Морской волк выходит на сушу. Часть 1. Последний путь Ингваря

Бамборо. Северная Англия. Графство Нортумбрия 1222 год

В нашем мире его, вероятно, никогда не звали бы Олафом. И уж совершенно точно он не стал бы графом Нортумбрии.

Он родился бы русским князем, одним из многочисленных потомков Владимира Мономаха, получил бы какой-нибудь стол, несколько раз потерял и вернул его, воевал бы то вместе с родственниками, то против них и всю жизнь разбирался бы в бесконечных спорах Рюриковичей. При удаче дожил бы до старости. При неудаче погиб бы в очередной междоусобице, сложил голову на Калке или спустя несколько лет встретил пришедших с востока монголов.

Но этот мир был немного иным.

Его отец, Ярослав Изяславич, правнук Владимира Мономаха, волею судьбы оказался за тысячи вёрст от Руси, на холодном берегу Британии. Здесь русский князь стал графом Нортумбрии. Вместе с ним пришли дружинники, священники, ремесленники, их жёны и дети. Они привезли с собой язык, обычаи и православную веру, которая первоначально казалась местным всего лишь верой чужеземцев, каким-то невероятным образом оказавшихся на самом краю западного мира.

Ярослав заложил основание. Строить пришлось его старшему сыну.

При Ингваре Ярославиче Нортумбрия стала одной из богатейших земель Британских островов. Бамборо, некогда бывший крепостью и небольшим поселением у её подножия, разросся в огромный город. Старые стены давно окружали лишь его сердце. За ними тянулись новые кварталы, торги, мастерские, склады, верфи и причалы. Город поглотил окрестные селения и вытянулся вдоль побережья, а его гавани принимали столько кораблей, что приезжий иногда с трудом верил рассказам о том, каким маленьким был Бамборо при Ярославе.

Отсюда нортумбрийские суда уходили в Скандинавию, к берегам Франции, на Русь и дальше, к портам Киевского царства. Здесь можно было услышать английскую, русскую, скандинавскую, французскую и гэльскую речь. Здесь же православие, некогда бывшее верой нескольких сотен пришельцев, стало верой значительной части населения.

Одной из причин его успеха было решение, которое казалось Кнуту настолько очевидным, что он искренне не понимал, почему остальные спорят с ним десятилетиями: человек должен понимать слова, с которыми обращается к Богу. Поэтому англичане молились по-английски, валлийцы по-валлийски, гэлы на своём языке. Священные книги переводили, переписывали и развозили по приходам. Православие переставало быть русской верой и постепенно становилось британским.

Олаф всего этого не создавал.

Для созидания в семье существовал Ингварь.

Олаф был нужен для другого.

Когда умер Ярослав, младшему сыну было пятнадцать. Отца он помнил обрывками: большие руки, седину в бороде, тяжёлую поступь, несколько разговоров, пару наказаний, казавшихся тогда чудовищно несправедливыми. Настоящим воспитателем, наставником и опорой Олафа стал старший брат.

Между ними лежали тридцать лет.

Когда Олаф учился держать меч, Ингварь уже командовал людьми. Когда младший впервые вышел в море без старших, Ингварь решал судьбы городов. Когда Олаф впервые влюбился, старший брат уже выдавал замуж собственных дочерей.

На Руси такая разница в возрасте вовсе не гарантировала любви между княжескими сыновьями. Брат был родственником, но одновременно мог оказаться ближайшим претендентом на твой стол. Сегодня князья вместе шли против дяди, завтра делили город, послезавтра целовали крест и мирились, потому что на горизонте появился двоюродный брат с дружиной.

С Ингварем и Олафом получилось иначе.

Олаф никогда не хотел Нортумбрию Ингваря. Ингварь никогда не видел в младшем брате соперника. Старший строил то, что младший защищал. Ингварь мог месяцами вести переговоры, пока противник сам не соглашался на условия, которые ещё недавно считал невозможными. Олаф после второго разговора начинал спрашивать, сколько у противника людей и с какой стороны удобнее подойти к его крепости.

Но главным оружием Олафа был даже не меч.

Море сделало его знаменитым.

Ещё молодым человеком он начал водить корабли против пиратов, превративших Северное море в собственное пастбище. Потом были настоящие морские походы, сражения у Мэна, высадки, перехваченные караваны и погони, продолжавшиеся до темноты. Олаф умел чувствовать море почти так же хорошо, как опытный всадник чувствует коня. Он знал, когда можно рискнуть парусом, где течение вынесет корабль, когда следует сближаться, а когда заставить противника самому идти против ветра. Купцы благословляли его имя, пираты проклинали.

Именно тогда появилось прозвище.

Морской волк

Сначала так называли его моряки. Потом купцы. Затем враги. Наконец прозвище добралось до дворов королей и стало известно лучше некоторых его титулов.

Самого Олафа такое устройство жизни вполне устраивало. У него было море. Были корабли. Были земли на другом берегу Северного моря и Шёваргсбю, выросший там, где ещё недавно стояли рыбацкие дома. Была шведская принцесса, которую он полюбил задолго до того, как кому-либо пришло в голову превратить их любовь в династический союз. Был сын Рюрик, которого шведские вельможи однажды уже попытались сделать королём, когда мальчику едва исполнилось пять.

А Нортумбрия принадлежала Ингварю.

Олаф, вероятно, был одним из немногих людей при дворе, которые никогда всерьёз не думали, что будет после него.

Зимой 1222 года задуматься пришлось.

Ингварь Ярославич умер от воспаления лёгких.

Ему было семьдесят два года.

Олафу — сорок два.

И впервые в жизни Морской волк остался без человека, который говорил ему, куда плыть.

***

Колокола Никольского собора начали звонить ещё до рассвета.

Бамборо просыпался под этот звон уже третий день. Он плыл над крышами огромного города, спускался к верфям и причалам, где моряки снимали шапки, услышав первые удары, уходил к дальним кварталам и растворялся над зимним морем.

Граф умер.

Гонцы уже разъехались во все стороны. Грамоты ушли в Йорк, Карлайл, Лондон, Шотландию. Корабли повезли известия на Мэн, в Уэльс и Коннахт.

Тело Ингваря перенесли из замка в кафедральный собор Святителя Николая Чудотворца.

Место его будущего погребения никто не обсуждал.

Под каменными плитами Никольского собора находилась родовая усыпальница. Там лежал Ярослав Изяславич. Там покоились люди его дома. И там рядом с отцом заранее было приготовлено место для старшего сына.

Лекари и люди, знавшие способы сохранения тела, сделали всё необходимое, потому что ждать предстояло долго. Кнут сразу объявил, что похороны состоятся лишь тогда, когда смогут прибыть дочери Ингваря. Особенно долго предстояло ждать Звениславу из Коннахта. Зимнее море могло задержать корабль на дни, а то и недели.

Олаф спорил.

Кнут не уступал.

— Три недели.

— Две.

— Три.

— Он уже умер, Кнут. Ему всё равно.

— Ему — да. Дочерям нет.

Олаф прошёлся по комнате.

— Вышеслава будет через несколько дней. Мальмфрида тоже.

— А Звенислава из Коннахта за несколько дней не доберётся.

— Если море будет хорошее…

— Зимой?

Олаф посмотрел на брата.

Кнут посмотрел в ответ.

— Три недели, — повторил патриарх.

— Ты всегда был упрямым.

— Нас трое таких.

— Уже двое.

Кнут ничего не ответил.

Олаф сразу пожалел, что сказал.

***

Ночью Никольский собор почти пустел.

Почти.

Возле гроба постоянно оставались священники. Горели свечи. Тихо читались молитвы.

Олаф приходил после полуночи, когда вокруг становилось достаточно тихо, чтобы никто ничего от него не хотел.

На четвёртую ночь его нашёл Боян Вышатич.

Боян был старше Олафа всего на три года, но иногда разговаривал с ним так, словно разница составляла все тридцать. Они знали друг друга слишком давно, чтобы соблюдать между собой большую часть церемоний. Менялись должности, титулы, земли. Одно оставалось неизменным.

Для Бояна Олаф всегда был князем.

— Княже.

Олаф не обернулся.

— Что?

— Тебя ищут.

— Кто?

— Все.

— Пусть перестанут.

— Не перестанут.

— Тогда зачем пришёл?

— Сказать, что тебя ищут.

Олаф повернулся.

— Сказал?

— Сказал.

— Иди.

Боян остался на месте.

— Что ещё?

— Ты ел?

Олаф нахмурился.

— Ел.

— Что?

— Боян…

— Значит, не ел.

Он достал завёрнутый в ткань хлеб.

Олаф посмотрел на него.

— Ты принёс еду в собор?

— Княже, если святитель Николай разгневается, скажу, что виноват я.

Олаф усмехнулся.

Впервые за несколько дней.

Он взял хлеб.

Некоторое время они стояли молча, глядя на закрытый гроб.

Боян ничего не спрашивал о погребении. Спрашивать было не о чем. Каждый человек в Бамборо знал, где лежит Ярослав и где будет лежать его сын.

— Три недели, — сказал Олаф.

— Знаю.

— Долго.

— Звенислава должна успеть.

— Знаю.

— Тогда зачем повторяешь?

Олаф пожал плечами.

— Не знаю.

Боян посмотрел на него.

— Княже…

— Не надо.

— Я ничего не собирался говорить.

— Вот и хорошо.

Так они и стояли.

Два стареющих воина возле гроба человека, который большую часть их жизни казался старым уже тогда, когда они сами были молодыми.

***

Смерть Ингваря не остановила город.

Это раздражало Олафа сильнее, чем он хотел признаться.

Корабли приходили и уходили. Пекари пекли хлеб. На верфях стучали молотки. Судьи разбирали тяжбы. Купцы спорили о цене шерсти. Из дальних владений спрашивали, сколько людей отправлять на похороны. В Бамборо прибывали всё новые гости, и требовалось где-то размещать их людей и лошадей.

Несколько торговцев решили воспользоваться огромным наплывом народа и придержали зерно, ожидая роста цены.

Вот это Олаф понял.

— Кто?

Боян назвал имена.

— Повесить.

— Княже.

— Что?

— Нет.

— Почему?

— Потому что Ингварь умер меньше недели назад, а ты уже хочешь украсить Бамборо купцами.

— Они наживаются на его похоронах.

— Отобрать зерно. Продать по прежней цене. Деньги вернуть им по закупочной стоимости. Прибыль отдать бедным.

Олаф подумал.

— А потом?

— Ничего.

— Даже не выпороть?

— Если тебе станет легче — можешь лично объяснить им, что будет в следующий раз.

Олаф улыбнулся.

— Вот это мне нравится.

У дверей их уже ждал один из управителей.

— Господин, граф приказал освободить несколько домов возле собора для прибывающих…

Олаф остановился.

— Какой граф?

Управитель растерялся.

— Вы, господин.

— Я не граф.

— Простите.

— За что?

Человек окончательно запутался.

— Дома освобождать?

— Освобождать.

— От чьего имени?

Олаф посмотрел в окно. Над крышами виднелся Никольский собор.

— От имени моего брата. Пока мы его не похоронили.

— Да, господин.

— И графом меня пока не называй.

Когда тот ушёл, Боян спросил:

— Долго собираешься приказывать от имени покойника?

— До похорон.

— А потом?

— А потом посмотрим.

Рюрик

Рюрику Олафовичу было одиннадцать лет, и смерть дяди он воспринимал совершенно иначе, чем взрослые.

Ингварь казался ему человеком, который существовал всегда.

Рюрик уже видел мёртвых. Для сына Морского волка это не было чем-то невозможным. На море погибали. В походах погибали. Иногда человек утром смеялся вместе со всеми, а вечером его уже отпевал священник.

Но те люди могли умереть.

Ингварь — нет.

Он был частью самого Бамборо, как крепость, собор или море.

Ингварь постоянно задавал вопросы. Иногда совершенно непонятно зачем.

Однажды спросил:

— Сколько людей нужно, чтобы удержать ворота?

Рюрик назвал число.

— Какие ворота?

— Ворота.

— Таких не бывает.

— Как это?

— Большие ворота или малые? Каменная башня или деревянная? Есть ров? Есть решётка? Сколько лучников наверху? Сколько людей идут против тебя?

Рюрик тогда разозлился.

— Ты сам спросил сколько!

— А ты сам ответил, не зная ничего.

После этого Ингварь заставил его начинать сначала.

Теперь спросить было некого.

Мать нашла Рюрика на стене.

— Замёрзнешь.

— Не замёрзну.

— Это у вас семейное?

— Что?

— Спорить с очевидным.

Она встала рядом.

— О чём думаешь?

Рюрик помолчал.

— Отец станет графом?

Мать посмотрела на него.

— Не знаю.

— Все говорят, что станет.

— Люди удивительно хорошо знают будущее, особенно чужое.

— А ты как думаешь?

Она некоторое время смотрела на море.

— Думаю, твой отец сейчас больше всего хочет, чтобы всё осталось как было.

— Но так уже не будет.

— Поэтому он и злится.

— Он не хочет быть графом?

— Сейчас — нет.

— Почему?

Она положила руку сыну на плечо.

— Потому что тогда придётся окончательно признать, что Ингварь не вернётся.

Рюрик подумал.

— Ты ему это говорила?

— Нет.

— Почему?

Она улыбнулась.

— Я люблю твоего отца и поэтому иногда умею вовремя молчать.

Три дочери

Первой прибыла Вышеслава.

Корабли с Мэна вошли в гавань под вечер. Олаф сам встретил племянницу. За ней сошёл на берег её муж, Олаф Годредарсон Чёрный, король Мэна.

Вышеслава подошла к дяде.

— Где отец?

— В Никольском.

Она кивнула.

— Я сразу туда.

Сделала несколько шагов, потом вернулась и обняла Олафа.

Он не ожидал этого.

— Он спрашивал о нас?

— Обо всех.

— Ругался?

— Постоянно.

— Значит, до конца оставался собой.

— Боялся только одного.

— Чего?

— Что Кнут запретит ему вставать.

Вышеслава тихо рассмеялась.

— А Кнут запретил?

— Конечно.

— И отец послушался?

— Конечно нет.

Второй прибыла Мальмфрида из Уэльса.

Она держалась спокойно до того мгновения, когда увидела старшую сестру. Потом королевы, княгини, матери и жёны исчезли, а остались две дочери, потерявшие отца.

Олаф вышел из комнаты.

Звениславу ждали дольше всех.

Море несколько дней было тяжёлым. Олаф ежедневно спускался к причалам, пока начальник гавани не научился отвечать ему без вопросов.

— Ещё нет, господин.

На следующий день:

— Нет.

На третий Олаф только появился.

— Нет.

— Я ничего не спросил.

— Знаю.

Боян хмыкнул:

— Княже, скоро он начнёт прятаться.

— Пусть сначала найдёт мне корабль.

Наконец Звенислава добралась до Бамборо.

После дороги она выглядела так, будто собиралась лично объявить войну Северному морю.

Через несколько часов все три дочери Ингваря сидели вместе.

Мальмфрида покачала головой:

— Отец умер и всё равно заставил нас троих ехать через пол-Британии.

Звенислава фыркнула:

— Я ехала дальше всех.

Вышеслава сказала:

— Зато на этот раз войны не будет.

Олаф поднял голову.

— Не говори этого.

— Почему?

— Бог услышит.

Мальмфрида засмеялась:

— Ты думаешь, Ему больше нечем заниматься?

— Надеюсь.

Два короля

Генрих II прибыл без обычной королевской пышности.

Ему было двадцать лет, но за последние семь лет он пережил больше, чем многие короли за всю жизнь. Смерть отца, заговор собственной матери, бегство из Лондона, гражданскую войну, возвращение короны.

Теперь умер человек, который после смерти Ричарда фактически заменил ему отца.

Олаф встретил Генриха во дворе.

Король спешился.

— Я не успел.

— Он знал, что ты едешь.

— Это не одно и то же.

— Нет.

Генрих некоторое время молчал.

— Я хочу к нему.

— Пойдём.

Через два дня прибыл Александр II.

Шотландскому королю было двадцать три. Семь лет назад он воевал с Ингварем, оказался пленником и потерял южные земли. Казалось бы, причин любить православную Нортумбрию у Александра не было.

Однако война изменила его совершенно не так, как ожидали.

Александр остался католиком.

Официально.

На деле даже Кнут не смог бы уверенно сказать, когда именно католический король Шотландии начал становиться православным человеком.

Сначала Александр задавал вопросы. Потом несколько раз появился на православной службе в Эдинбурге. Затем стал приезжать туда всё чаще. От Данфермлина путь был недолгим, и постепенно произошло странное: православные священники видели короля на своих богослужениях чаще, чем некоторые католические клирики на католических.

Александр слушал службу на понятном языке. Читал книги, которые ему передавали. Разговаривал со священниками.

Но перейти черту не решался.

Король Шотландии был католиком не только потому, что так верил. Католичество оставалось частью устройства его королевства. Открытый переход в православие мог вызвать сопротивление знати, духовенства и дать повод противникам обвинить его в том, что после поражения он стал человеком Нортумбрии.

Кнут всё это прекрасно знал.

В Нортумбрии не существовало того огромного Тайного приказа, который собирал сведения для государей Киевского царства. Однако патриарху он был почти не нужен.

У Кнута имелись священники.

Приходской священник знал, кто женился, кто умер, кто поссорился с соседом, какой барон неожиданно начал собирать людей, какой купец разорился, кто приехал из соседней земли и о чём рассказывал. Кнут требовал от духовенства регулярно писать ему. Часть этих сведений попадала в церковные летописи. Часть — в его личные записи. Часть он просто запоминал.

Особенно хорошо он знал православные земли Англии, Нортумбрии, Йорка и юга бывшей Шотландии.

Но и за их пределами у патриарха было удивительно много глаз и ушей.

Поэтому о поездках Александра в Эдинбург Кнут знал давно.

На похоронах Ингвара произошло другое.

Генрих и Александр впервые по-настоящему разговорились.

Один был двадцатилетним королём Англии, другой — двадцатитрёхлетним королём Шотландии. Оба получили короны мальчиками. Оба слишком долго жили рядом с людьми значительно старше и сильнее себя. Оба теперь хоронили одного из последних представителей поколения, которое определяло их мир.

Через несколько часов они уже спорили о лошадях.

Олаф наблюдал за ними.

Боян подошёл сзади.

— Княже.

— Что?

— Кажется, подружились.

— Короли не дружат.

— Почему?

Олаф задумался.

— Не знаю. Ингварь так говорил.

— А Ингварь дружил с Ричардом.

— Поэтому я никогда не понимал половину его правил.

Просьба Александра

На следующий день Александр нашёл Кнута в помещении при Никольском соборе.

Патриарх разбирал письма.

На груди висел старый деревянный крест.

У Ингваря был такой же. Оба когда-то сделали из одного куска дерева.

— Владыка.

— Государь.

— Мне нужна твоя помощь.

— Если опять из-за границы, иди к Олафу.

— Не из-за границы.

Кнут отложил письмо.

— Тогда говори.

Александр сел.

— В Данфермлине нужна православная церковь.

Кнут долго смотрел на него.

— Тебе?

— Нет.

— Хорошо.

Александр поморщился.

— Ты даже не спросишь почему?

— Я знаю почему.

— Конечно.

— Православных там становится больше. Купцы, ремесленники, несколько семей. Ваш священник приезжает нерегулярно. Служат по домам.

Александр покачал головой.

— Иногда мне кажется, что у тебя по священнику в каждой кладовой.

— В кладовой священник бесполезен. Там лучше держать зерно.

Король улыбнулся.

— Я не могу построить им храм сам.

— Знаю.

— Если католический король Шотландии начнёт за свои деньги возводить православную церковь возле собственной резиденции, вопросов будет слишком много.

— Особенно учитывая, как часто этот католический король ездит молиться в Эдинбург.

Александр посмотрел на него.

— И об этом знаешь.

— Я знаю даже, когда ты последний раз там был.

— Не хочу спрашивать.

— Правильно.

Александр наклонился вперёд.

— Построй её ты.

Кнут молчал.

— Землю можно приобрести через православную общину, — продолжил Александр. — Деньги даст церковь. Я не буду мешать. Разрешение получат как обычный приход.

— А если спросят твоё мнение?

— Скажу, что мои подданные имеют право молиться своему Богу.

— Нашему Богу.

Александр поднял глаза.

Кнут смотрел прямо на него.

Наступила пауза.

— Ты уже решил? — спросил патриарх.

Александр не стал притворяться, что не понял.

— В душе?

— Другого решения сначала и не бывает.

Король долго молчал.

— Наверное, да.

— Наверное?

— Я верю так, как вы.

— Но остаёшься католиком.

— Я остаюсь королём Шотландии.

Кнут кивнул.

Он не спорил.

— Если я перейду сейчас, половина страны скажет, что меня заставил Ингварь после поражения. Другая половина решит, что следующим утром сюда придёт Олаф и потребует ещё земли. Епископы…

— Знаю.

— Тогда зачем спрашивал?

— Хотел услышать, понимаешь ли это ты.

Александр усмехнулся.

— И?

— Понимаешь.

— Построишь церковь?

— Построю.

— Спасибо.

Александр уже поднялся, когда Кнут сказал:

— Не торопись с остальным.

— Я и не тороплюсь.

— Вижу.

— Это плохо?

— Нет. Вера, которую приходится скрывать, иногда оказывается крепче той, которую носят напоказ.

Александр ушёл.

Кнут вернулся к письмам.

Теперь среди дел Британского патриархата появилась ещё одна строка.

Данфермлин.

Три недели

За время ожидания мастера успели закончить то, что в обычных обстоятельствах потребовало бы значительно больше времени.

Камень подготовили заранее для других работ, но теперь всё лучшее отдали гробнице Ингваря. Каменотёсы и резчики трудились почти без отдыха.

Над могилой Ярослава уже находилась старая каменная крышка.

Рядом появилась новая — белая, мраморная.

На ней лежал Ингварь.

Не настоящий.

Каменный.

Мастер изобразил его не дряхлым стариком последних дней, но и не юношей. Ингварь лежал в длинном одеянии, с мечом у бедра, сложив руки на груди. Лицо попытались сделать похожим настолько, насколько позволял камень. Возле головы были вырезаны знаки его рода и достоинства.

Олаф пришёл посмотреть работу накануне похорон.

Долго ходил вокруг.

Мастер стоял рядом, ожидая приговора.

— Нос не такой.

Мастер побледнел.

Боян вздохнул:

— Княже.

— Что?

— Три недели человек почти не спал, а ты нашёл нос.

Олаф снова посмотрел на каменное лицо.

— У Ингваря был сломан.

— Здесь тоже.

— Не так.

Мастер уже собирался что-то сказать.

Боян опередил:

— Не трогай.

— Почему?

— Потому что если сейчас начнёшь исправлять, завтра будем хоронить без крышки.

Олаф помолчал.

— Ладно.

Прошёл несколько шагов.

Обернулся.

— Но нос всё равно не такой.

Последний путь

В день похорон Бамборо не вместил всех приехавших.

Люди заполнили улицы вокруг Никольского собора. Стояли возле стен, на площадях, у дорог. Городской торг закрылся. На кораблях в гавани приспустили флаги.

Внутри собора собралась половина политического мира Британии.

Генрих II Английский.

Александр II Шотландский.

Король Мэна Олаф Чёрный.

Представители Уэльса и Коннахта.

Бароны Нортумбрии и Йорка.

Русские боярские роды, английская знать, клобукские сотники, командиры дружин.

Три дочери Ингваря стояли рядом.

Вышеслава.

Мальмфрида.

Звенислава.

Рядом с матерью стоял одиннадцатилетний Рюрик.

Олаф — впереди.

Кнут служил.

И именно во время службы Олаф наконец понял, что Ингваря действительно больше нет.

Не тогда, когда брат перестал дышать.

Не тогда, когда лекари отошли от постели.

Не тогда, когда зазвонили колокола.

Теперь.

Потому что Кнут произносил над ним слова, которые произносили только над умершими.

После службы гроб перенесли в родовую усыпальницу.

Его поставили рядом с отцом.

Ярослав Изяславич.

Ингварь Ярославич.

Два поколения людей, благодаря которым русская дружина, когда-то высадившаяся на чужом берегу, превратилась в нортумбрийскую династию.

Каменщики начали закрывать гробницу.

Олаф смотрел молча.

Камень лёг на место. Раствор заполнил швы. Последней установили тяжёлую мраморную крышку с лежащим Ингварем.

Живой Ингварь никогда не умел лежать спокойно.

Каменный наконец лежал.

Кнут встал рядом с Олафом.

— Всё.

Олаф посмотрел на изображение брата.

— Теперь точно не поспорит.

— Не надейся.

Олаф повернул голову.

Кнут едва заметно улыбался.

— Он оставил достаточно людей, которые будут спорить вместо него.

— Ты первый.

— Я старший.

Олаф хотел возразить.

Потом вспомнил.

Теперь действительно старший.

Из трёх братьев осталось двое.

Двадцать один

Совет собрался на следующий день.

И это уже был не прежний совет Нортумбрии.

За последние годы владения Ингваря изменились. Йорк стал наследственным графством его дома, и йоркская знать теперь не могла оставаться в стороне от решения вопроса о том, кто унаследует власть.

Но и позволить Йорку просто задавить числом старую нортумбрийскую знать никто не собирался.

Поэтому право заседать получили не все.

Одиннадцать представителей Нортумбрии.

Десять представителей Йорка.

Из десяти йоркцев пятеро были клобуками — потомками тех воинов, которых Ингварь расселил на новых землях после войны. Они уже имели поместья, людей и обязанности перед графом и постепенно становились частью местной аристократии, хотя старые английские бароны всё ещё иногда смотрели на них как на пришельцев.

Всего двадцать один голос.

Нортумбрия сохраняла преимущество в один.

Это было сделано намеренно.

Олаф, услышав устройство совета, сказал только:

— Ингварь?

Кнут ответил:

— Конечно.

— Даже после смерти ухитрился.

— Он всё это утвердил раньше.

— Зачем?

— Потому что знал, что когда-нибудь умрёт.

— Мог бы предупредить.

Кнут посмотрел на него.

— Тебя?

— Да.

— И что бы ты сделал?

Олаф подумал.

— Ушёл в море.

— Поэтому и не предупредил.

Первой в зал вошла Вышеслава.

Потому что по закону именно она была наследницей.

Женщина могла наследовать в Англии. Никому в голову не приходило отрицать её право лишь потому, что она женщина.

Проблема была в другом.

Вышеслава была королевой Мэна.

Мальмфрида связана с Уэльсом.

Звенислава — с Коннахтом.

Их дети принадлежали уже к другим правящим домам.

Олаф жил здесь.

Командовал здесь.

Последние годы, пока Ингварь помогал Генриху управлять Англией, именно младший брат всё чаще занимался делами Нортумбрии и Йорка.

Когда Боян пришёл за ним, Олаф сидел во дворе.

— Княже.

— Нет.

— Я ничего не сказал.

— Знаю, что скажешь.

— Тогда сэкономим время.

— Не пойду.

— Пойдёшь.

— Почему?

— Потому что двадцать один барон, три твои племянницы, король Англии и патриарх ждут только тебя.

— Пусть начинают.

— Без тебя?

— Да.

Боян пожал плечами.

— Хорошо.

И развернулся.

Олаф удивился.

— Ты куда?

— Скажу, что князь испугался.

— Боян.

Тот продолжал идти.

— Боян!

Воевода остановился.

— Что, княже?

— Я тебя когда-нибудь убью.

— Но не сегодня. Сегодня у тебя совет.

Олаф встал.

Перед лицом Бога

Вышеслава отказалась первой.

Но это не могло быть простой семейной договорённостью.

Речь шла не только о ней. Отказываясь от наследства, дочери Ингваря затрагивали права своих потомков. Такая клятва должна была быть произнесена публично и удостоверена церковью.

Кнут стоял перед крестом и Евангелием.

Вышеслава положила руку на книгу.

Её голос не дрогнул.

Она подтверждала, что отказывается от наследования Нортумбрии и Йорка добровольно, без принуждения, перед людьми и перед Богом.

Кнут спросил:

— Тебя принуждали?

— Нет.

— Тебе угрожали?

Вышеслава посмотрела на Олафа.

— Только дядя своим видом.

По залу прошёл смех.

— Это не считается, — сухо сказал Кнут.

— Тогда нет.

— Ты понимаешь, от чего отказываешься?

— Да.

— И подтверждаешь это перед Богом?

— Подтверждаю.

После неё подошла Мальмфрида.

Потом Звенислава.

Каждое отречение Кнут удостоверил как глава Британской церкви. Писцы занесли слова в грамоты. Свидетели подтвердили их.

Только после этого заговорили бароны.

Спор оказался коротким.

Олаф ожидал худшего.

Двадцать один человек проголосовал.

Решение оказалось почти единодушным.

Олаф Ярославич становился графом Нортумбрии и Йорка.

В сорок два года.

Без битвы.

Без морского сражения.

Без единого убитого человека.

Олаф выглядел так, словно именно это обстоятельство беспокоило его больше всего.

Новый герб

Но Кнут приготовил ещё одну неожиданность.

Старые земли Ингваря изменились, объяснил патриарх. Нортумбрия и Йорк теперь составляли единое наследственное владение одного дома. Продолжать пользоваться знаком, говорившим только о старой Нортумбрии, означало делать вид, что ничего не произошло.

Олаф спорить не хотел.

Кнут всё равно заставил.

Новый щит вынесли перед собравшимися.

Он был разделён на четыре части.

В двух находился золотой орёл Бамборо, стоящий над чёрной скалой и держащий стрелу. На груди орла помещался родовой знак, напоминавший о происхождении династии с Руси.

В двух других находилась белая Йоркская роза, соединённая с крестом.

Бамборо и Йорк.

Старое и новое.

Русское происхождение династии и английская земля, которой она теперь правила.

Олаф долго смотрел.

— Это ты придумал?

— Не один.

— Зачем четыре части?

— Чтобы даже ты понял.

Олаф повернулся к брату.

— Я могу ещё отказаться?

— Уже поздно.

— Жаль.

Кнут кивнул на герб.

— Теперь это знак не Ингваря. И не твой.

— А чей?

— Земли.

Олаф снова посмотрел на щит.

Вот это он понял.

— Тогда пусть будет.

Морской волк над Бамборо

Когда совет закончился, на главной башне начали менять знамя.

Внизу собрались люди.

Новый герб Нортумбрии и Йорка впервые был показан городу.

Но над Бамборо подняли ещё одно знамя.

То, которое моряки знали много лет.

Знамя Морского волка

Оно ходило с Олафом по Северному морю задолго до того, как он стал графом. Его видели пираты, пытавшиеся уйти от нортумбрийских кораблей. Его узнавали купцы, когда из тумана появлялись корабли Олафа. Под ним выигрывали морские сражения.

Теперь ветер расправил его над сушей.

Рюрик стоял рядом с матерью и смотрел вверх.

— Раньше оно было на корабле.

— Да.

— Теперь здесь.

Мать посмотрела в сторону Олафа.

— Теперь здесь.

Сам новый граф стоял несколько дальше.

Он смотрел не на знамя.

На море.

Боян подошёл.

— Княже.

— Что?

— Тебя ждут.

Олаф вздохнул.

— Кто на этот раз?

— Мельники.

— Что им нужно?

— Вода.

— У них мельница.

— Поэтому и нужна.

— А я зачем?

— Они спорят, кому принадлежит запруда.

Олаф закрыл глаза.

— Боян.

— Да, княже?

— У нас точно нигде нет войны?

— Пока нет.

— Пираты?

— После тебя мало осталось.

— Мятеж?

— Тоже нет.

— Хоть разбойники?

— Поймают без тебя.

Олаф посмотрел на друга.

— Тогда что мне делать?

Боян протянул ему грамоту.

— Править.

Олаф взял её так, словно Боян протягивал ему дохлую крысу.

Они вошли в комнату Ингваря.

Теперь она принадлежала Олафу.

Это нравилось ему меньше всего.

Он сел в кресло брата.

Перед ним уже лежали грамоты.

Наследство.

Спор двух монастырей.

Пошлины.

Запруда.

Жалоба на барона.

Ремонт дороги.

Олаф перебрал их.

— Боян.

— Да, княже?

— Кажется, я совершил ошибку.

— Какую?

Олаф обвёл рукой комнату.

— Вот эту.

Боян посмотрел на него.

— Поздно.

За окном ударил колокол Никольского собора.

Над башней Бамборо билось на ветру знамя, которое прежде видели главным образом с палуб кораблей.

Олаф взял первую грамоту.

На этот раз начал читать.

Морской волк вышел на сушу.