Письмо
Ангулем. Лето 1223 года
Гуго де Лузиньян прочитал письмо второй раз.
Потом ещё раз посмотрел на печать, словно опасался, что она каким-то чудом изменится, и только после этого позволил себе улыбнуться.
Улыбался Гуго редко. Во всяком случае, именно так. Изабелла Ангулемская давно научилась различать оттенки настроения своего мужа и прекрасно знала: если на его лице появляется подобная улыбка, произошло нечто очень хорошее для Гуго и, скорее всего, очень плохое для кого-то другого.
Она отложила книгу.
— Ну что там, милый?
Гуго поднял глаза.
— Похоже, любимая, я всё-таки смогу вернуть себе Лузиньян.
Изабелла сразу посерьёзнела.
— Людовик?
— Он самый.
Гуго протянул ей письмо.
Четырнадцатого июля умер Филипп Август. Франция получила нового короля — Людовика VIII, прозванного Львом. Через несколько недель, шестого августа, в Реймсе должна была состояться его коронация. И среди приглашённых находились Гуго де Лузиньян и его жена.
Изабелла быстро пробежала глазами письмо.
— Ты думаешь, он действительно это сделает?
— Он обещал.
— Мужчины много чего обещают за вином.
— Тогда он был наследником престола. Теперь он король Франции.
Гуго подошёл к окну.
За стенами замка лежал Ангулем — город его жены, наследственной графини Ангулемской. Богатый, укреплённый и расположенный в самом сердце земель, за которые уже несколько поколений спорили Плантагенеты и Капетинги.
Но Гуго смотрел словно сквозь него.
Перед глазами стоял другой замок.
Лузиньян.
Родовое гнездо его предков.
Крепость, которой его лишили.
Там теперь распоряжался чужак — Робер де Бомон, английский кастелян, посаженный Генрихом. Он сидел в зале, где когда-то сидели предки Гуго, отдавал приказы страже на стенах Гуго и собирал доходы с земель, которые Гуго по-прежнему считал своими.
— Он вернёт мне Лузиньян, — тихо произнёс Гуго.
Изабелла подошла ближе.
— А если Генрих откажется?
Гуго улыбнулся.
— Я на это надеюсь.
Обещание
Ангулем. Лето 1222 года
Пир затянулся далеко за полночь. На столах ещё оставались блюда с мясом, пустые кувшины теснились возле стен, слуги едва успевали приносить новые, а наследник французской короны Людовик находился в превосходном настроении. К этому часу он выпил столько вина, что говорил уже заметно медленнее обычного.
Гуго сидел рядом.
За последние годы они сблизились. Для Людовика де Лузиньян был полезным человеком — могущественным бароном на юго-западе, прекрасно знавшим владения Плантагенетов и имевшим достаточно причин ненавидеть английского короля. Для Гуго дружба с наследником французского престола была ещё полезнее.
Людовик некоторое время смотрел в кубок, словно обнаружил там чрезвычайно сложную загадку.
Потом повернулся к хозяину.
— Скажи мне, друг мой Лузиньян…
Язык слегка заплетался.
— А почему мы празднуем в Ангулеме?
Гуго удивлённо посмотрел на него.
— Потому что вы приехали в Ангулем, сир.
— Это я понимаю.
Людовик махнул рукой.
— Я спрашиваю другое. Почему мы пьём твоё вино не в Лузиньяне?
За столом стало немного тише.
Гуго медленно поставил кубок.
— Потому что меня лишили моего владения.
Людовик нахмурился.
— Кто посмел?
— Мой сюзерен.
— Кто?
— Король Англии Генрих.
Людовик несколько мгновений переваривал услышанное.
— Погоди.
Он даже отставил кубок.
— Лузиньян теперь находится в Англии?
Кто-то за столом тихо рассмеялся.
Гуго сохранил совершенно серьёзное лицо.
— Нет, сир. Он по-прежнему находится во Франции.
— Тогда какого дьявола английский король распоряжается французским замком?
— Потому что эти земли принадлежат Плантагенетам по наследству. Через Элеонору Аквитанскую.
— Да знаю я, знаю!
Людовик раздражённо махнул рукой.
— Можешь не рассказывать мне очевидные вещи. Аквитания, Элеонора, Генрих Второй… Я слышу это с детства.
Он снова взял кубок, но пить не стал.
— Вот что я думаю. Король Англии держит свои французские земли как вассал короля Франции?
— Формально — да, сир.
— Значит, мой отец является его сюзереном?
— Да.
— А когда-нибудь им стану я.
Гуго промолчал.
Людовик ткнул пальцем в стол.
— Тогда я просто прикажу ему вернуть тебе Лузиньян.
Несколько человек рассмеялись.
Гуго — нет.
— Боюсь, сир, Генрих может не выполнить приказ.
Людовик медленно повернул голову.
— Не выполнить?
— Именно.
Наследник французского престола посмотрел на него так, словно услышал нечто совершенно невероятное.
— Пусть только попробует.
Теперь смех за столом стих окончательно.
Людовик поднялся. Вино делало движения менее уверенными, однако голос неожиданно стал твёрже.
— И вообще пора заканчивать с этим английским бельмом на французской земле. Хочешь быть королём Англии — будь королём Англии. Хочешь быть герцогом Аквитанским — тогда помни, кто твой сюзерен. Нельзя сидеть за морем в короне и одновременно вести себя здесь так, будто короля Франции вообще не существует. Кто уже помнит эту вашу Элеонору?
Гуго внимательно смотрел на него.
Людовик поднял кубок.
— Верну тебе Лузиньян.
Гуго тоже поднялся.
— Я запомню ваше обещание, сир.
— Запоминай.
Людовик выпил.
Гуго запомнил.
И, как выяснилось год спустя, Людовик тоже.
Королевский гнев
Лондон. Лето 1223 года
Генрих прочитал письмо второй раз.
Лицо молодого короля медленно наливалось краской.
На третье прочтение терпения уже не хватило.
Пергамент полетел на пол.
— Корабль.
Секретарь не сразу понял.
— Простите, сир?
— Приготовить мне корабль. Немедленно.
— Куда ваше величество желает отправиться?
— В Бамборо.
Секретарь помедлил.
— Может быть, лучше отправить гонца?
Генрих резко повернулся.
— Слишком долго. Я поплыву сам.
Как король ни торопил людей, выйти в море в тот же день не получилось. Нужно было дождаться подходящего прилива, собрать охрану, погрузить припасы и подготовить быстроходный драккар. Поэтому Лондон Генрих покинул лишь ранним утром следующего дня.
Шли весь день, выжимая из корабля всё, что могли дать парус и вёсла. К вечеру море начало темнеть, и продолжать путь ночью не рискнули. Драккар вошёл в гавань Халла.
На рассвете снова вышли в море.
Теперь Генрих почти не покидал палубу. Он смотрел на север, словно одним нетерпением мог заставить корабль идти быстрее.
Лишь поздним вечером впереди показался Бамборо.
Над морем возвышалась огромная крепость.
Король Англии прибыл к человеку, к которому уже привык приезжать тогда, когда остальные способы решения проблемы заканчивались.
Конец спокойной жизни
Олаф Ярославич сидел в своём кабинете и разговаривал с женой.
Последние недели происходило нечто настолько необычное, что граф Нортумбрии уже начал относиться к этому с подозрением.
Ничего не происходило.
Никто не объявлял войну. Никто не поднимал мятеж. Не приходили известия о высадке врагов. Не требовалось срочно собирать дружину, грузиться на корабли и куда-то плыть.
Олаф находился дома.
Каждый день видел детей.
Ужинал с семьёй.
Спал в собственной постели.
Жена посмотрела на него и улыбнулась.
— Как хорошо, милый. Спокойно. Ты никуда не мчишься. Каждый день видишься с детьми.
Олаф мрачно посмотрел в окно.
— Вот это меня и пугает.
— Что именно?
— Слишком долго спокойно.
— Ты даже спокойствия боишься?
— В наше время оно редко заканчивается чем-нибудь хорошим.
Дверь открылась.
На пороге появился стражник.
— Милорд.
— Что?
— В Бамборо прибыл король Англии.
Олаф несколько секунд молчал.
Потом медленно повернулся к жене.
— Ну что я тебе говорил?
Она закатила глаза.
Олаф поднялся.
— Видимо, спокойное время закончилось.
Ультиматум
Бамборо. Лето 1223 года
Генрих даже не стал тратить время на долгие приветствия.
— Граф, прочтите это.
Он положил письмо перед Олафом.
Тот сначала посмотрел на королевскую печать.
— От короля Франции.
Потом взглянул на Генриха.
— Интересно. От какого?
— Уже от нового.
Олаф развернул пергамент.
Письмо было составлено куда изящнее, чем содержание, скрывавшееся за вежливыми словами.
Людовик, Божией милостью король франков, Генриху, королю Англии, герцогу Аквитании и держателю иных земель во Французском королевстве, своему дорогому кузену, — привет и королевская милость.
Поскольку после смерти государя и отца нашего, славной памяти Филиппа, корона Франции по праву перешла к нам, повелеваем вам как держателю земель от Французской короны прибыть шестого дня августа в город Реймс и после нашего помазания и коронации принести нам должный оммаж за земли и права, кои вы держите в пределах нашего королевства.
И да будет вам известно, что верный друг наш Гуго де Лузиньян обратился к нам с жалобой на неправое лишение его родового владения. Посему повелеваем возвратить ему замок Лузиньян со всеми землями, доходами и правами, издревле принадлежавшими его дому.
Если же вы не явитесь в назначенный срок, не принесёте должного оммажа и не исполните нашей королевской воли относительно владений Гуго де Лузиньяна, мы будем считать, что вы сами отвергли обязанности вассала перед своим законным сюзереном.
В таком случае земли, кои вы держите от Французской короны, будут объявлены возвращёнными в руки короля и могут быть заняты нами как владения непокорного вассала.
Дано нашей рукой и скреплено нашей печатью.
Олаф дочитал.
Положил пергамент на стол.
Несколько мгновений молчал.
— Звучит как объявление войны.
— Я это и сам вижу! — раздражённо ответил Генрих. — Делать-то что?
Олаф пожал плечами.
— Я бы сразу посылал войска.
— Именно поэтому я спрашиваю совета.
Олаф усмехнулся.
— Справедливо.
Он ещё раз посмотрел на письмо.
— Но ты не я. Поэтому для начала посоветуемся с Кнутом. Он Божий человек. Сразу размахивать мечом не станет.
Божий человек
Кнут пришёл довольно быстро.
Патриарх вошёл в кабинет, посмотрел сначала на Генриха, потом на брата.
Генрих открыл рот.
— Я всё знаю, — сказал Кнут.
Король замер.
— Откуда?
Кнут совершенно спокойно посмотрел на него.
— Бог открывает мне многое из того, что закрыто для простых смертных.
Олаф приподнял бровь.
Кнут протянул руку.
— Но письмо я всё же прочту.
Генрих передал ему пергамент.
Наступила тишина. Олаф несколько раз нетерпеливо прошёлся по комнате. Генрих стоял возле стола. Кнут читал медленно, дважды возвращаясь к отдельным строкам.
Наконец он опустил письмо.
— Паршивые дела.
Олаф усмехнулся.
— Очень по-патриаршему.
— Могу сказать, что Господь ниспослал нам тяжёлое испытание, если тебе от этого станет легче.
— Не станет.
Кнут повернулся к Генриху.
— Похоже, король Франции для себя всё уже решил. Если вы, сир, не собираетесь просто отдать ему свои владения, придётся сражаться.
— Не собираюсь.
— Тогда будем готовиться к войне.
Олаф удовлетворённо кивнул.
— Вот теперь говорит мой брат.
— Но сначала ответим.
Олаф поморщился.
— Зачем?
— Потому что между письмом и мечом всегда должно оставаться место для разума.
Генрих подошёл к столу.
— Я знаю, что ему написать.
— Я тоже, — сказал Олаф.
Кнут посмотрел на обоих.
— Именно поэтому писать буду я.
Следующие несколько минут убедили его в правильности этого решения. Вариант Генриха начинался достаточно прилично, но уже к третьей фразе французскому королю предлагалось вспомнить, сколько английских солдат умеют держать меч. Вариант Олафа оказался значительно короче и содержал выражение, которое Кнут категорически отказался даже переводить на французский.
— Мы напишем максимально вежливо.
— Зачем? — почти одновременно спросили Генрих и Олаф.
Кнут вздохнул.
— Может быть, у короля Франции найдутся мудрые советники.
Он взял перо.
Ответ
Генрих, Божией милостью король Англии, Людовику, Божией милостью королю франков, своему дорогому кузену, — привет, мир и пожелание мудрого царствования.
Дорогой кузен.
Примите наши поздравления с восшествием на престол ваших предков и одновременно искренние соболезнования в связи с кончиной вашего отца, государя Филиппа, память которого да будет сохранена Господом.
С прискорбием сообщаем, что прибыть в Реймс в указанный вами день мы не сможем, поскольку дела нашего королевства требуют нашего присутствия в иных землях.
Что же касается владений, принадлежащих нашей короне на землях Франции, напоминаем, что они перешли к нашему дому законным наследованием через нашу бабку, госпожу Элеонору Аквитанскую, а прежде принадлежали её предкам, которые на протяжении многих поколений сохраняли свои права и достоинство под короной Франции.
Мы не желаем раздора между двумя королевствами и потому просим вас не предпринимать действий, способных нарушить древние права нашего дома.
Владение Лузиньян было изъято у Гуго де Лузиньяна за деяния его против нашей короны. Мы не признаём за иным государем права отменять это решение.
Если же наши законные земли будут объявлены конфискованными или против них будет применена сила, мы будем вынуждены защищать их всеми средствами, дарованными нам Богом, английской короной и верностью наших союзников.
И если вассальная верность будет поставлена нам в условие ценой отказа от законного наследия нашего дома, то с великой скорбью сообщаем: такого вассалитета мы более принять не сможем.
Да сохранит Господь мир между нашими королевствами и наставит каждого из нас на мудрое решение.
Дано в Бамборо и скреплено нашей королевской печатью.
Генрих прочитал написанное.
— Слишком вежливо.
— Именно, — ответил Кнут.
Олаф заглянул через его плечо.
— Я всё-таки добавил бы мою фразу.
— Нет.
— Ты даже не дал её записать.
— И правильно сделал.
Приказ держаться
Но письмо Людовику оказалось лишь первым.
Едва его начали переписывать набело, Генрих приказал принести новые листы пергамента.
— Теперь пишем во Францию.
Олаф посмотрел на него уже с большим одобрением.
Письма должны были уйти в Пуатье, Ла-Рошель, Ниор, Сент, Бордо, Байонну и дальше — ко всем баронам, рыцарям, сенешалям и кастелянам, ещё признававшим власть английского короля. Отдельные грамоты предназначались двум людям, которым в случае войны предстояло принять первый удар.
В Пуатье сидел Гийом де Монтрёйль, сорокапятилетний рыцарь старой анжуйской службы. Когда-то совсем молодым человеком он служил ещё при Ричарде Львиное Сердце, пережил несколько войн, дважды попадал в плен и совершенно не походил на героя рыцарских песен. Гийом был невысок, рано поседел, прихрамывал после старой раны и славился прежде всего способностью заставить сотню людей сделать за день то, на что другому командиру требовалась неделя. Именно поэтому Генрих доверил ему Пуатье.
В Лузиньяне находился Робер де Бомон, англо-нормандский рыцарь лет тридцати пяти. Его назначили туда после конфискации владений Гуго не случайно: Генрих не доверял местной знати и хотел видеть в родовом замке Лузиньянов человека, не связанного с Гуго ни родством, ни дружбой, ни землёй. Робер прекрасно понимал, что если начнётся война, первым человеком, которого он увидит под стенами крепости, почти наверняка станет её прежний хозяин.
Приказ, отправленный им и остальным людям короля, был предельно ясен.
Генрих, Божией милостью король Англии, своим сенешалям, кастелянам, баронам, рыцарям и всем верным людям в землях наших по эту сторону моря — привет и королевская милость.
Да будет вам известно, что король Франции предъявил требования, нарушающие древние права нашей короны и наследие нашего дома, и потому существует великая опасность вооружённого вторжения.
Посему повелеваем без промедления привести в готовность замки, города и крепости, находящиеся под вашей защитой. Соберите хлеб, муку, солонину, вино, соль и прочие припасы в количестве, достаточном для долгой осады. Проверьте колодцы и цистерны, исправьте стены, башни и ворота, приготовьте камни, стрелы и болты, приведите в готовность коней и оружие.
Всем рыцарям, сержантам и иным воинам, обязанным нам службой, надлежит быть готовыми выступить по первому приказу.
Особо же повелеваем: ни одна крепость, принадлежащая нашей короне, не должна открыть ворота королю Франции или его людям.
Если войско французского короля осадит вас — держитесь. Не оставляйте стен и не вступайте в переговоры о сдаче без нашего дозволения.
Помощь из Англии придёт.
И пока над вашими стенами развевается наше знамя, знайте: король вас не оставил.
Последние слова Генрих продиктовал особенно медленно.
Кнут перечитал.
На этот раз ничего исправлять не стал.
Двадцать тысяч
Олаф тем временем развернул карту.
Его палец прошёл по западным землям Франции.
— Если Людовик действительно решится, первым делом он двинется сюда.
Палец остановился возле Пуатье.
— Почему?
— Потому что если он хочет выбить тебя из этих земель, ему нужны дороги и города. Но ещё важнее другое.
Палец сместился к побережью.
— Ла-Рошель.
Генрих кивнул.
— Гавань.
— Именно. Пока у нас есть гавани, мы можем перебрасывать людей морем. Если Людовик отрежет побережье, высаживать армию придётся там, где француз будет нас ждать.
Генрих некоторое время изучал карту.
— Ты уже говоришь так, будто война началась.
— Она началась в тот момент, когда твой кузен написал, что отберёт твои земли.
Кнут поднял глаза.
— Пока ещё нет.
— Для тебя — нет.
— Для Бога тоже.
Олаф усмехнулся.
— Тогда будем надеяться, что французский король прислушается к Богу раньше, чем я до него доберусь.
Кнут предпочёл не отвечать.
Генрих неожиданно спросил:
— Сколько людей ты сможешь собрать?
Олаф задумался.
— Смотря насколько быстро.
— Настолько быстро, насколько возможно.
Олаф снова посмотрел на карту.
— За месяц — тысяч десять.
Генрих поднял брови.
— Десять тысяч?
— Примерно.
Теперь уже Кнут внимательно посмотрел на брата.
Олаф начал считать.
— Две тысячи чёрных клобуков. Три тысячи лучников. Остальное дадут моя дружина, вассалы, города и свободные общины. Если дать больше времени, людей будет больше. Но тогда какой смысл?
Генрих медленно кивнул.
— Я смогу собрать примерно столько же.
— За месяц?
— Нет.
Король покачал головой.
— За два — возможно. Если бароны неожиданно вспомнят, что такое королевский приказ. За три — гарантированно.
Олаф рассмеялся.
— Значит, рассчитывай на три.
— Я и рассчитываю.
— Тогда мои люди будут готовы первыми.
— Готовь их.
Олаф кивнул.
Теперь война обрела число.
Десять тысяч нортумбрийцев.
Десять тысяч англичан.
Гарнизоны французских владений.
Местные вассалы.
Корабли.
Кони.
Запасы продовольствия.
И всё это ещё предстояло собрать, вооружить, накормить и доставить через море.
Кто заплатит?
Совет наконец начал расходиться.
Кнут поднялся первым. Генрих направился следом.
— Сир.
Король остановился.
— Что, Олаф?
Тот почему-то не спешил продолжать.
— Ещё один вопрос.
— Какой?
Олаф положил ладонь на карту Франции.
— Мероприятие, задуманное вами, удовольствие недешёвое.
Генрих нахмурился.
— И?
— Нортумбрия совсем недавно очень сильно вложилась в ваше возвращение на престол. Казна ещё не восстановилась.
Король молчал.
Олаф продолжил:
— Десять тысяч человек нужно собрать, вооружить, кормить и перевезти через море. Двум тысячам клобуков нужны кони и корм. Трём тысячам лучников — столько стрел, что одних телег под них потребуется целый обоз. Нужны корабли, провиант, жалованье. А если война продлится не месяц и не два, расходы станут совсем другими.
Генрих наконец понял.
— Тебе нужны деньги.
Олаф покачал головой.
— Не мне. Деньги нужны вашей войне.
Несколько мгновений они смотрели друг на друга.
Потом Генрих кивнул.
— Не беспокойся, Олаф. У английской короны достаточно золота, чтобы всё оплатить.
Олаф прищурился.
— Всё?
— Всё.
— Десять тысяч человек?
— Да.
— Корабли?
— Да.
— Кони?
— Да.
— Провиант?
Генрих начал раздражаться.
— Да, Олаф.
Тот наконец улыбнулся.
— Тогда другое дело.
Генрих направился к двери, но остановился на пороге.
— Готовь людей.
Улыбка исчезла с лица Олафа.
— Будут готовы.
Лузиньян
Спустя несколько дней Робер де Бомон стоял на стене замка Лузиньян.
Королевское письмо прибыло утром.
К вечеру в крепости уже пересчитывали мешки зерна.
Кастелян медленно шёл вдоль стены, время от времени останавливаясь возле бойниц. Каменная крепость была сильной, но Робер никогда не верил людям, утверждавшим, будто существуют неприступные стены. Любая крепость могла пасть. Вопрос заключался только в том, сколько людей и времени враг готов за неё заплатить.
Рядом шёл начальник гарнизона.
— Сколько продержимся?
— Если колодцы не подведут и зерно не сгниёт — долго.
— Месяц?
Робер посмотрел на него.
— Король написал ждать помощи из Англии.
— Это не ответ.
— Другого пока нет.
Они прошли ещё несколько шагов.
— Думаете, Гуго придёт?
Робер остановился.
Перед ним лежали земли, которые де Лузиньян считал своими.
— Если французский король даст ему войско, — сказал кастелян, — он будет здесь раньше самого Людовика.
— И что скажем?
Робер усмехнулся.
— Думаю, он сам догадается, когда увидит закрытые ворота.
Пуатье
Почти одновременно королевская грамота достигла Пуатье.
Гийом де Монтрёйль прочитал её один раз.
Ему этого хватило.
— Позвать мастеров.
Писарь поднял голову.
— Каких?
— Всех.
— Милорд?
Гийом раздражённо ткнул пальцем в письмо.
— Каменщиков. Плотников. Кузнецов. Тех, кто чинит ворота. Тех, кто умеет класть камень. Проверить стены. Проверить башни. Проверить запасы.
— Сколько зерна закупать?
— Всё.
Писарь замер.
— Всё?
— Всё, что сможем купить, не вызвав голода вокруг города. Потом будем покупать дальше.
— Король действительно думает, что французы придут?
Гийом посмотрел на него.
— Если король приказал готовиться к осаде, моя работа не гадать, придут ли французы.
Он снова взглянул на письмо.
— Моя работа — сделать так, чтобы они пожалели, если придут.
Жребий брошен
Реймс. 5 августа 1223 года
Гонец прибыл вечером.
Реймс был переполнен духовенством, баронами, рыцарями, слугами и гостями. На следующий день Людовик должен был войти в собор наследником Филиппа Августа, а выйти из него помазанным королём Франции.
Ему передали английское письмо.
Людовик сломал печать.
Прочитал.
Потом прочитал ещё раз.
Особенно внимательно последние строки.
Один из советников осторожно спросил:
— Сир?
Людовик сложил пергамент.
— Ну что же.
Он положил письмо на стол.
— Жребий брошен.
Советник промолчал.
— Я его предупредил.
Король Франции
Реймс. 6 августа 1223 года
Колокола звонили над городом с самого утра.
Реймсский собор был заполнен знатью и духовенством. Под огромными сводами горели сотни свечей, звучали молитвы, пахло воском и ладаном.
Людовик преклонил колени.
Произошло помазание.
Затем на его голову возложили корону.
Отныне он был Людовиком VIII, королём Франции.
После церемонии празднование продолжилось. Вино лилось щедро, столы ломились от еды, бароны один за другим подходили поздравлять нового государя.
Среди них находился Гуго де Лузиньян.
Людовик заметил его.
— Подойди, мой любезный друг.
Гуго поклонился.
— Ваше величество.
Король поднял кубок.
— Помнишь наш разговор в Ангулеме?
— Я помню каждое слово, сир.
— Я обещал вернуть тебе твоё графство?
Гуго посмотрел ему прямо в глаза.
— Обещали.
Людовик сделал глоток.
— Ты его получишь.
Гуго склонил голову.
— Тогда моя верность принадлежит вам.
Людовик поставил кубок.
Улыбки на его лице больше не было.
— Сколько людей ты можешь привести?
Гуго понял всё сразу.
— Столько, сколько потребует ваше величество.
— Хорошо.
Король повернулся к одному из своих людей.
— Начинайте рассылать грамоты.
— О чём, сир?
— О сборе вассалов.
Гуго почувствовал, как внутри поднимается давно забытое чувство.
Не радость.
Предвкушение.
— Куда мы идём? — спросил он.
Людовик посмотрел на него.
— В Пуатье.
Гуго медленно улыбнулся.
До Лузиньяна оттуда было совсем недалеко.
Через несколько часов из Реймса во все стороны помчались королевские гонцы. Французские герцоги, графы и бароны получали приказ собирать людей, коней и припасы для похода на юго-запад.
В это же самое время в Пуатье Гийом де Монтрёйль заставлял мастеров проверять каждый участок городской стены, а в Лузиньяне Робер де Бомон приказывал заполнить амбары и не открывать ворота никому без его личного приказа.
По другую сторону моря Олаф Ярославич начинал собирать десять тысяч человек.
Людовик ещё не выступил из Реймса.
Гуго ещё не увидел стен своего родового замка.
Первый французский солдат ещё не пересёк границу владений Генриха.
Но война уже началась.
