
Армия выступила только в октябре. Ждать пришлось намеренно: двадцать тысяч человек невозможно было кормить одним рыцарским энтузиазмом. Требовались зерно, мука, овёс, солонина, вино, сыр, запасные лошади, подковы, телеги и тысячи других вещей, о которых редко пели трубадуры. Поэтому ждали окончания основной уборки зерна. Когда хлеб оказался в амбарах, королевские чиновники и поставщики начали собирать запасы для похода. Часть покупали, часть поступала в счёт повинностей, часть предоставляли королевские владения. Дороги заполнили обозы, и только тогда праздничный лагерь возле Парижа начал складываться.
Шатры снимали, бочки грузили, лошадей седлали, турнирное поле опустело. В первое утро колонна растянулась на многие мили. Впереди двигались разведчики и рыцарские отряды, за ними основные силы, затем обозы, потом снова вооружённые люди. Между ними каким-то образом продолжали двигаться торговцы, слуги, музыканты и часть тех самых женщин, которых священники так и не смогли изгнать из лагеря. Французская армия двинулась на юг.
До Орлеана шли семь дней. Поход быстро показал разницу между красивым войском на турнирном поле и двадцатью тысячами людей на дороге. Колёса ломались, лошади хромали, кто-то постоянно терялся. Однажды два отряда едва не подрались из-за того, кто первым перейдёт мост. В другой день целая колонна телег остановилась потому, что одна повозка с вином перевернулась посреди дороги. Пока её вытаскивали, часть вина исчезла. Гуго подозревал, что исчезло оно не в землю.
В Орлеане армия простояла один день, после чего снова двинулась вдоль Луары. До Тура добирались ещё десять дней. Темп был неспешным: никто особенно не торопился, вокруг лежала дружественная французская земля, припасы поступали исправно, а впереди не ожидали серьёзного сопротивления. В Туре задержались на три дня, и праздник немедленно возобновился. Местные трактиры оказались переполнены, на площади снова появились музыканты, кто-то предложил устроить большой турнир, но Людовик отказал, опасаясь потерять перед настоящей войной нескольких рыцарей от французских копий.
— Мудро, — заметил Гуго.
— Ты расстроен?
— Очень.
— Уже забыл, что победил под Парижем?
Гуго посмотрел на короля.
— Могу рассказать ещё раз.
— Не надо.
Из Тура выступили после трёх дней отдыха. Ещё через неделю впереди показались земли вокруг Пуатье.
Теперь праздник действительно должен был закончиться.
Город в петле реки
Пуатье было неудобным городом для осады.
Клен, изгибаясь вокруг возвышенности, на которой стоял город, прикрывал его с трёх сторон. С востока и значительной части севера и юга подступ к укреплениям затрудняла река; удобнее всего было подходить с запада, где городская возвышенность соединялась с окружающей местностью. Именно там находились наиболее доступные для большой армии подступы и именно туда Людовик постепенно стягивал основные силы.
Гийом де Монтрёй прекрасно понимал преимущества своего положения и использовал их ещё до появления французов. Переправы, которыми противник мог воспользоваться немедленно, либо разрушили, либо взяли под постоянную охрану. Там, где мост невозможно было уничтожить без ущерба самому городу, его укрепили и перекрыли. Лодки с ближайших участков реки заранее собрали у городского берега или уничтожили, если вывезти их не успевали.
Поэтому окружить Пуатье двадцатью тысячами людей плотным кольцом было бессмысленно. Людовик расположил основную массу армии перед западной стороной города. Здесь появились королевский лагерь, шатры знати, склады, коновязи и будущие позиции осадных машин. На противоположном берегу Клена постоянные большие силы не требовались: вдоль реки ходили конные разъезды, наблюдавшие за дорогами и возможными попытками доставить в город припасы или вывести людей. У сохранившихся переправ поставили заставы.
Сам город с высоты выглядел почти островом среди осенней воды и низин. Каменные стены шли по краям возвышенности, над крышами поднимались церковные башни, а за ними теснились дома, дворы, склады и улицы. Для французских рыцарей, привыкших смотреть на крепость прежде всего как на препятствие, Пуатье казалось большой, но вполне решаемой задачей. Для Гийома де Монтрёя каждая особенность местности была ещё одним днём, который город мог выиграть.
Ему было около сорока пяти, но выглядел он старше. Волосы почти полностью поседели, одна нога после старой раны плохо сгибалась, поэтому при ходьбе он заметно прихрамывал. В молодости Гийом служил Ричарду, успел повоевать, дважды побывал в плену и давно утратил всякое восхищение красивой стороной войны. Он знал, что война прежде всего пахнет потом, навозом, дымом, гниющим мясом и плохо залеченными ранами. И ещё он умел считать: зерно, воду, стрелы, людей на стенах, камни, которые можно поднять наверх, и дни, которые гарнизон сможет продержаться.
Гийом де Монтрёй
Когда на горизонте появились первые французские знамёна, Гийом просто спросил:
— Ворота закрыты?
— Да.
— Цистерны?
— Полны.
— Зерно?
— Пересчитано.
— Стрелы?
— На складах.
— Северяне?
— На западной стене.
Гийом кивнул.
Северян было всего около сотни, но именно их он особенно берёг. Это были лучники, присланные ещё по распоряжению Генриха, люди, привыкшие к огромным лукам Севера. Их оружие выглядело почти чрезмерным: длинные тяжёлые луки, требовавшие силы и многолетней привычки. Хороший стрелок мог послать тяжёлую стрелу на огромную для обычного лука дистанцию, а вблизи она представляла серьёзную опасность даже для хорошо защищённого человека.
Вскоре к воротам выехали парламентёры. Королевский герольд потребовал открыть город законному королю Франции.
Гийом выслушал его со стены.
— Пуатье принадлежит королю Генриху.
— Король Людовик требует открыть ворота.
— Я слышал.
— Вы отказываетесь исполнить приказ своего государя?
— Моего государя зовут Генрих.
Герольд повысил голос:
— Король Франции объявил владения английского короля возвращёнными короне!
— Очень интересно.
— Это ваш ответ?
— Нет.
Гийом немного подумал.
— Вот мой ответ: ворота останутся закрыты.
Герольд уехал.
Стоявший рядом молодой рыцарь спросил:
— Может быть, стоило сказать что-нибудь более торжественное?
Гийом посмотрел на него.
— Зачем?
— Чтобы они запомнили.
— Если хорошо будем стрелять, запомнят и без речей.
Два города
Людовик был раздражён. Он действительно рассчитывал, что одного появления огромной королевской армии будет достаточно. Не получилось. Французские шатры начали появляться перед западными стенами Пуатье. Разбивали лагерь неторопливо, выбирали места для знати, отводили пространство для лошадей, ставили кухни, устраивали склады. Разъезды отправлялись вдоль Клена и контролировали дороги по другую сторону реки, а инженеры начали изучать западную стену и искать удобные места для будущих осадных машин.
Гуго тем временем готовился уезжать. Лузиньян находился совсем близко — примерно в одном дне пути. Перед отъездом он встретился с королём.
— Сколько тебе понадобится? — спросил Людовик.
— Чтобы доехать?
— Чтобы взять крепость.
Гуго усмехнулся.
— Сначала посмотрю на неё.
— Она твоя.
— Была.
— Будет снова.
Гуго кивнул.
Ради этого он и пришёл.
На следующий день его отряд оказался возле Лузиньяна. Когда вдали показались знакомые стены, Гуго долго смотрел на них молча. Когда-то это был его дом. Теперь над башней развевалось чужое знамя. Ворота были закрыты, на стенах стояли вооружённые люди. Роберт де Бомон подготовился.
Гуго подъехал ближе, но не настолько, чтобы какой-нибудь слишком усердный арбалетчик мог решить спор о наследстве одним болтом.
— Передайте Роберту, что прибыл Гуго де Лузиньян.
Ответ пришёл быстро.
— Он знает.
— И?
— Ворота не откроет.
Гуго нахмурился.
— Ставьте лагерь.
— Штурмовать будем?
— Нет.
— Почему?
Гуго повернулся к рыцарю.
— Потому что я хочу получить Лузиньян обратно, а не разрушить его. И потому что внутри сидят люди, которые ждут, что мы полезем наверх как идиоты.
Лагерь начали разбивать на безопасном расстоянии. Гуго оставил командиров разворачивать осаду, после чего отправился обратно к Пуатье.
Людовик собирал военный совет.
Но прежде чем Гуго успел принять в нём участие, король решил показать защитникам, насколько серьёзно ошиблись те, кто отказался открыть ворота.
Три дня
Три дня Людовик смотрел на стены Пуатье.
На третий ему надоело.
Осадные мастера уже выбирали позиции, плотники готовили материалы, инженеры объясняли, что потребуется время для изготовления и установки камнемётных машин, сооружения защищённых подходов и подготовки тарана. Нужно было изучить стену, определить наиболее удобный участок, подавить защитников обстрелом и лишь затем вести людей на приступ.
Но король видел другое.
Перед ним была крепость.
У него было огромное войско.
Следовательно, крепость следовало взять.
— Завтра пойдём на приступ.
На совете возникла пауза.
Одним из первых возразил граф Тибо Шампанский.
— Государь, стены никуда не уйдут.
— Именно.
— Поэтому лучше сначала подготовиться.
Людовик посмотрел на него.
— Мы готовились всё лето.
— К походу. Не к этому штурму.
Тибо подошёл к карте укреплений.
— Нужно поставить камнемёты. Обстреливать стены. Найти слабое место. Подготовить навесы. Если хотим использовать таран, его следует защитить.
— От чего?
Граф некоторое время смотрел на короля.
— От огня, например.
Кто-то усмехнулся.
Людовик услышал.
— Перед нами не Иерусалим. Это Пуатье.
— Именно поэтому нет причины терять людей зря.
— А я думаю, что если ударить сейчас, город падёт.
— На основании чего?
— На основании того, что они увидят двадцать тысяч французов под стенами.
Тибо вздохнул.
— Они их уже три дня видят.
Это королю не понравилось.
— Завтра штурмуем.
Спор закончился.
Гуго узнал о решении, когда вернулся из-под Лузиньяна.
— Таран готов?
— Почти.
— Шкуры?
— Какие шкуры?
Гуго несколько мгновений смотрел на молодого рыцаря.
— Влажные.
— Зачем?
— Чтобы его не сожгли.
— Лучники не дадут им приблизиться.
Гуго устало провёл рукой по лицу.
— Кто не приблизится?
— Защитники.
— А им и не понадобится приближаться.
— Почему?
Гуго посмотрел в сторону стен.
— Потому что стрела летает.
Первый штурм
Утро выдалось холодным. Над полями лежал туман, Клен был серым, а западная стена Пуатье едва различалась в утренней дымке. На ней люди Гийома де Монтрёя молча наблюдали, как французские отряды строятся для атаки. Гийом, прихрамывая, прошёл вдоль стены, проверил позиции арбалетчиков, посмотрел на приготовленные камни и только после этого подошёл к северянам.
— Далеко не стрелять.
Лучники молчали.
— Пусть подходят.
Внизу двигались щиты, лестницы и люди. Между ними медленно катился тяжёлый деревянный таран. Гийом остановился и посмотрел внимательнее.
— Они его ничем не накрыли?
Стоявший рядом северянин прищурился.
— Нет.
— Совсем?
— Совсем.
Гийом покачал головой.
— Даже неудобно как-то.
Северянин пожал плечами.
— Можно предупредить.
Гийом повернулся к нему.
— Не надо.
Затрубили рога.
Французы пошли вперёд.
Сначала медленно, сохраняя строй. Потом быстрее. Люди с лестницами приближались к стенам, арбалетчики старались подавить защитников, а несколько десятков человек толкали таран по неровной земле к воротам. Французские болты били в зубцы, заставляя гарнизон пригибаться.
Гийом ждал.
Расстояние сокращалось.
Ещё.
Ещё немного.
Он поднял руку.
— Северяне.
Сотня лучников вышла на позиции.
Огромные луки согнулись.
Для французов внизу это был первый настоящий взгляд на оружие, о котором многие прежде только слышали.
— По людям у тарана.
Тетивы ударили почти одновременно.
Первая сотня стрел ушла вниз.
Затем вторая.
Тяжёлые древки пробивали щиты, входили в плечи и бёдра, находили промежутки в защите. Даже когда стрела не пробивала хорошую кольчугу, сила удара могла сбить человека с ног. Несколько людей возле тарана упали. Их места заняли другие.
Таран продолжал двигаться.
— Ещё.
Новый залп.
Обычные лучники и арбалетчики гарнизона тоже вступили в бой. Над полем засвистели стрелы и болты. Французы продолжали идти. Несколько лестниц достигли стены, их начали поднимать. Защитники сбрасывали камни, били копьями, пытались оттолкнуть лестницы шестами. На одном участке французский сержант почти добрался до зубцов, но получил удар копьём и полетел вниз, увлекая ещё двоих.
А таран всё ещё полз к воротам.
Гийом смотрел только на него.
— Огненные стрелы.
Несколько северян сменили стрелы.
На древках появились небольшие горящие пучки промасленного материала. Лучники натянули тетивы.
Первый залп.
Одна стрела ударила в бок тарана и отскочила. Другая застряла в деревянной надстройке. Третья упала под ноги людям.
Ничего не произошло.
Французы продолжали толкать.
— Ещё.
Новый залп.
Теперь в деревянной конструкции торчало уже несколько горящих стрел. Люди возле тарана пытались сбивать их копьями и щитами. Одну удалось выдернуть. Вторую затоптали. Но третья продолжала гореть.
Появился маленький язычок пламени.
Потом второй.
Таран продолжал двигаться.
До ворот оставалось ещё далеко.
— Ещё!
Лучники стреляли снова и снова.
Огонь разгорался медленно. Именно поэтому сначала французы не испугались. Казалось, ещё немного — и они докатят машину до ворот. Несколько человек сбивали пламя плащами, другие продолжали толкать.
Но сухое дерево уже занялось.
Огонь пополз вверх.
Затрещали доски.
Один из французов закричал:
— Воду!
Воды не было.
Тогда все наконец поняли, чего не сделали перед штурмом.
Если бы деревянную надстройку заранее прикрыли толстыми влажными шкурами, огненным стрелам пришлось бы долго прожигать защиту. Но шкур не было.
Пламя охватило бок тарана.
Люди всё ещё пытались его толкать.
Ещё несколько шагов.
Потом один человек отскочил.
Другой бросил рычаг.
Третий попытался вытащить горящую стрелу и обжёг руку.
Гийом поднял руку.
— Теперь по людям.
Северяне снова сменили стрелы.
Залп.
Французы бросили таран.
До ворот он так и не дошёл.
Оставленная машина медленно разгоралась посреди поля, превращаясь в огромный костёр, а вокруг неё лежали люди, которые ещё несколько минут назад были уверены, что первыми ворвутся в город.
Атака продолжалась ещё некоторое время. Лестницы снова поднимали, их снова отталкивали. Французские арбалетчики пытались заставить защитников уйти со стены. Несколько атакующих действительно добрались почти до самого верха.
Но без тарана надежда быстро прорваться через ворота исчезла.
Одна лестница рухнула.
Потом вторая.
Затем третья.
Штурм начал захлёбываться.
Цена самоуверенности
Отступление оказалось хуже самого приступа. Пока атакующие шли вперёд, их хотя бы прикрывали щиты, строй и собственная решимость. Теперь люди поворачивались к стенам спиной, а северяне стреляли размеренно, без суеты, выбирая цели. Гийом несколько раз приказывал им останавливаться, чтобы не тратить стрелы на людей, ушедших слишком далеко.
— Этих оставьте.
— Достанем.
— Знаю. Поэтому и оставьте. Стрелы нам ещё понадобятся.
Когда последние французские отряды вышли из зоны уверенного огня, поле перед западной стеной осталось покрыто телами, брошенными щитами и лестницами. Посреди всего этого догорал таран, который так и не коснулся ворот.
Гийом посмотрел вниз.
— Сколько наших?
— Пока считают.
— Северян?
— Трое ранены. Один тяжело.
— Стрелы?
— Потратили много.
— Вот это плохо.
Молодой рыцарь рядом удивлённо посмотрел на него.
— Мы отбили штурм.
— Вижу.
— И нанесли им большие потери.
— Тоже вижу.
— Тогда что плохо?
Гийом повернулся к нему.
— Они могут прислать новых людей. А новые стрелы сами на деревьях не растут.
Он снова посмотрел вниз.
— Хотя сегодня французы очень старались нам помочь.
Внизу собирали раненых.
Праздничная война впервые потребовала настоящую плату.
Совет
Вечером Гуго вошёл в королевский шатёр и сразу понял, что настроение изменилось. Вина на столе не было. Людовик стоял над картой, Тибо Шампанский сидел рядом, несколько других вельмож молчали. Гуго снял перчатки и оглядел лица.
— Сколько?
Никто не ответил.
— Понятно.
Людовик поднял голову.
— Где ты был?
— Смотрел на свою крепость.
— И?
— Стоит.
— Ты её штурмовал?
— Нет.
Людовик нахмурился.
— Почему?
Гуго посмотрел на него, потом на Тибо и снова на короля.
— Потому что у меня не было мокрых шкур.
Тибо кашлянул.
Кто-то отвернулся.
Людовик понял.
— Очень смешно.
— Я не шучу.
— Пуатье мог пасть сегодня.
— Мог.
— Значит, решение было правильным.
— Нет.
Король резко повернулся к нему.
Гуго не отвёл взгляда.
— Решение было неправильным. Просто иногда неправильное решение заканчивается удачей. Сегодня не закончилось.
В шатре стало тихо.
— Ты хочешь сказать, что я виноват?
— Я хочу сказать, что стены нужно брать так, как берут стены.
Тибо медленно кивнул. Гуго подошёл к карте и показал сначала Пуатье, потом Лузиньян.
— Лузиньян я окружил. Перекрываем дороги, готовим позиции, строим машины. Здесь нужно сделать то же самое. Западная стена — главное направление. По ту сторону Клена достаточно разъездов и застав у переправ. Не нужно размазывать людей вокруг всей излучины.
Людовик немного успокоился.
— Сколько продержится Лузиньян?
— Не знаю.
— Месяц?
— Может быть.
— Два?
— Может быть.
Король посмотрел на Пуатье на карте.
— Они всё равно сдадутся.
— Если помощь не придёт.
— Откуда?
Гуго ничего не ответил.
Людовик усмехнулся.
— Англичанам потребуется время собрать армию. Потом её нужно перевезти через море. Генрих не сможет просто появиться здесь завтра.
Это было правдой.
И именно поэтому настроение постепенно снова улучшилось. Решение приняли простое: больше никаких неподготовленных штурмов. Пуатье окружить настолько плотно, насколько позволяла река, западную сторону превратить в основной осадный фронт, переправы держать под контролем, дороги на противоположном берегу наблюдать конными разъездами. Подтянуть камнемёты, строить укрытия, обстреливать укрепления и ждать. То же самое делать у Лузиньяна.
— Месяц, — сказал один из баронов. — Максимум два.
— До Рождества? — спросил Людовик.
— Думаю, раньше.
Гуго промолчал.
Осада по правилам
Следующие дни совершенно изменили вид французского лагеря. Теперь война наконец стала похожа на войну. Плотники работали с утра до ночи, валили деревья, подвозили брёвна, строили навесы и платформы. Инженеры выбирали позиции для камнемётных машин перед западной стеной. Появились более серьёзные посты и земляные укрепления. Дороги контролировали конные отряды, а вдоль противоположного берега Клена постоянно двигались разъезды. У переправ стояли заставы. Там, где мосты защитники успели разрушить, французы выставили наблюдение, чтобы ночью из города не попытались навести временный переход или переправить лодки.
Вскоре первые камни полетели к стенам Пуатье. Один ударил в кладку. Второй перелетел через стену и разрушил крышу сарая. Третий упал, не долетев. Гийом де Монтрёй наблюдал за происходящим спокойно.
— Вот теперь начали.
— Страшно? — спросил молодой рыцарь.
— Конечно.
Тот удивился такой прямоте.
Гийом заметил.
— Только дураки не боятся камней размером со свинью.
Он приказал усилить ночные караулы, проверить запасы воды и ещё раз пересчитать зерно. Северным лучникам теперь запретили стрелять без приказа. Каждая стрела становилась ценностью. Плотники внутри города ремонтировали повреждения, каменщики укрепляли пострадавшие участки, жители носили землю, воду и камни. Пуатье постепенно привыкал к осаде.
В городе знали главное.
Помощь должна прийти.
Генрих обещал.
Англия готовилась.
Нортумбрия готовилась.
Нужно было только продержаться.
Один из горожан однажды спросил Гийома:
— А если они не придут?
Кастелян посмотрел на него.
— Тогда будем держаться дольше.
— Это всё?
— А что ещё ты хочешь услышать?
— Что король нас обязательно спасёт.
— Король постарается.
— Не очень обнадёживает.
— Зато правда.
Гийом прихрамывая пошёл дальше, но через несколько шагов остановился.
— Хотя я бы на месте французов всё-таки торопился.
— Почему?
Гийом посмотрел на север.
— Потому что Генрих не единственный, кто прочитал их письмо.
Праздник возвращается
Прошла неделя. Пуатье не сдался. Прошла вторая. Пуатье всё ещё не сдался. Французские машины били по западным стенам, защитники ремонтировали повреждения, иногда происходили перестрелки, ночью гарнизон несколько раз пытался тревожить осаждающих небольшими вылазками. Но большой битвы не было. Река прикрывала значительную часть города, французские разъезды исправно ходили по противоположному берегу, переправы оставались под контролем, а на основном осадном фронте всё происходило именно так, как и должно происходить при долгой осаде.
И постепенно лагерь снова начал меняться.
Вернулось вино.
Сначала несколько бочек, потом несколько десятков. Вернулись музыканты, следом жонглёры, затем женщины. Кто-то устроил состязание лучников. Рыцари снова начали мериться силой, хотя теперь вместо большого турнира чаще ограничивались поединками на тупом оружии. Торговцы разложили товар между шатрами, повара жарили мясо, по вечерам возле костров играли в кости.
Трубадур, сочинивший под Парижем песню о взятии Пуатье, тоже прибыл вместе с войском.
Теперь ему пришлось немного изменить текст.
В новой версии город уже не открывал ворота за один день. Он сопротивлялся долго и отчаянно, потому что иначе будущая победа французского короля выглядела недостаточно величественно.
Гуго услышал новую песню и покачал головой.
— Удобное ремесло.
— Какое? — спросил Людовик.
— Певец всегда побеждает.
Король рассмеялся.
После неудачного штурма он быстро вернул уверенность. Теперь всё делалось правильно. Пуатье был почти отрезан. Лузиньян был окружён. Припасы у французов имелись. Осадные машины работали. Время, казалось, играло на стороне короля.
Через месяц или два один из городов обязательно должен был открыть ворота.
А потом второй.
Вопрос был лишь в том, какой сдастся первым.
Гуго тоже постепенно начал в это верить.
Почти.
Иногда он выходил вечером из своего шатра и смотрел на север. Туда, где за сотнями миль находились море, Англия и ещё более далёкая Нортумбрия.
— Опять думаешь о северянах? — однажды спросил Людовик.
Гуго обернулся.
— Нет.
— Врёшь.
— Немного.
Людовик рассмеялся и поднял кубок.
— Пусть приходят.
Гуго посмотрел на короля, на освещённые кострами шатры, на рыцарей, игравших в кости, на музыкантов, на огромный французский лагерь, который даже под стенами неприятельского города снова сумел превратиться в праздник.
Где-то за стенами Пуатье ударил колокол.
Гуго тоже поднял кубок.
— Пусть.
А за стеной Гийом де Монтрёй в тот же самый вечер проверял караулы, склады и оставшиеся связки стрел.
Французы ждали капитуляции.
Защитники Пуатье ждали помощи.
И обе стороны были совершенно уверены, что время работает именно на них.
