Морской волк выходит на сушу. Часть 5. Герцог, которого не должно было быть
Ещё один непокорный вассал
На коронации Людовика VIII в Реймсе вассальную присягу новому королю Франции не принёс не только король Англии. Правда, если Генрих вообще не приехал во Францию, ограничившись чрезвычайно вежливым письмом, содержание которого Людовику совершенно не понравилось, то второй непокорный вассал находился совсем рядом. Он присутствовал в соборе 6 августа 1223 года, видел, как на голову нового государя возложили корону, участвовал во всех положенных церемониях и после окончания богослужения лично поздравил Людовика с восшествием на престол. Это был Артур Плантагенет, герцог Бретонский — тридцатишестилетний внук Генриха II, племянник покойного Ричарда Львиное Сердце, двоюродный брат английского короля Генриха и одновременно муж Марии Французской, единокровной сестры самого Людовика VIII.
Внешне всё выглядело вполне благопристойно. Артур признавал Людовика законным королём Франции и совершенно не собирался устраивать демонстрацию неповиновения во время коронационных торжеств. После церемонии оставалось лишь подтвердить отношения Бретани с французской короной: герцог должен был принести новому сюзерену оммаж, после чего вопрос считался бы закрытым. Однако, когда очередь дошла до Артура, тот вместо того, чтобы преклонить колено, совершенно спокойно попросил нового короля сначала подтвердить старые бретонские хартии.
— Какие ещё хартии? — не понял Людовик.
— Те, которыми определены права Бретани и её отношения с французской короной, сир.
Людовик нахмурился. Судя по выражению его лица, он совершенно искренне не понимал, о чём говорит герцог. В отличие от своего отца, десятилетиями разбиравшегося в сложной паутине отношений между французской короной и крупными феодальными владениями, новый король подобных тонкостей ещё не знал. Для него всё выглядело просто: Бретань находится под властью французской короны, Артур является её герцогом, следовательно, должен преклонить колено и принести оммаж. Людовик повернулся к находившимся рядом советникам и с нескрываемым удивлением спросил:
— А там что, какие-то особые права?
Один из пожилых царедворцев, ещё служивший Филиппу Августу, осторожно ответил:
— Да, сир. Там не всё так, как у всех. Бретань — древнее герцогство с особыми правами, собственными обычаями и старыми соглашениями с короной. Ваш покойный отец это признавал. Вам действительно следует сначала ознакомиться с хартиями.
Людовик посмотрел сначала на советника, потом на Артура.
— Что за чушь? Какие ещё особые права?
Артур до этого сохранял спокойствие, но теперь в его взгляде появилось раздражение.
— Те самые, которые признавал твой отец.
Обращение на «ты» прозвучало уже достаточно неприятно, однако Людовик, похоже, даже не обратил на это внимания. Он был раздражён тем, что в день собственной коронации вынужден обсуждать какие-то старые бретонские грамоты, вместо того чтобы просто принимать присяги.
— Эй, щенок, — бросил он. — Ты кем себя возомнил? Вставай на колено, или тебя поставят.
После этих слов наступила тишина.
Артур медленно выпрямился. Несколько стоявших поблизости людей уже поняли, что новый король только что совершил ошибку. Герцог Бретонский был человеком достаточно спокойным, но перед Людовиком стоял не мелкий сеньор, которого можно было напугать королевским гневом. Артур был Плантагенетом, внуком короля Англии и человеком, которого сам Ричард Львиное Сердце когда-то всерьёз готовил в свои наследники.
Но ответить Артур не успел.
Рядом находилась Мария.
Жена герцога обладала удивительным талантом превращать сложный дипломатический спор в простую и понятную всем семейную перебранку.
— А ты кем себя возомнил? — раздался её голос.
Людовик резко повернулся.
— Мария.
— Тебе сказали: почитай. Или ты читать не умеешь? Так попроси — тебе прочтут.
Кто-то из придворных кашлянул, скрывая то ли смех, то ли испуг. Людовик несколько секунд просто смотрел на единокровную сестру, словно не веря, что она действительно сказала это ему в первый день его царствования.
— Я разговариваю с твоим мужем.
— А я разговариваю с тобой. Ты за кого нас принимаешь? За каких-нибудь безродных графов, которым можно приказать ползти на коленях только потому, что тебе сегодня надели корону? Мы из рода королей. Артур — внук Генриха Английского, сын Жоффруа Плантагенета и наследник герцогов Бретани. Его род ничуть не хуже твоего. Тебе предложили всего лишь подтвердить права, которые признавал наш отец. Подтвердишь хартии — получишь присягу. Не подтвердишь — Артур проживёт и без неё. А если очень хочется мериться коронами, так, может быть, однажды он сам станет королём. Тогда ещё посмотрим, кто перед кем будет стоять на коленях.
Артур медленно закрыл глаза.
Он любил свою жену. Иногда это требовало настоящего мужества.
Людовик побагровел.
— Королём? — переспросил он. — Кажется, одного английского престола твоему мужу уже не досталось. Сколько лет он ходил вокруг короны Ричарда, пока у того наконец не родился собственный сын? Теперь решил поискать другую?
Улыбка исчезла с лица Артура. Но Людовик уже не мог остановиться.
— А тебе, Мария, особенно смешно рассуждать о правах на корону. Ты лучше других должна помнить, сколько пришлось спорить церковникам, прежде чем детей Агнессы Меранской вообще согласились считать законными детьми нашего отца.
Мария побледнела. Людовик ударил именно туда, куда бить не следовало: не только по ней самой, но и по памяти её матери и по правам её родного брата Филиппа Юрпеля. Артур увидел выражение лица жены и понял, что ещё несколько секунд — и сегодняшний день войдёт в историю не только как коронация Людовика VIII.
Он шагнул вперёд.
— Достаточно.
Сказано это было негромко, но уже совсем не тем тоном, каким вассал разговаривает с сюзереном. Несколько мгновений Артур и Людовик смотрели друг на друга. Мария открыла рот, собираясь ответить, но муж немедленно взял её за руку.
— Мы уходим.
— Я ещё не закончила.
— Зато я закончил.
Артур повернулся к новому королю и коротко поклонился.
— Я признаю тебя королём Франции, Людовик. Когда ты ознакомишься с хартиями Бретани и подтвердишь права, которые признавал твой отец, мы закончим разговор о моём оммаже.
— Ты ставишь мне условия?
— Нет. Я предлагаю тебе узнать, чем именно ты теперь правишь.
На этот раз даже старый царедворец опустил голову, пряча выражение лица.
Артур развернулся и увёл жену.
Они успели пройти довольно далеко по коридору, прежде чем Мария выдернула руку.
— Зачем ты меня остановил?
— Потому что хотел покинуть Реймс верхом на лошади, а не связанным поперёк седла.
— Он оскорбил мою мать.
— Перед этим ты пригрозила ему короной.
— Я сказала правду.
— Какой именно короной ты собиралась меня наградить?
Мария на несколько мгновений задумалась.
— Найдём подходящую.
Артур посмотрел на неё и всё-таки рассмеялся.
Так закончился конфликт, которого формально даже не произошло. Артур присутствовал на коронации, признал Людовика VIII королём Франции, а Людовик не объявил герцога мятежником. Бретань по-прежнему оставалась связана с французской короной старыми феодальными обязательствами. Не произошло лишь одного маленького события: Артур Бретонский не принёс Людовику VIII вассальной присяги. Очень скоро выяснится, что эта формальность имеет гораздо большее значение, чем предполагали оба.
Свара на коронации Людовика VIII
Герцог, которого не должно было быть
Само присутствие Артура в Реймсе летом 1223 года было своеобразной насмешкой судьбы. Ему было тридцать шесть лет. У него была жена, трое детей, собственный двор, дружина, доходы и герцогство, которым он управлял. Он строил крепости, разбирал споры баронов, принимал иностранных послов и мог позволить себе разговаривать с только что коронованным французским королём почти как с равным. А ведь при немного другом развитии событий ничего этого могло не существовать.
Артур родился в 1187 году. Его отцом был Жоффруа Плантагенет, сын английского короля Генриха II, а матерью — Констанция Бретонская. Отца мальчик никогда не видел: Жоффруа умер ещё до его рождения. Но оставил сыну наследство, которое одновременно было величайшей удачей и смертельной опасностью. Артур принадлежал к Плантагенетам. Его дедом был Генрих II. Ричард Львиное Сердце и Иоанн приходились ему родными дядьями. По матери он наследовал права на Бретань. А поскольку у Ричарда долгое время не было детей, постепенно возникал вопрос, о котором вслух старались говорить осторожно: кто получит английскую корону после Львиного Сердца?
Одним из наиболее очевидных ответов был Артур.
Но прежде Ричарду самому предстояло вернуть эту корону.
Возвращение короля
В 1194 году Ричард вернулся в Англию и окончательно разрушил планы Иоанна. Попытка младшего брата воспользоваться отсутствием короля закончилась провалом: Ричард восстановил свою власть, а Иоанн был вынужден искать спасения вдали от английского двора. В дальнейшем его главной опорой стала Ирландия, где он скрывался и откуда ещё пытался вести собственную политическую игру, однако английской короны он больше никогда не получил. Тем самым исчезла и та цепочка событий, которая при другом развитии истории могла столкнуть Иоанна и юного Артура в смертельной борьбе.
Для семилетнего Артура возвращение Ричарда определило почти всю дальнейшую жизнь. Пока король оставался бездетным, мальчик постепенно превращался из просто племянника в возможного наследника. Сам Ричард не любил говорить о собственной смерти, но к вопросу престолонаследия относился серьёзно. Англия слишком дорого заплатила за годы смуты, чтобы однажды снова оказаться перед выбором между несколькими претендентами. Поэтому Артур всё чаще появлялся при английском дворе: сначала как ребёнок, затем как юноша, а потом уже как человек, которого некоторые бароны начинали рассматривать вполне серьёзно.
Он не жил в Лондоне постоянно — его домом оставалась Бретань, — но через Ла-Манш переправлялся неоднократно. Ричард заставлял племянника присутствовать на заседаниях совета, знакомил с баронами, показывал работу казначейства и заставлял слушать многочасовые разбирательства, которые Артуру казались совершенно не соответствующими величию королевской власти.
— Зачем мне три часа слушать спор о налогах с трёх деревень? — однажды не выдержал он.
— Потому что королевство состоит именно из таких деревень.
— Я думал, из рыцарей, замков и армий.
Ричард рассмеялся.
— Поэтому тебе особенно полезно слушать про деревни.
В другой раз Артур несколько часов наблюдал за спором двух землевладельцев, после чего признался:
— Если это и есть королевская власть, я начинаю меньше хотеть стать королём.
— Вот теперь, — ответил Ричард, — из тебя понемногу начинает получаться пригодный король.
Ингварь
Именно в Лондоне Артур познакомился с человеком, который впоследствии оказал на него едва ли не большее влияние, чем многие бретонские советники. Ингварь Ярославич был совершенно не похож на французских и бретонских владетелей, которых Артур видел с детства. Граф Нортумбрии говорил с заметным акцентом, носил непривычное имя, исповедовал другую ветвь христианства и обладал удивительной способностью спорить с Ричардом так, словно перед ним сидел не король Англии, а сосед, задолжавший несколько серебряных монет.
Поначалу Артур просто наблюдал за ним, потом начал задавать вопросы. Ингварь отвечал охотно — о Руси, войнах, торговле, море и, конечно, о православной вере. Особенно Артуру запомнились разговоры о богослужении. В Бретани он с детства слышал сразу несколько языков: знать преимущественно говорила по-французски, значительная часть простого населения сохраняла бретонскую речь, а церковь молилась на латыни. В землях Ингваря всё постепенно складывалось иначе.
— Значит, у вас священник может служить на языке крестьянина? — однажды спросил Артур.
— Если человек понимает молитву, он лучше понимает, зачем пришёл в храм.
— Наши епископы сказали бы, что это опасно.
— Ваши епископы много чего считают опасным.
Артур улыбнулся.
— Например, тебя?
— Особенно меня.
С годами их знакомство стало значительно ближе. Артур бывал в Англии неоднократно и почти каждый раз пересекался с Ингварем либо в Лондоне, либо при дворе Ричарда. Когда Артур был ребёнком, граф разговаривал с ним как со способным мальчиком. Когда юношей — как с возможным будущим королём. Когда Артур окончательно стал самостоятельным герцогом, они уже разговаривали почти на равных. Именно Ингварь первым заставил его всерьёз задуматься о странности христианского мира, в котором люди читают одно Евангелие и поклоняются одному Христу, но при этом готовы спорить до крови о том, какая церковь истинная.
Сам Артур православным не стал.
Но вопросы появились.
А Ингварь никогда не запрещал задавать вопросы.
Младший брат
С Олафом Ярославичем всё было иначе. Артур пересёкся с ним всего один раз, когда младший брат Ингваря ещё был молодым воином. Разговор получился коротким и почти ничего не значащим. Артур запомнил высокого, необычайно крепкого молодого человека, который выглядел так, словно чувствовал себя гораздо уютнее на поле боя, чем при королевском дворе. Олаф, вероятно, запомнил его как того самого бретонского мальчишку, которого Ричард рассматривал в качестве возможного наследника.
Спустя годы до Бретани иногда доходили рассказы об Олафе. О походах, битвах, длинных луках северян, степных всадниках и о том, что младший брат Ингваря постепенно превратился в одного из самых опасных воинов Британии. Но друзьями они не были и писем друг другу не отправляли. Поэтому, когда в 1223 году имя Олафа Ярославича снова появилось в жизни Артура, герцог смог вспомнить прежде всего огромного молодого воина, которого однажды видел в Лондоне.
Он ещё не знал, что следующая их встреча изменит судьбу Бретани.
Несостоявшийся король Англии
Пока Артур взрослел, вопрос наследования никуда не исчезал. У Ричарда не было сына, а значит, племянник оставался одним из наиболее вероятных кандидатов на английскую корону. Сам Ричард постепенно относился к этому всё серьёзнее: знакомил Артура с баронами, позволял присутствовать на совете, объяснял устройство управления, иногда даже отправлял ему спорные документы и требовал написать собственное решение, после чего возвращал бумаги с замечаниями.
Однажды Артур спросил прямо:
— Ты действительно собираешься оставить мне Англию?
Ричард долго смотрел на него.
— Если у меня не будет сына — возможно.
— Возможно?
— Если хочешь услышать обещание, его не будет.
— Почему?
— Потому что хороший король не обещает корону за двадцать лет до своей смерти.
Артур усмехнулся.
— Значит, мне ещё нужно заслужить её?
— Именно.
— А если не заслужу?
— Найду кого-нибудь умнее.
— Например, Иоанна?
Ричард несколько секунд молчал.
— Не настолько же я тебя не люблю.
Артур рассмеялся.
В те годы он действительно мог однажды стать королём Англии. Некоторые бароны воспринимали такую возможность вполне серьёзно, Ричард готовил его к власти, а сам Артур постепенно привыкал к мысли, что однажды Бретань может оказаться лишь одним из его владений.
Пока в 1202 году не родился Генрих.
Генрих
Артуру было пятнадцать, когда он получил известие о рождении сына Ричарда. Он несколько раз прочитал письмо и долго сидел молча, прекрасно понимая значение нескольких строк. В Англии появился прямой наследник — сын короля. Всё то будущее, к которому Артура столько лет понемногу готовили, исчезло в тот момент, когда новорождённый Генрих впервые закричал.
Через некоторое время Артур приехал в Лондон. Ричард сам позвал его поговорить, однако первым заговорил племянник.
— Значит, теперь у Англии есть наследник.
— Есть.
— И это не я.
— Нет.
Артур кивнул.
Ричард внимательно посмотрел на него.
— Ты боялся мне это сказать? — спросил Артур.
— Немного.
— Тогда зря. У меня есть Бретань.
Ричард улыбнулся.
— Хороший ответ.
— Я несколько лет слушал твои советы.
— И только сейчас начал понимать?
— Некоторые из них.
Ричард положил руку ему на плечо.
— Ты всё равно останешься моей семьёй.
— А я рассчитывал хотя бы на несколько замков.
— Наглец.
— Ты сам меня воспитывал.
На этом возможность Артура стать английским королём закончилась. Без войны, без ненависти и без попытки избавиться от ребёнка, занявшего место, которое когда-то предназначалось ему. Когда Артур впервые увидел маленького Генриха, тот едва умел держать голову. Трудно ненавидеть человека, которого помнишь таким.
Только Бретань
После рождения Генриха жизнь Артура в каком-то смысле стала проще. Исчезла неопределённость. Теперь он точно знал, какое государство ему предстоит строить. Бретань перестала быть для него наследственным владением, которое однажды может оказаться на окраине большого англо-бретонского королевства, и стала главным делом жизни. Связи с Англией при этом никуда не исчезли. Ричард оставался другом и старшим родственником, Ингварь — человеком, с которым Артур мог обсуждать то, о чём предпочитал не говорить с французскими епископами. Через бретонские гавани шла торговля с Англией, Нортумбрией и более далёкими землями.
Вместе с торговцами появились православные купцы и моряки. Сначала их было немного, потом стало больше, и однажды герцогу принесли прошение с просьбой разрешить устройство православного храма. Некоторые советники ожидали отказа, но Артур лишь несколько раз перечитал документ.
— Они собираются обращать бретонцев? — спросил он.
— Утверждают, что церковь нужна прежде всего для приезжих, ваша светлость.
— А если туда придёт бретонец?
Советник замялся.
— Полагаю, его не выгонят.
Артур вспомнил разговоры с Ингварем.
— Пусть строят.
— Ваша светлость…
— Я сказал: пусть строят.
Так в Бретани появилась небольшая православная церковь. Первоначально она обслуживала преимущественно купцов и моряков, но постепенно туда начали заходить местные жители. Артур несколько раз бывал там сам — не потому, что собирался менять веру, а из любопытства. Однажды он с удивлением услышал часть молитв по-бретонски и после службы подозвал священника.
— Кто разрешил?
Священник насторожился.
— Вы, ваша светлость.
— Я разрешил храм.
— А вы хотели запретить людям понимать молитву?
Артур некоторое время смотрел на него.
Потом рассмеялся.
— Теперь я понимаю, почему Ингварь так любит ваших священников.
Храм он не закрыл.
Герцог Бретани Артур I
Мария
Мария Французская была дочерью Филиппа II Августа и Агнессы Меранской. Их отношения с Артуром начались задолго до настоящего брака: ещё в 1202 году маленькую французскую принцессу обручили с бретонским герцогом. Тогда это был исключительно политический договор, призванный связать Артура с французской короной. Но обстоятельства изменились: Артур перестал рассматриваться как будущий король Англии, Ричард сохранил власть, а Бретань окончательно стала центром интересов самого Артура. Старое обручение оказалось удобно всем сторонам и со временем превратилось в настоящий брак.
А затем произошло то, чего дипломаты не записывают в соглашениях: Артур и Мария действительно полюбили друг друга. Правда, довольно быстро выяснилось, что жена герцога обладает характером, способным поставить в тупик даже опытного военачальника. Мария была умна, горда, вспыльчива, злопамятна и совершенно неспособна промолчать, если считала себя правой. Особенно сложными были отношения с собственной семьёй. Людовик приходился ей братом только по отцу — его матерью была Изабелла де Эно. Настоящим братом Мария считала Филиппа Юрпеля, с которым у неё были общие отец и мать, общее детство и память об Агнессе Меранской.
Людовика она не любила. С годами неприязнь лишь усиливалась. Однажды Мария совершенно спокойно сказала мужу:
— Если Людовик умрёт раньше Филиппа, всё ещё может измениться.
Артур оторвался от бумаг.
— Ты сейчас желаешь смерти королю Франции?
— Нет.
Он облегчённо вздохнул.
— Я желаю смерти Людовику. А следующим королём Франции может оказаться вполне достойный человек.
Артур медленно положил перо.
— Филипп?
Мария посмотрела на него совершенно невинно.
— Я этого не говорила.
— Конечно.
— Но ты сам подумал.
— Потому что женат на тебе достаточно долго.
Мария улыбнулась, а Артур благоразумно решил не продолжать разговор.
К этому времени у них уже было трое детей. В 1212 году родилась Констанция, названная в честь матери Артура. В 1214-м появился Жоффруа — будущий наследник герцогства, получивший имя погибшего отца Артура. В 1216 году родился второй сын, которого Артур назвал Ричардом. Мария не возражала: она прекрасно понимала, какое место покойный Львиное Сердце занимал в жизни её мужа.
Последняя встреча
Ричард умер в 1215 году. Артур приехал проститься с человеком, которого в детстве считал почти бессмертным. Они говорили недолго — о Бретани, Марии, детях, особенно о маленьком Жоффруа. Затем Ричард неожиданно сказал:
— Хорошо, что я не оставил тебе Англию.
Артур улыбнулся.
— Перед смертью решил окончательно меня оскорбить?
— Нет. Просто ты счастлив.
Артур не сразу нашёлся с ответом.
— Короли редко бывают счастливы, — продолжил Ричард.
— Ты жалеешь?
— О короне? Нет. О некоторых вещах, которые пришлось ради неё сделать, — иногда.
Они немного помолчали.
— Присмотри за Генрихом, — наконец сказал Ричард.
— У него есть люди получше меня.
— Возможно. Но ты помнишь его младенцем.
Артур усмехнулся.
— Это важное государственное качество?
— Очень. Когда он начнёт слишком много думать о собственном величии, расскажи ему, как он мочился на королевские пелёнки.
Артур рассмеялся. Это был последний раз, когда они разговаривали.
После смерти Ричарда корону получил Генрих. Никакого спора не возникло. Артур признал кузена, Генрих сохранил прежние отношения с Бретанью, а сам герцог навсегда запомнил человека, который когда-то мог сделать его королём Англии, но вместо этого помог ему стать хорошим герцогом Бретани.
Два брата Марии
В июле 1223 года умер Филипп Август. Мария действительно горевала: какими бы сложными ни были отношения внутри семьи, отца она любила. Но вместе с горем пришла политика. Людовик получил французскую корону. Филипп Юрпель остался всего лишь младшим сыном покойного короля, а для Марии — человеком, которому, по её мнению, эта корона подошла бы значительно лучше.
За несколько дней до поездки в Реймс Артур застал жену у окна.
— Думаешь об отце?
— О нём тоже.
— А ещё?
— О Филиппе.
Артур сразу понял.
— Не начинай.
— Я ничего не сказала.
— Именно поэтому мне страшно.
Мария повернулась к нему.
— Людовик будет плохим королём.
— Возможно.
— Филипп был бы лучше.
— Возможно.
— Ты сегодня удивительно со мной согласен.
— Потому что через несколько дней мне предстоит стоять рядом с Людовиком на его коронации, а я хотел бы до неё дожить.
Мария впервые за несколько дней улыбнулась.
Именно поэтому перепалка в Реймсе оказалась гораздо опаснее, чем мог понять посторонний наблюдатель. Когда Людовик напомнил Марии о спорах вокруг брака Агнессы Меранской, он оскорбил не просто сестру. Он ударил по памяти её матери и косвенно по правам Филиппа Юрпеля. А Мария подобного не забывала.
Требование короля
Письмо из Реймса пришло в Бретань через несколько дней после возвращения Артура. Королевский гонец сменил по дороге несколько лошадей и потому выглядел так, словно сам участвовал в небольшой войне: сапоги покрывала засохшая грязь, плащ пропах потом и дорожной пылью, а лицо осунулось от бессонных ночей. Однако футляр с грамотой он вёз бережно. На воске красовалась новая королевская печать Людовика VIII.
Артур приказал накормить гонца и только после этого вскрыл письмо.
Мария сидела напротив у окна и наблюдала за мужем. Она успела заметить, что с возрастом Артур научился читать неприятные письма почти без выражения. В юности его лицо выдавало всё: гнев, радость, удивление, раздражение. Теперь герцог мог дочитать до конца приказ, от которого хотелось схватиться за меч, аккуратно положить пергамент на стол и лишь после этого решить, стоит ли ругаться.
На этот раз он перечитал последние строки дважды.
— Ну? — не выдержала Мария.
Артур протянул ей письмо.
— Твой брат решил напомнить мне, что он король.
— Он напомнил тебе об этом ещё в Реймсе.
— Видимо, решил, что одного раза недостаточно.
Мария быстро пробежала глазами текст. Первые строки были выдержаны почти безупречно. Людовик сообщал о возникшем споре с английской короной относительно владений во Франции, напоминал о правах французского короля как сюзерена и объявлял о необходимости собрать силы для защиты королевских прав. Дальше вежливость постепенно исчезала. Герцогу Бретани предписывалось исполнить вассальный долг и предоставить королю людей для предстоящей кампании.
Мария подняла глаза.
— Сколько?
— Он предусмотрительно не написал.
— Значит, сколько захочет.
— Именно.
Она снова посмотрела на грамоту.
— А подтверждения бретонских хартий здесь, конечно, нет.
— Конечно.
— Оммаж ты ему не принёс.
— Не принёс.
— Он назвал тебя щенком.
Артур поморщился.
— Это, насколько я помню, в официальную грамоту не вошло.
— Жаль. Я бы сохранила её для детей.
Несколько мгновений они молчали. Шутить было легко, пока речь шла о характере Людовика. Значительно хуже становилось, когда за его характером обнаруживалась королевская власть. Филипп Август умер, и человек, с которым ещё недавно можно было спорить как с наследником престола, теперь распоряжался огромными силами Франции.
Артур подошёл к столу, где лежала карта. Бретань выступала далеко в Атлантику, почти отделённая от остальной Франции собственной географией. На востоке начинались земли, где старые феодальные права переплетались так тесно, что два хороших законника могли несколько дней доказывать совершенно противоположные вещи и оба ссылаться на подлинные грамоты. Бретань признавала верховенство французской короны, но никогда не была простой провинцией Франции. Её герцоги ревниво берегли свои обычаи, суды, права и привилегии.
И именно поэтому Артур отказался преклонить колено в Реймсе прежде, чем новый король подтвердит то, что признавали его предшественники.
Людовик ответил на это не подтверждением хартий.
Он прислал требование дать солдат.
— Формально он может это требовать, — произнёс Артур.
Мария посмотрела на него с раздражением.
— После того, что произошло в Реймсе?
— То, что мой сюзерен ведёт себя как осёл, ещё не обязательно освобождает меня от всех обязательств перед короной.
— Я рада, что ты наконец признал первую часть.
Артур усмехнулся, но почти сразу снова стал серьёзным.
— Всё сложнее. Я не принёс ему оммаж. Он не подтвердил наши права. Но старые отношения Бретани с французской короной от этого не исчезли за один день. Если я просто отвечу, что больше ничего ему не должен, половина французских законников назовёт меня мятежником.
— А вторая половина?
— Возьмёт с меня деньги и докажет, что мятежник Людовик.
Мария рассмеялась.
— Вот поэтому я и люблю право.
— Ты любишь право только тогда, когда оно позволяет тебе делать то, что ты уже решила сделать.
— А зачем ещё оно нужно?
Артур покачал головой. Он снова посмотрел на письмо.
За сухими строками королевской канцелярии скрывалась проблема куда серьёзнее старых хартий. Людовик собирался воевать с Англией. Следовательно, если герцог Бретонский выполнит приказ своего сюзерена, его люди могут оказаться в армии, которая пойдёт против Генриха.
Против сына Ричарда.
Артур медленно провёл пальцем по краю стола.
Когда-то Ричард сам показывал ему королевскую сокровищницу в Лондоне, объяснял, почему один барон опаснее сотни разбойников, учил слушать людей, которых не любишь, и смеялся, когда мальчишка Артур слишком серьёзно пытался рассуждать о государственных делах. До рождения Генриха Ричард не скрывал, что видел в племяннике возможного наследника. Потом родился собственный сын короля, и всё изменилось.
Для Артура — удивительно мало.
Он потерял корону, которой никогда не владел, зато сохранил человека, которого уважал.
А в 1215 году потерял уже его.
«Присмотри за Генрихом».
Последние слова Ричарда вдруг прозвучали в памяти так ясно, словно между тем разговором и сегодняшним днём не прошло восьми лет.
Мария смотрела на мужа и, кажется, поняла, о чём он думает.
— Ты не пойдёшь войной против Генриха.
Артур поднял голову.
— Решать мне.
— Разумеется.
Она сложила письмо и положила его на стол.
— Но если решишь неправильно, я вернусь и объясню ещё раз.
— Очень утешает.
— Я стараюсь быть хорошей женой.
— Получается устрашающе.
Мария улыбнулась, но затем её лицо стало серьёзным.
— Артур, он требует, чтобы ты помог ему воевать против сына Ричарда. После того как отказался даже выслушать тебя в Реймсе. После того как оскорбил тебя. После того как оскорбил меня. После того как оскорбил мою мать.
— Последнее тебя беспокоит больше всего.
— Конечно.
— Я так и думал.
Мария отвернулась к окну.
— И ещё он считает, что может приказать Бретани всё, что ему вздумается, просто потому, что несколько дней назад на него надели корону.
— Он действительно король Франции.
— А ты действительно герцог Бретани.
— Именно поэтому я пока не собираюсь делать глупостей.
— Каких именно?
Артур снова взял письмо.
— Ни одной из возможных.
Он подошёл к окну. За стенами герцогской резиденции продолжалась обычная жизнь. По дороге двигались телеги, где-то кричал торговец, над крышами поднимался дым, а дальше лежала страна, за которую Артур отвечал прежде всего. Не за гордость Людовика. Не за права Генриха на Пуату. Не за старую ненависть Марии к её единокровному брату. За Бретань.
Отказать Людовику означало приблизить открытый конфликт с французской короной.
Подчиниться означало послать бретонцев на войну, которую Артур не считал своей.
Но существовал ещё один вопрос, о котором в письме Людовика не было ни слова.
Что будет, если война сама придёт к границам Бретани?
Артур посмотрел на карту. Англия находилась за морем. Пуату — далеко на юге. Между ними лежали гавани, дороги, земли вассалов и владения людей, каждый из которых очень скоро должен был решить, насколько далеко простирается его верность.
Пока от него требовали только людей.
Пока.
— Что ты ему ответишь? — спросила Мария.
— Что получил его письмо.
Она обернулась.
— И всё?
— Пока всё.
— Людовик будет в ярости.
— Значит, впервые за последние дни ничего не изменится.
Мария подошла ближе.
— А потом?
Артур ещё раз посмотрел на королевскую печать.
— Потом посмотрим, кто и чего потребует от меня следующим.
Он положил письмо на стол.
Война между Людовиком и Генрихом ещё не стала войной Бретани. Артур не дал французскому королю ни одного воина, но и не отказал ему окончательно. Он не заключил союза с Англией и не обещал Генриху помощи. Между двумя сторонами пока оставалось узкое пространство, в котором герцог Бретонский надеялся сохранить и свои обязательства, и собственную свободу действий.
Оставалось только понять, позволят ли ему остальные сохранить это пространство.
Артур ещё не выбрал сторону.
Но очень скоро другие могли попытаться сделать этот выбор за него.
