Подготовка к войне
Бамборо. Август 1223 года
Война ещё не началась, но Бамборо уже жил так, словно французская армия стояла где-нибудь за ближайшим холмом.
Весь август Олаф почти не появлялся дома раньше темноты. Генрих занимался тем же самым на юге, поручив значительную часть практической работы Вильяму Маршалу-младшему, графу Пембруку. Но если английскому королю приходилось собирать людей по огромному королевству, договариваться с баронами и ждать, пока отряды доберутся до Лондона, то в Нортумбрии всё происходило значительно быстрее. Приказ графа был разослан по городам, свободным общинам и владениям вассалов, и уже через несколько недель к Бамборо начали сходиться люди.
С людьми проблем почти не оказалось.
Проблемы начались со всем остальным.
Один дружинник являлся с хорошим конём, отличным мечом и кольчугой, на которой обнаруживались две прорехи размером с ладонь. Другой привозил прекрасную кольчугу, но выяснялось, что шлем после последней войны треснул возле наносника. Третий был полностью готов к походу, зато его конь хромал. У лучников всё было ещё хуже. Людей набрали три тысячи, луки у большинства имелись, но далеко не все годились для настоящей кампании. Где-то дерево повело от сырости, где-то обнаруживалась трещина, где-то тетива уже держалась исключительно на молитвах хозяина. Старые луки отправляли мастерам, безнадёжные браковали, а со складов выдавали новые.
Но настоящей головной болью оказались стрелы.
Олаф довольно быстро понял простую арифметику, которую раньше предпочитал оставлять оружейникам. Три тысячи лучников могли за несколько минут выпустить столько стрел, сколько небольшая мастерская изготовляла неделями. Даже если каждый человек отправлялся в поход всего с несколькими десятками стрел при себе, нужны были десятки и десятки тысяч. А ведь запас требовался ещё в обозе, часть стрел неизбежно ломалась при перевозке, часть терялась на учениях, часть отсыревала, часть оказывалась негодной уже при приёмке.
Поэтому весь август Нортумбрия делала стрелы.
В окрестных лесах заготавливали подходящую древесину. Особенно ценился прямослойный ясень, из которого получались тяжёлые и прочные военные древки, но в дело шёл и хорошо высушенный тополь. Причём срубить дерево было лишь началом. Ствол распускали на длинные заготовки, внимательно следя за направлением волокон, затем древесину сушили и только после этого передавали мастерам. Плохо высушенное древко могло повести уже через несколько дней, а сучок или косой слой превращал стрелу в лотерею: одна летела туда, куда её послал лучник, другая — куда пожелал Господь.
Отдельные мастерские занимались наконечниками. Кузнецы работали от рассвета до поздней ночи. Железные прутья раскаляли, оттягивали, формировали боевую часть, сворачивали втулку под древко. Наконечники сортировали по назначению и размеру. Олаф быстро обнаружил, что слова «наконечник для стрелы» для мастера означают примерно то же самое, что для воина слова «оружие для войны»: слишком многое зависело от того, кого и на какой дистанции собирались убивать.
Ещё одна армия трудилась над оперением. По деревням скупали подходящие гусиные перья. Их очищали, сортировали, разделяли по размеру и стороне крыла. Флетчеры ругались, когда им привозили всё подряд, потому что хорошая стрела требовала одинакового оперения. Перья подрезали, приклеивали к древку и дополнительно обматывали тонкой нитью. В сыром морском климате одной надежды на клей было мало.
Понадобились воск, нити, клей, уголь, железо, древесина, кожа для колчанов, бочки для перевозки готовых стрел и ещё десятки вещей, о существовании которых граф Нортумбрии прежде предпочитал не задумываться.
Теперь приходилось.
Олаф ездил из мастерской в мастерскую, заглядывал в кузницы, на склады и в сушильни, спрашивал, сколько уже изготовлено древков, сколько находится в работе, сколько наконечников принято вчера и сколько кузнецы обещают дать завтра. Первые несколько дней мастера отвечали ему осторожно, как человеку, который всё равно ничего не понимает. Через неделю выяснилось, что граф запоминает цифры. Ещё через несколько дней — что он способен вернуться к разговору недельной давности и спросить, куда исчезли обещанные две тысячи наконечников.
После этого ему начали отвечать значительно точнее.
И почти всё это время за ним ходил Рюрик.
Сыну Олафа исполнилось двенадцать лет, и он уже тренировался вместе с младшими дружинниками, хотя до настоящего воина ему было ещё далеко. Рюрик был высоким для своего возраста, жилистым и совершенно убеждённым, что способен делать всё то же самое, что взрослые, если взрослые перестанут ему мешать. В свободное от занятий время он старался сопровождать отца повсюду.
Первые дни это раздражало Олафа.
— Рюрик.
— Да, отец?
— Почему ты здесь?
— Смотрю.
— Я вижу. Почему ты смотришь именно здесь?
— Потому что ты здесь.
— Иди тренироваться.
— Я уже тренировался.
— Тогда тренируйся ещё.
Рюрик уходил.
На следующий день появлялся снова.
После третьего или четвёртого такого разговора жена Олафа спросила за ужином, почему он постоянно прогоняет сына.
— Потому что он мешается под ногами.
— Он задаёт вопросы?
— Постоянно.
— Значит, слушает.
— Постоянно.
— Тогда в чём проблема?
Олаф хотел ответить, но обнаружил, что хорошего ответа у него нет.
Жена положила ему ещё кусок хлеба.
— Ты собираешь десять тысяч человек. Когда-нибудь собирать их придётся ему.
— До этого ещё далеко.
— Тем лучше. У него есть время научиться.
Олаф некоторое время жевал молча.
— Ты опять права.
— Знаю.
— Иногда можно хотя бы делать вид, что сомневаешься.
— Зачем?
После этого Рюрика перестали прогонять.
Через несколько дней Олаф привёл его в одну из крупнейших мастерских флетчера возле Бамборо. Здесь пахло стружкой, клеем, воском и перьями. Вдоль стены лежали связанные в пучки заготовки. На длинном столе несколько подмастерьев выпрямляли и шлифовали древки, дальше женщины сортировали гусиные перья, а в самом конце помещения пожилой мастер проверял готовые стрелы.
Он брал каждую, смотрел вдоль древка, несколько раз прокатывал между пальцами и откладывал либо направо, либо налево.
Олаф некоторое время наблюдал.
— Сколько?
Мастер даже не поднял головы.
— Хороших?
— Всех.
— Всех много. Хороших меньше.
— Я поэтому и спрашиваю.
Тот наконец посмотрел на графа.
— К вечеру будет семь сотен.
— Ты обещал восемь.
— Обещал до того, как мне привезли вот это.
Он взял со стола длинное древко и протянул Олафу.
— Что с ним?
— Посмотрите.
Олаф посмотрел.
Древко казалось совершенно прямым.
— Ничего.
Мастер протянул руку.
— А теперь дайте молодому господину.
Рюрик с удовольствием принял стрелу.
— Что с ней? — спросил Олаф.
— Покрути, — сказал мастер.
Рюрик покрутил древко между ладонями и тоже пожал плечами.
Мастер вздохнул, забрал его, положил на ровную доску и прокатил.
Середина едва заметно подпрыгнула.
— Кривое, — понял Рюрик.
— Кривое.
— Но совсем немного.
Мастер посмотрел на него.
— На столе — немного. На двухстах шагах — достаточно.
Он отбросил заготовку в сторону.
Олаф нахмурился.
— Сколько таких?
— Из последней партии почти каждое шестое.
— Почему?
— Дерево сушили слишком быстро. Я говорил.
Олаф повернулся к человеку, отвечавшему за поставки.
Тот мгновенно заинтересовался стеной.
— Кто сушил?
— Господин…
— Я спросил имя.
Имя нашлось.
— Деньги за брак вычесть из следующей поставки. Если повторится — нового поставщика.
Мастер впервые улыбнулся.
Рюрик тем временем рассматривал готовые стрелы.
— Почему эти тяжелее?
— Потому что для тяжёлых луков, — ответил мастер. — Древко толще. Наконечник тяжелее.
— А эта?
— Не трогай наконечник.
Рюрик убрал палец.
— Почему?
— Потому что он острый.
— Я знаю.
— Тогда зачем трогаешь?
Олаф рассмеялся.
— Хороший вопрос.
Рюрик сделал вид, что не услышал.
Мастер взял две стрелы и протянул их мальчику.
— Смотри. Они кажутся одинаковыми?
— Да.
— А теперь возьми обе за середину.
Рюрик взял.
— Эта тяжелее.
— Именно. А лучник должен знать, чем стреляет. Если дать ему вперемешку лёгкие и тяжёлые стрелы, они полетят по-разному. Поэтому мы стараемся собирать их в партии. Одинаковое древко, одинаковый наконечник, одинаковое оперение.
Олаф задумчиво посмотрел на длинные ряды стрел.
— Значит, мне недостаточно знать, сколько их изготовлено.
Мастер усмехнулся.
— Наконец-то.
В мастерской стало тихо.
Поставщик древесины побледнел.
Рюрик зажал рот рукой.
Олаф медленно повернулся к мастеру.
Тот, кажется, только теперь понял, кому именно сказал «наконец-то».
Несколько мгновений граф смотрел на него, а потом расхохотался.
— Ладно. Что ещё я должен знать?
После этого они провели там почти два часа.
Мастер показывал Олафу и Рюрику, как проверяют древко, почему нельзя ставить на одну стрелу перья с разных крыльев, как закрепляется наконечник, каким образом подрезается оперение и почему готовые стрелы нельзя просто свалить кучей в сыром складе. Рюрик задавал вдвое больше вопросов, чем отец, и к концу разговора уже пытался самостоятельно отличать хороший шафт от плохого.
Когда они вышли наружу, Олаф спросил:
— Ну?
— Что?
— Что ты сегодня узнал?
Рюрик задумался.
— Что война начинается не с битвы.
Олаф посмотрел на сына с неожиданным одобрением.
— Хорошо.
Рюрик улыбнулся.
— И что мастер стрел не боится графа.
— Это мы ещё проверим.
Из дверей мастерской донеслось:
— Я всё слышу!
Олаф снова рассмеялся.
Тем временем у стен Бамборо вырос целый город из полотна, дерева и дыма. Здесь расположилась большая часть собранной десятитысячной армии. Богатые бояре, английские бароны и наиболее знатные дружинники снимали комнаты в городе или размещались в домах знакомых. Простым воинам оставались палатки.
Лагерь жил собственной жизнью. Между рядами палаток продавали хлеб, сыр, пиво, дешёвое вино, сушёную рыбу и всё, что предприимчивые жители окрестностей сумели привезти к армии. Кузнецы подковывали коней. Кто-то точил меч. Кто-то латал сапог. Кто-то проигрывал жалованье в кости раньше, чем успевал получить его полностью. По вечерам над лагерем поднимался дым тысяч костров, слышались песни на нескольких языках, ругань, смех и лошадиное ржание.
На третий день пришлось выкопать новые отхожие ямы.
На четвёртый Олаф приказал перенести их дальше от ручья.
На пятый поймали двух торговцев, разбавлявших пиво водой.
Олаф велел вылить их товар на землю.
Воины возмутились сильнее, чем торговцы.
К концу августа армия была собрана.
Теперь оставалось решить, куда её отправлять.
Военный совет
Лондон. Сентябрь 1223 года
В начале сентября Олаф оставил основные силы возле Бамборо и отправился на юг с небольшой свитой. Рюрика на этот раз он с собой не взял, чем сын был глубоко оскорблён.
— Я был на всех приготовлениях.
— Именно.
— Тогда почему нельзя на совет?
— Потому что тебе двенадцать.
— Через несколько месяцев будет тринадцать.
— Французам об этом обязательно сообщим.
Рюрик насупился.
— Когда вернёшься?
— Когда решим, как выиграть войну.
— А если не решите?
Олаф уже садился на коня.
— Тогда придётся импровизировать.
Под Лондоном тоже возник военный лагерь, хотя пока значительно уступавший Бамборо. Английская армия собиралась медленнее. Отряды продолжали подходить, бароны присылали сведения о численности своих людей, обозы двигались по дорогам к столице. Вильям Маршал обещал, что войско будет, но постоянно напоминал Генриху: Англия велика, а человек пешком идёт значительно медленнее королевского приказа.
Совет собрали в Тауэре.
За массивным столом находились Генрих, Олаф, патриарх Кнут, Вильям Маршал, Боян Вышатич и Арслан — командир двух тысяч чёрных клобуков, предназначенных для французского похода.
На столе лежала большая карта западной Франции.
Первым говорил Кнут.
За последние годы вокруг Британского патриархата возникла сеть людей, которую сам Кнут упорно отказывался называть разведкой. Купцы, монахи, священники, корабельщики, паломники, православные общины французских городов, люди при дворах и просто те, кому нравилось разговаривать больше, чем следовало, регулярно присылали в Линдисфарн сведения. Кнут собирал их, сравнивал и передавал то, что считал важным.
Олаф однажды заметил, что брат создал лучшую разведку на островах.
Кнут ответил, что Церковь просто интересуется жизнью своей паствы.
После этого Олаф начал называть шпионов Кнута «особенно любознательной паствой».
Сегодня любознательная паства принесла хорошие сведения.
— Людовик собирает войска, — сказал Кнут. — И особенно не скрывает, куда собирается идти.
Он положил палец на карту.
— Пуатье.
Генрих наклонился ближе.
— Уверен?
— Нет.
— Очень обнадёживает.
— Разведчик, который во всём уверен, обычно либо глупец, либо покойник. Иногда оба, просто в разной последовательности.
Олаф усмехнулся.
Кнут продолжил:
— Пока всё указывает на Пуатье. Туда должны идти основные силы. Французские вассалы получают распоряжения о сборе, готовятся обозы, закупается продовольствие. Гуго де Лузиньян находится при Людовике. О намерении вернуть ему владения говорят совершенно открыто.
Боян посмотрел на карту.
— Значит, Пуатье и Лузиньян.
— Вероятнее всего.
— Почему сразу два?
— Потому что Людовик считает, что сил хватит, — ответил Генрих.
Олаф покачал головой.
— Возможно, и хватит.
Король посмотрел на него.
— Спасибо.
— Я обещал помогать тебе воевать, а не успокаивать.
Арслан до этого молчал. Он сидел немного в стороне и рассматривал карту так, словно подозревал её в обмане.
— Где Ла-Рошель?
Боян показал.
— Здесь.
Арслан провёл пальцем от порта к Пуатье.
— Хорошо.
— Что хорошо? — спросил Генрих.
— Близко.
— Именно поэтому мы и рассматриваем Ла-Рошель, — сказал Олаф.
Ла-Рошель была естественным местом высадки. Город давно находился под сильным влиянием православной общины и оставался одним из наиболее надёжных пунктов английской короны на атлантическом побережье. Там можно было быстро разгрузить войско, собрать обоз и двинуться к Пуатье.
Боян нахмурился.
— Если высадить там всех, Людовик сразу узнает, откуда мы идём.
— Он всё равно узнает, — сказал Маршал. — Десять тысяч человек трудно спрятать.
— Десять тысяч — да, — ответил Арслан. — Две тысячи проще.
Все посмотрели на него.
Арслан указал значительно севернее.
— А это?
Олаф проследил за пальцем.
— Сен-Мало.
— Гавань?
— Да.
— Чья?
Кнут ответил:
— Артура Бретонского.
Арслан пожал плечами.
— Тогда две тысячи туда.
На несколько секунд наступила тишина.
Генрих первым понял замысел.
— А остальные в Ла-Рошель.
Арслан кивнул.
— Восемь тысяч сюда. — Палец лёг на Ла-Рошель. — Две тысячи сюда. — Теперь на Сен-Мало. — Француз смотрит на восемь тысяч. Мы идём отсюда.
Он провёл пальцем через Бретань к югу.
— И что вы будете делать? — спросил Маршал.
Арслан посмотрел на него так, словно вопрос был странным.
— Мешать.
Олаф улыбнулся.
— Вот теперь мне нравится.
Дальше спор продолжался почти час.
Маршал опасался разделения сил. Боян напоминал, что две тысячи степных всадников невозможно снабжать так же, как обычную армию. Арслан отвечал, что снабжать их вообще не надо так же, как обычную армию. Они будут покупать или забирать корм там, где окажутся, двигаться небольшими отрядами и снова собираться по приказу.
Главной целью становились не города.
Дороги.
Французская армия у Пуатье должна была ежедневно получать хлеб, зерно, вино, мясо, фураж для тысяч коней, стрелы, железо и десятки других вещей. Каждый обоз означал десятки медленных телег. Каждая телега означала дорогу. Каждая дорога могла оказаться местом, где внезапно появятся степные всадники.
— Не нужно разбивать французскую армию, — сказал Арслан. — Нужно сделать так, чтобы она всё время ждала удара там, где нас нет.
Олаф посмотрел на карту.
— Обозы.
— Да.
— Гонцы.
— Да.
— Фуражиры.
— Да.
— Маленькие отряды.
Арслан улыбнулся.
— Особенно.
Кнут вздохнул.
— Иногда мне кажется, что Господь создал степняков исключительно для того, чтобы остальные люди не чувствовали себя спокойно.
— Получилось хорошо, — заметил Арслан.
В конце концов план приобрёл законченный вид.
Они не двигались первыми.
Пусть Людовик выступит. Пусть французская армия покажет настоящее направление. Если сведения Кнута подтвердятся и главные силы действительно двинутся к Пуатье, начнётся переброска.
Восемь тысяч человек Олафа высаживаются в Ла-Рошели.
Две тысячи чёрных клобуков Арслана — в Сен-Мало.
После высадки Арслан быстро проходит через Бретань и выходит на французские коммуникации. Его задача — не вступать в крупные сражения, а заставить Людовика постоянно отвлекать силы на охрану дорог и обозов. Если французы осадят Пуатье или Лузиньян, клобуки должны беспокоить осаждающих и по возможности поддерживать связь с гарнизонами.
Оставалась одна проблема.
— Артур, — сказал Генрих.
Кнут кивнул.
— Сен-Мало принадлежит ему. И без его согласия мы туда не войдём.
— Можно высадиться без согласия, — заметил Олаф.
Кнут посмотрел на брата.
— Можно также начать ещё одну войну. Желательно не в один день.
— Просто предложил.
Кнут рассказал остальным о событиях в Реймсе. О непринесённом оммаже. О старых бретонских хартиях. О том, как Людовик потребовал от Артура преклонить колено, не удосужившись прежде разобраться в особом положении Бретани. И, разумеется, о вмешательстве Марии.
Когда Кнут дошёл до слов французского короля о матери Марии, Генрих поморщился.
— Он действительно сказал это собственной сестре?
— Единокровной, — уточнил Кнут.
— От этого умнее не становится.
— Зато объясняет, почему Артур уехал из Реймса, не встав на колено.
Олаф постучал пальцем по Сен-Мало.
— Значит, шанс есть.
— Есть, — согласился Кнут. — Но просить надо осторожно.
— Опять письмо?
— Да.
— Опять вежливое?
— Особенно вежливое.
Олаф тяжело вздохнул.
— Ненавижу дипломатию.
— Поэтому письма пишу я.
Письмо составляли втроём: Генрих говорил, что хочет сказать, Олаф предлагал выражения, которые Кнут немедленно вычёркивал, а сам патриарх превращал всё это в текст, после которого Бретань не должна была объявить им войну.
В результате получилось значительно короче, чем ожидал Олаф.
Генрих обращался к Артуру не только как король Англии к герцогу Бретани, но и как сын Ричарда к человеку, хорошо знавшему его отца. Он сообщал, что не просит Бретань вступать в войну с Францией, не требует бретонских солдат и не предлагает Артуру нарушить обязательства перед французской короной.
Просьба была одна.
Если война действительно начнётся, позволить отряду в две тысячи всадников Олафа Ярославича войти в гавань Сен-Мало, разгрузить коней и снаряжение, приобрести необходимое продовольствие и пройти через земли Бретани на юг.
Генрих отдельно гарантировал оплату всех закупленных припасов и любого ущерба, причинённого его людьми на бретонской территории.
В самом конце стояла фраза Кнута:
«Мы просим у герцога Бретани дороги, но не просим у него войны».
Олаф перечитал.
— Красиво.
Кнут поднял бровь.
— Спасибо.
— Я не сказал, что мне нравится.
— Этого я и не ожидал.
Генрих поставил печать.
Теперь всё зависело от Артура.
Позиция Бретани
Письмо застало Артура за совершенно невоенным занятием.
Он спорил с управляющим из-за свиней.
Двенадцать животных каким-то образом выбрались из огороженного двора, прошли через сад и уничтожили значительную часть овощей, предназначенных для герцогской кухни. Управляющий утверждал, что виноват свинопас. Свинопас утверждал, что виноваты ворота. Плотник утверждал, что ворота были прекрасные и виноваты свиньи.
Артур уже начал подозревать, что единственными невиновными участниками происшествия действительно являлись свиньи, когда ему сообщили о прибытии английского гонца.
— Наконец-то что-нибудь простое, — сказал он.
Через четверть часа он понял, насколько ошибался.
Мария нашла его в комнате над картой.
— Опять Людовик?
— Хуже.
— Что может быть хуже Людовика?
Артур протянул письмо.
— Генрих.
Она прочитала.
Потом ещё раз.
— Две тысячи?
— Две тысячи.
— Всадников?
— Да.
— Через Сен-Мало?
— Именно.
Мария положила письмо.
— Мне нравится.
Артур посмотрел на неё.
— Поэтому я и беспокоюсь.
— Ты слишком много беспокоишься.
— Это называется управление герцогством.
— Нет. Управление герцогством — это когда ты час споришь о свиньях.
— Ты уже знаешь?
— Замок знает.
Артур прикрыл глаза.
— Разумеется.
Мария снова взяла письмо.
— Они не просят войск.
— Нет.
— Не требуют денег.
— Нет.
— Не просят тебя объявить войну Людовику.
— Нет.
— Тогда в чём проблема?
Артур подошёл к окну.
— В том, что через неделю после того, как две тысячи конных степняков выйдут из Бретани, у Людовика начнут исчезать обозы. И он почему-то догадается, откуда они пришли.
— Пусть докажет.
Артур повернулся.
— Это твой политический совет?
— Да.
— Очень глубокий.
— Зато бесплатный.
Он снова посмотрел на письмо.
На самом деле выбор был значительно сложнее. Людовик уже потребовал от него войска. Артур не ответил ни согласием, ни окончательным отказом. Теперь Генрих просил всего лишь открыть гавань и дорогу.
Формально Бретань могла остаться в стороне.
Фактически — уже нет.
— Если я соглашусь, Людовик решит, что я помогаю Генриху.
— Ты и будешь помогать Генриху.
— Спасибо.
— Не за что.
— А если откажу, Генрих решит, что я выбрал Людовика.
Мария пожала плечами.
— Тогда не отказывай.
— Удивительно, как просто устроен мир, когда им управляешь ты.
— Именно поэтому тебе следовало раньше спрашивать моего совета.
Артур долго молчал.
Он не хотел воевать против Генриха. Не хотел воевать и против Людовика — по крайней мере пока. Бретань могла многое потерять, если слишком рано выберет неправильную сторону.
А потому, возможно, выбирать пока вообще не следовало.
— Хорошо, — наконец сказал он.
Мария улыбнулась.
— Я знала.
— Ты ещё ничего не знаешь.
— Ты разрешишь им высадиться.
— Разрешу.
— Значит, я знала.
Артур поднял палец.
— При условиях.
Мария вздохнула.
— Началось.
Условия были простыми. В Сен-Мало одновременно не должно находиться больше оговорённого числа вооружённых людей. За всё продовольствие и фураж они платят. Никаких грабежей. Никакого насилия над жителями. Никакого набора людей в Бретани. Отряд проходит через герцогство настолько быстро, насколько позволяют дороги и кони.
И главное:
разрешение на проход не означает вступления Бретани в войну.
Артур не предоставляет Генриху войск. Не объявляет войны Людовику. Не признаёт никаких английских притязаний на французские земли. Он всего лишь разрешает иностранному отряду воспользоваться портом и дорогами.
Мария выслушала всё это.
— И ты думаешь, Людовик поверит?
— Мне совершенно безразлично, во что он поверит. Мне важно, что будет написано.
— Иногда ты становишься невыносимо похож на законника.
— После Реймса я понял, что иногда это полезно.
Ответ составили в тот же вечер.
Артур разрешал использовать Сен-Мало.
Две тысячи всадников могли высадиться в гавани, приобрести припасы и пройти через Бретань. За порядок отвечал их командир. Любой ущерб должен был быть возмещён.
Но герцог особенно подчёркивал: Бретань сохраняет нейтралитет.
Когда писец закончил, Мария прочитала текст.
— Очень осторожно.
— Именно.
— И что ты будешь делать дальше?
Артур некоторое время смотрел на карту Франции.
— Ничего.
— Совсем?
— Буду смотреть.
— На что?
— На то, кто окажется умнее.
Мария усмехнулась.
— Тогда Людовик уже проиграл.
— Мария.
— Что?
— Он твой брат.
— Единокровный.
Артур покачал головой.
Он пока не собирался присоединяться ни к одной стороне. Если Людовик быстро разобьёт Генриха и Олафа, Бретань сохранит нейтралитет и Артур сможет утверждать, что всего лишь позволил иностранному отряду пройти по своим дорогам. Если же победит Генрих, тот будет помнить, кто открыл его союзникам Сен-Мало в самый нужный момент.
А если война затянется…
Тогда можно будет решить позднее.
Это было не особенно героическое решение.
Зато Артур всё больше убеждался, что хорошие правители значительно чаще принимают именно такие.
Он запечатал письмо.
— Отправляй.
Гонец поклонился и вышел.
Артур ещё некоторое время стоял возле окна. Внизу управляющий снова спорил со свинопасом. Одна из виновниц утреннего происшествия каким-то образом опять оказалась на свободе и теперь совершенно спокойно рыла землю возле стены.
Артур посмотрел на неё.
Потом на закрывшуюся за английским гонцом дверь.
— Со свиньями было проще.
Мария подошла к окну.
— Эту хотя бы можно съесть.
Артур посмотрел на жену.
— Иногда я тебя боюсь.
— Иногда?
За окном начинался обычный бретонский вечер.
А далеко на севере уже готовили корабли.
