Ветер
К концу октября стало окончательно понятно, куда направляется французская армия. Известия, которых Олаф ждал почти ежедневно, наконец сложились в цельную картину. Людовик шёл на юг, главной целью французского короля стал Пуатье, а Гуго де Лузиньян отправился к крепости, которую продолжал считать своей. Вскоре пришли и первые донесения непосредственно из осаждённых земель. Пуатье держался. Первый поспешный штурм закончился для французов тяжёлыми потерями, однако рассчитывать, что одной неудачи окажется достаточно, не приходилось. Людовик отказался от попытки закончить войну одним ударом, подтягивал осадные машины и устраивался перед западной стеной города всерьёз. Лузиньян тоже был окружён. То, о чём летом говорили на советах, изучая карту, теперь превратилось в настоящую войну.
Для Олафа это означало, что ждать больше было нечего. Армия находилась в готовности уже несколько недель. Людей собрали и вооружили, лошадей стянули к портам, корабли подготовили к перевозке войска. На суда грузили зерно, солонину, сыр, овёс, запасные тетивы, инструменты, оружие и бесконечные связки стрел. Особенно внимательно следили именно за последними: несколько недель работы сотен людей могли пропасть из-за одной небрежно закрытой крышки и морской воды. Олаф лично проверял склады и корабли, ругался с десятниками, считал лошадей и людей, требовал переносить одни бочки с одного судна на другое и постепенно приходил к выводу, что собрать десять тысяч человек для войны значительно проще, чем заставить десять тысяч человек погрузиться туда, куда им приказано.
Но оставался ещё один противник.
Море.
Осеннему Ла-Маншу было совершенно безразлично, что Людовик осадил Пуатье. Ветер несколько дней дул не с той стороны, затем усилился настолько, что капитаны один за другим заявили: выходить сейчас с перегруженными людьми и лошадьми транспортами — безумие. На военных кораблях ещё можно было рискнуть, но потеря хотя бы нескольких транспортов могла обойтись дороже выигранных суток. Олаф сначала пытался спорить. Потом послушал трёх разных капитанов, каждый из которых независимо от остальных сказал примерно одно и то же, вышел на причал, посмотрел на серое море и признал очевидное: приказать двигаться армии он мог. Приказать ветру — пока нет.
Армия осталась ждать. Для солдат это означало ещё несколько дней относительно спокойной жизни: еду, выпивку, кости, разговоры и бесконечные слухи о том, что происходит во Франции. Для Олафа ожидание оказалось куда мучительнее. Он по несколько раз в день появлялся в порту, расспрашивал моряков о погоде и всякий раз слышал одно и то же: ещё рано.
На второй день ожидания Кнут застал брата на причале. Олаф стоял, закутавшись в плащ, и мрачно смотрел на серые волны.
— Олаф, ты сердишься на море?
— А что, заметно?
— Если что, то ему всё равно.
Олаф покосился на него.
— Передай, когда это поможет.
— Непременно.
Кнут встал рядом. Несколько мгновений братья молча смотрели на волны. Ветер трепал края патриаршего плаща, и Кнут наконец натянул капюшон глубже.
— Холодно.
— Это я тоже заметил.
— На это сердиться будешь?
— Если не прекратится.
— Передам и холоду.
Олаф снова посмотрел на него.
— Иногда я думаю, что тебе слишком хорошо живётся.
— Это потому, что ты редко бываешь на богослужениях.
На четвёртое утро погода наконец переменилась. Ветер оставался сильным и свежим, но стал ровнее и повернул так, как требовалось кормчим. Облака разошлись, море немного успокоилось. Старые моряки, которым Олаф за последние дни научился доверять больше, чем собственному желанию немедленно отплыть, обещали несколько приемлемых дней. Ещё до рассвета к нему явились капитаны.
— Можно идти.
— Уверены?
Один из них пожал плечами.
— В море ни в чём нельзя быть уверенным. Но лучшего окна можем ждать неделю.
Этого Олафу было достаточно.
Приказ разошёлся мгновенно.
Порт словно взорвался движением. Люди, ещё недавно спокойно сидевшие у костров, поднимались, собирали вещи и бежали к своим подразделениям. На причалах появились лошади, телеги, мешки, оружие. Матросы разворачивали паруса и проверяли снасти. Десятники пересчитывали людей. Кто-то потерял шлем, кто-то не мог найти собственный отряд, кто-то пытался в последний момент купить ещё вина в дорогу. Над всем этим стояли крики командиров, скрип дерева, ржание лошадей и хлопанье полотнищ на свежем ветру.
Несколько дней Олаф ждал этого часа.
Теперь ему снова казалось, что всё происходит недостаточно быстро.
Король в кольчуге
Лошади оказались главным врагом быстрой погрузки. Людям можно было объяснить, что им предстоит плыть во Францию. Лошади Францией не интересовались совершенно. Они видели тёмное нутро транспортного корабля, чувствовали запах моря и других животных и вполне разумно приходили к выводу, что заходить туда не следует. Одну пришлось заводить с закрытыми глазами. Другая едва не отправила копытом в воду матроса. Третья вырвалась и понеслась вдоль причала, заставив десяток солдат броситься в стороны, пока четверо лучников наконец не поймали её.
Олаф находился в самой гуще суматохи. Он переходил от одного корабля к другому, проверял списки, подгонял людей и уже второй раз объяснял одному из начальников обоза, почему овёс должен плыть вместе с теми лошадьми, для которых предназначен.
— Если бочки окажутся на другом корабле, ты лично будешь объяснять лошадям, почему им нечего есть.
Начальник обоза растерялся.
— Лошадям?
— Им.
— Но они же…
— Вот именно. Поэтому лучше погрузи овёс правильно.
Мужчина решил не продолжать разговор и побежал исправлять ошибку.
Именно тогда на дороге показался королевский кортеж.
Олаф сначала не придал этому особого значения. Генрих вполне мог приехать проводить войско. Рядом с королём находилась Беренгария Наваррская, его мать, и это окончательно убедило Олафа, что перед ним обычные королевские проводы.
Потом он заметил телеги.
Слишком много телег для человека, который собирался через час возвращаться в Лондон.
Затем увидел вооружённую свиту.
И наконец разглядел самого Генриха.
Король был в кольчуге.
Олаф медленно повернулся к стоявшему рядом дружиннику.
— Он что, в кольчуге?
Тот благоразумно промолчал.
Генрих подъехал ближе и остановил коня. Беренгария следовала рядом. В свои пятьдесят с небольшим она сохраняла ту спокойную королевскую осанку, которая заставляла людей расступаться перед ней даже без приказа. На происходящее вокруг вдовствующая королева смотрела совершенно невозмутимо.
— Доброе утро, — сказал Генрих.
Олаф несколько секунд рассматривал его.
— А вы куда так экипировались, ваше величество?
— Я иду с вами.
— А это что за новость? Не припомню, чтобы мы об этом договаривались.
— Потому что не договаривались.
— Вы нужны в Лондоне.
— Я нужен во Франции.
— Там и без вас обойдутся.
Генрих приподнял бровь.
— Кажется, королю редко говорят «нет».
— Значит, вам полезно иногда общаться со мной.
Генрих спешился. Олаф уже собирался продолжить, но заметил Беренгарию и решил обратиться к тому человеку, который, как ему казалось, должен был обладать хотя бы некоторым влиянием на молодого короля.
— Ваше величество, — сказал он вдовствующей королеве, — объясните сыну, что ему нужно остаться.
Беренгария посмотрела сначала на Олафа, потом на Генриха.
— Зачем?
Олаф даже немного растерялся.
— Потому что он король Англии.
— Я в курсе.
— И потому королю совершенно необязательно лично лезть в каждую войну.
Беренгария чуть улыбнулась.
— Его отец всегда находился вместе со своими воинами. Мой сын не намерен менять этот порядок вещей.
Олаф посмотрел на неё почти с упрёком.
— Я надеялся, что вы мне поможете.
— Почему?
— Потому что вы его мать.
— Именно поэтому я знаю, насколько бесполезно сейчас пытаться его остановить.
Генрих довольно улыбнулся.
— Спасибо, матушка.
— Не радуйся. Я ещё не закончила.
Улыбка стала меньше.
Беренгария подошла к сыну и поправила край его плаща почти тем же движением, каким когда-то могла поправлять одежду ребёнку.
— Ты едешь потому, что считаешь это своим долгом. Хорошо. Но не пытайся доказать всем вокруг, что ты твой отец.
Генрих посмотрел на неё серьёзнее.
— Я и не пытаюсь.
— Попытаешься. В первый же момент, когда кто-нибудь скажет, что Ричард поступил бы иначе.
Олаф негромко хмыкнул.
— Вот теперь я чувствую поддержку.
Беренгария посмотрела на него.
— Поэтому вы едете вместе.
— Я?
— Вы.
— Я вообще-то собирался воевать с французами.
— А теперь ещё будете следить за моим сыном.
— Ваше величество, у меня восемь тысяч человек.
— Было восемь тысяч. Теперь восемь тысяч один.
Генрих не выдержал и рассмеялся.
Олаф несколько мгновений молча смотрел на мать и сына.
— Я начинаю понимать, почему Ричард столько времени проводил в походах.
Беренгария улыбнулась.
— Осторожнее, Олаф.
Теперь уже рассмеялся и он.
Но спор ещё не был закончен.
— Хорошо, — сказал Олаф Генриху. — Объясните мне сами. Зачем вам туда ехать?
— Ты идёшь во Францию защищать мои земли.
— Именно.
— Тогда почему ты там должен быть, а я нет?
— Потому что если меня убьют, Нортумбрия получит нового графа. Если убьют вас, Англия может получить новую войну за корону.
Генрих немного подумал.
— Хороший довод.
— Рад, что вы поняли.
— Но я всё равно еду.
Олаф вздохнул.
— Тогда это был бесполезный довод.
— Нет. Просто недостаточно хороший.
— Генрих…
— Мои люди сидят в Пуатье и Лузиньяне. Они закрыли ворота перед Людовиком, потому что я приказал им держаться. Я написал им, что помощь придёт. Теперь помощь идёт. Что они должны подумать, если человек, давший это обещание, останется в Лондоне?
— Что король управляет своим королевством.
— А я буду думать, что отправил других умирать за мои земли, пока сам остался дома.
Олаф хотел возразить, но промолчал. Это был не самый разумный военный довод. Возможно, даже не самый разумный государственный. Но он прекрасно понимал, почему Генрих говорит именно так.
Беренгария тоже молчала.
— Отец бы поехал, — добавил Генрих.
Олаф немедленно поднял палец.
— Вот это худший довод из всех, которые вы сегодня привели.
— Почему?
— Потому что ваш отец поехал бы даже туда, куда ехать совершенно не следовало.
Беренгария тихо сказала:
— Здесь я вынуждена согласиться с Олафом.
Генрих посмотрел на мать.
— Вы только что говорили другое.
— Я сказала, что твой отец всегда был со своими воинами. Я не сказала, что все его решения были разумными.
— Матушка вы меня предаёте, — возмутился Генрих.
— Нет Генрих, как раз наоборот, я за вас переживаю — поправила Беренгария.
Олаф рассмеялся.
— Значит, хоть в чём-то я на него похож, — сказал Генрих.
— Именно этого мы оба и боимся, — ответил Олаф.
— Говорите за себя, — заметила Беренгария. — Я боюсь значительно большего числа вещей.
Олаф оглянулся на королевские телеги.
— Уже всё погрузили?
— Почти.
— То есть вы начали погрузку ещё до того, как сообщили мне, что едете?
— Да.
— Вы заранее знали, что я соглашусь?
— Нет.
— Тогда зачем приказали грузиться?
Генрих пожал плечами.
— Потому что заранее знал, что всё равно поеду.
Олаф закрыл глаза.
— Это определённо сын Ричарда.
— Я предупреждала, — сказала Беренгария.
Спор был окончен. Не потому, что Олаф согласился, а потому, что продолжать его уже не имело никакого смысла.
Он указал на свой корабль.
— Пойдёте со мной.
— Почему?
— Чтобы я видел, что вы делаете.
— Не доверяешь?
— Совершенно.
Беренгария подошла к сыну. Теперь шутки закончились. Она обняла его, задержавшись всего на несколько мгновений, затем отступила.
— Вернись.
Генрих кивнул.
— Вернусь.
— Твой отец тоже всегда так говорил.
На этот раз никто не рассмеялся.
Генрих поцеловал мать в щёку.
— И всегда возвращался.
Беренгария ничего больше не сказала.
Олаф дал им несколько мгновений, а затем посмотрел на короля.
— И ещё одно.
— Что?
— Кольчугу снимите.
Генрих удивлённо посмотрел на него.
— Зачем?
— Потому что мы пока не воюем с Людовиком, а плывём по осеннему морю. На корабле она вам совершенно ни к чему.
— Я король и должен…
— На корабле вы будете королём в шерстяной рубахе, тёплом плаще и желательно ещё в меховой накидке.
— Это приказ?
— Это попытка доставить вас во Францию живым. Вам там больше потребуется тёплая одежда, чем кольчуга. Не хватало ещё умереть от простуды до встречи с Людовиком.
Беренгария немедленно кивнула.
— В этом случае я полностью поддерживаю графа.
Генрих посмотрел сначала на мать, потом на Олафа.
— Значит, теперь вы объединились?
— Только ради вашего здоровья, — сказал Олаф.
— Это ненадолго, — добавила Беренгария.
Генрих тяжело вздохнул.
— Хорошо. Сниму.
— Вот видите, — сказал Олаф. — Первый приказ уже выполнен.
— Я ещё не передал тебе командование.
— Тогда будем считать это дружеским советом.
Генрих направился к кораблю.
— Я уже начинаю жалеть, что плыву именно с тобой.
Олаф пошёл следом.
— Подождите четыре дня.
Свежий ветер наполнял паруса. Один за другим корабли отходили от причалов, разворачивались и выходили в серое осеннее море.
На берегу оставалась Беренгария Наваррская.
Она смотрела вслед кораблю, на котором уходили во Францию её сын и младший брат человека, рядом с которым когда-то воевал её муж.
А впереди, за серым морем, уже шла война.
Барон или хан?
Две тысячи чёрных клобуков должны были выйти отдельно от основной эскадры. Их путь был значительно короче: через Ла-Манш к берегам Бретани, в Сен-Мало, где Артур разрешил им высадиться, купить продовольствие и корм, а затем пройти через его владения. Формально Бретань в войну не вступала, и разрешение герцога было составлено настолько тщательно, словно каждое слово в нём когда-нибудь собирались зачитывать перед судом.
Арслан ждал возле своих людей. Рядом стояли невысокие степные лошади, предназначенные для погрузки, чуть дальше держали запасных коней. К седлам были привязаны свёрнутые плащи, колчаны, мешки и часть походного имущества. Сами клобуки выглядели среди английских и северных воинов почти отдельной армией: другие лица, другое оружие, другие привычки. Многие носили кольчуги, почти у каждого был составной лук и сабля. Только море одинаково не нравилось всем.
Олаф подошёл к Арслану перед самой посадкой.
— Послушай последние приказы перед выходом… Хотя сначала скажи: тебя теперь как правильно звать — барон или хан?
Арслан усмехнулся.
— А тебя — граф или князь?
Олаф задумался.
— Как тебе удобно.
— Вот и меня называй как удобно.
— Мне удобнее ханом. Баронов на службе у меня много, а хан будет всего один.
Возле седла Арслана был закреплён новый щит. Олаф прежде его не видел и потому остановился. Щит был рассечён вертикально на чёрное и червлёное поля. Поверх обоих вставал золотой лев, сжимавший в лапах серебряную изогнутую восточную саблю. Чёрная половина напоминала о Чёрных клобуках, красная — о старой службе Арслана Киевскому царю. Сам лев выглядел так, словно английские геральдические правила пришлось довольно долго убеждать принять степняка таким, какой он есть.
— У тебя появился герб?
Арслан, к удивлению Олафа, слегка смутился.
— Положение обязывает.
Олаф ещё раз посмотрел на щит.
— Ну всё. Теперь настоящий английский барон.
— А до этого кем был?
— Человеком, которого англичане боялись.
— А теперь?
— Теперь человеком, которого будут боятся французы.
Арслан расхохотался.
Олаф подошёл ближе, и выражение его лица изменилось.
— Последние приказы помнишь?
— Все.
— Артур разрешил нам пройти через его земли. За еду и корм платить. Его людей не трогать. В Бретани не задерживаться без необходимости.
— Знаю.
— Хорошо.
Больше Олаф ничего не сказал. Настоящая задача Арслана уже была известна ему самому, и обсуждать её посреди заполненного людьми порта не имело смысла.
Они пожали друг другу руки.
— Увидимся во Франции, — сказал Олаф.
Арслан посмотрел на серую воду.
— Если это море меня не убьёт.
— Ты пережил степные войны.
— Степь не качается.
— Зато в степи в тебя стреляют.
Арслан снова посмотрел на море.
— Я ещё подумаю, что хуже.
Через некоторое время корабли чёрных клобуков начали один за другим покидать порт.
Куда именно отправлялись две тысячи степных всадников, знали все.
Зачем Олафу понадобилось высаживать их далеко от главной армии — почти никто.
Четыре дня
Перейти Ла-Манш можно было за несколько часов. Добраться морем до Ла-Рошели оказалось совсем другим делом.
Основная эскадра вышла при свежем попутном ветре. Транспортные суда шли группами, вокруг них держались военные корабли Нортумбрии. Олаф настоял, чтобы переход прикрывали все боевые суда, которые удалось выделить. Вероятность встречи с крупными французскими силами на море считалась небольшой, но на транспортных кораблях находились тысячи людей, лошадей, оружие, стрелы и припасы. Потерять хотя бы часть армии ещё до высадки было бы слишком дорогой ценой за самоуверенность.
Первые часы Генрих провёл на палубе. Он рассматривал корабли, расспрашивал кормчего о ветре, несколько раз подходил к борту и явно наслаждался путешествием.
Потом море решило познакомиться с королём поближе.
К вечеру воинственности во внешнем виде Генриха заметно поубавилось. Олаф нашёл его возле борта, где он боролся с морской болезнью.
— Ваше величество живы?
— Уходи.
— Значит, живы.
— Я тебя ненавижу.
— Это море.
— Его тоже.
Олаф протянул ему кружку воды.
— Пейте понемногу.
— Если я выпью, всё вернётся обратно.
— Тогда выпьете ещё раз.
Генрих посмотрел на него с искренней ненавистью.
— Ты собирался учить меня воевать?
— Собирался.
— А теперь собираешься?
— А что поменялось?
— Я выгляжу жалко.
— Ну не так что очень.
Олаф задержал взгляд на на монотонно накатывающих волнах.
— Нет. Это вступительное испытание. Теперь вы будете точно понимать, что значит переход по осеннему морю. В дальнейшем пригодится.
На следующий день Генриху стало лучше, и он снова начал появляться на палубе. Именно тогда выяснилось, что растянувшаяся эскадра недосчитывается трёх транспортов. Суда шли с разной скоростью, ветер временами менялся, и большой строй неизбежно растягивался.
Олаф приказал снизить ход.
— Почему мы замедлились? — спросил Генрих.
— Ждём.
— Кого?
— Три корабля.
Король резко повернулся.
— Потеряли?
— Из виду.
— Тогда зачем ждать? Если отстали — догонят.
— А если у одного сломалась мачта?
— Пошлём помощь.
— Уже послал.
Генрих увидел уходивший назад военный корабль.
— Мы теряем время.
— Три корабля с людьми, лошадьми и припасами стоят нескольких часов.
— А Пуатье?
— Пуатье стоит уже не первый день и простоит ещё несколько часов.
— Откуда ты знаешь?
Олаф посмотрел на него.
— Не знаю, конечно. Но точно знаю, что у нас каждые человек на счету. Если из-за этой задержки мы потеряем Пуатье. То значит такова воля Господа. А если мы его потерям из-за того что нам не хватило трёх сотен воинов, то Бог тут будет не причём. Это уже мы его потеряли по своей глупости. Это мой первый урок для вас — берегите каждого воина. Никогда не знаешь когда он понадобится.
— Спасибо. Учту.
Генрих обиженно отвернулся от Олафа и особенно внимательно уставился на бескрайнее море.
К вечеру пропавшие суда нашли. У одного действительно оказались повреждены снасти, два других остались рядом, чтобы его не бросать.
На исходе второго дня флот подошёл к водам возле Уэссана. У самого мыса задерживаться не собирались: местные течения и скалы пользовались дурной славой даже у опытных моряков. В заранее выбранной более защищённой точке эскадра снова собралась перед последним рывком на юг. Пересчитали суда, проверили снасти, исправили мелкие повреждения и дали отставшим время занять своё место в строю.
Генрих стоял рядом с Олафом и смотрел, как один за другим подходят запоздавшие паруса.
— Теперь понимаю.
— Что?
— Почему ждали.
— Хорошо.
— Ты мог объяснить сразу.
— Мог.
— Почему не объяснил?
Олаф пожал плечами.
— Потому что теперь точно запомните. Мысль должна быть не моим нравоучением, а вашим собственным выводом.
Генрих посмотрел на него.
— Ты всегда так учишь?
— Я вообще никого никогда не учил. Учу как умею. Не нравится? Найдите другого учителя. но поверьте я не худший. Вы просто воеводу Вышату не видели. Царство ему небесное. — Олаф перекрестился.
После Уэссана эскадра снова вышла в море. Следующие два дня прошли почти разочаровывающе спокойно. Боевые корабли продолжали держаться вокруг транспортов, дозорные всматривались в горизонт, несколько раз замечали далёкие паруса, но всякий раз это оказывались торговцы. Ни французского флота, ни пиратов, ни большого шторма. Только ветер, волны, теснота, запах людей и животных и тысячи солдат, которые к концу четвёртого дня были готовы сражаться с кем угодно, лишь бы снова оказаться на твёрдой земле.
Наконец впереди показалось побережье у Ла-Рошели.
Степняки в Сен-Мало
Арслану повезло больше. Путь до Сен-Мало был значительно короче, и уже через два дня после выхода его корабли подошли к бретонскому берегу. Для самого Арслана эти два дня показались значительно длиннее четырёх сухопутных переходов.
Когда судно наконец коснулось причала, он спустился на берег, несколько раз притопнул сапогом и с явным удовольствием убедился, что камни под ногами не двигаются.
— Хорошая страна, — сказал он.
Стоявший рядом клобук удивился:
— Ты её ещё не видел.
— Земля не качается. Уже хорошо.
Сен-Мало ещё совершенно не походил на ту огромную каменную морскую крепость, которой ему предстояло стать в последующие века. Это был сравнительно небольшой, но оживлённый порт: причалы, склады, рыбацкие и торговые суда, дома, церковь, запах соли, рыбы, дыма и смолы. Прибытие сразу десятков кораблей с двумя тысячами совершенно незнакомых воинов очень быстро стало главным событием дня. На причалах собирались горожане, женщины показывали степняков детям, мальчишки пытались подобраться ближе, а портовые рабочие откровенно глазели вместо того, чтобы заниматься собственным делом.
Сначала выгружали людей.
Затем начали выводить лошадей.
И тогда зрителей стало ещё больше.
Артур прибыл до окончания высадки. Герцог хотел лично увидеть людей, которым разрешил пройти через свои земли. Он стоял со свитой неподалёку от причалов: высокий, широкоплечий, с тёмными волнистыми волосами и короткой бородой, в тёмном плаще с бретонским горностаем. Позади находились несколько рыцарей и людей городской власти.
Степняков Артур видел впервые.
И первое впечатление оказалось совсем не таким, какого он ожидал. Он представлял почти диких всадников с восточной окраины известного мира, а перед ним высаживалось прекрасно организованное войско. Одежда была непривычной, лица чужими, вооружение отличалось от бретонского, но в каждом движении чувствовалась привычка к войне. Многие носили кольчуги, за плечами висели составные луки, у пояса — изогнутые сабли. Особенно удивляли лошади: небольшие рядом с тяжёлыми рыцарскими конями, жилистые, крепкие и на первый взгляд совершенно невзрачные. Но степняки обращались с ними так естественно, словно конь был продолжением самого всадника. Едва животное сходило на берег после тяжёлого морского перехода, хозяин уже проверял копыта, поправлял сбрую и привязывал походное имущество.
Артур некоторое время наблюдал молча.
— Который из них Арслан?
Ему показали.
Через несколько минут степняк подошёл к герцогу.
— Вы хан Арслан? — спросил Артур.
Арслан улыбнулся.
— Можно хан. Можно барон. Олаф сегодня уже выяснял.
— И что выяснил?
— Что можно как удобно.
Артур усмехнулся.
— Тогда барон Арслан.
— А вы, значит, герцог Артур.
— Пока да.
Арслан посмотрел на него внимательнее.
— Почему «пока»?
— Долгая история.
— Тогда расскажешь после войны.
Артур едва заметно улыбнулся.
— Сначала постарайтесь не втянуть меня в неё раньше времени.
Теперь разговор стал серьёзнее. Артур подтвердил разрешение на проход и ещё раз перечислил условия. Клобуки могли купить продовольствие и корм, пользоваться оговорёнными дорогами и проходить через герцогство вооружёнными. Но никаких грабежей, насилия, самовольных реквизиций и вербовки людей Бретани.
Арслан выслушал.
— За еду платим. За овёс платим. Ваших людей не трогаем. К себе не зовём. В Сен-Мало не задерживаемся.
— И никаких грабежей.
Арслан посмотрел почти оскорблённо.
— Герцог, я английский барон.
Артур перевёл взгляд на две тысячи степных всадников.
— Именно это меня и беспокоит.
Несколько бретонцев едва удержались от улыбки.
Арслан секунду смотрел на герцога, а потом расхохотался.
— Ты мне нравишься.
Люди Артура напряглись.
Сам Артур остался совершенно спокоен.
— Постарайтесь, чтобы это чувство сохранилось и после вашего ухода.
— Постараюсь.
К вечеру первые сотни клобуков уже покидали окрестности Сен-Мало. Артур стоял у дороги и наблюдал, как они уходят на юг. Двигались степняки удивительно быстро. Почти всё необходимое они несли с собой, многие вели запасных коней, а огромного обоза, без которого европейская армия редко могла далеко уйти, за ними не было.
Один из людей Артура наконец произнёс:
— Странные люди.
— Да.
— Но зачем Олаф высадил их здесь? До Пуатье отсюда далеко.
Артур некоторое время смотрел вслед последним всадникам.
— Вот это мне тоже интересно.
Он мог спросить Арслана.
Но почему-то подозревал, что тот всё равно не ответил бы.
Ла-Рошель
Ла-Рошель встретила английский флот колокольным звоном.
Сначала в гавань вошли нортумбрийские военные корабли. За ними появились первые транспорты. Потом ещё. Парусов становилось всё больше, они заполняли подходы к порту, и собравшиеся на берегу люди довольно быстро перестали пытаться их считать. Весть разнеслась по городу почти мгновенно.
Помощь пришла.
А затем стало известно другое.
С армией прибыл сам король.
Генрих сошёл на берег одним из первых. Рядом находился Олаф. Четыре дня морского перехода несколько уменьшили воинственность королевского вида, но Генрих всё равно настоял на том, чтобы выйти к встречавшим его людям в кольчуге.
— Зачем? — спросил Олаф перед высадкой.
— Меня будут видеть люди.
— Они и без кольчуги догадаются, что вы король.
— Не все.
— Вокруг вас двадцать человек с королевскими знамёнами.
— Всё равно.
Олаф пожал плечами.
— Хорошо. Как вам будет угодно Ваше величество.
Генрих удовлетворённо кивнул головой.
У причала их встречал Оливер де Жиру, главный представитель королевской власти в Ла-Рошели. Он был уже немолод, сухощав и выглядел человеком, который последние несколько недель спал значительно меньше, чем хотел. Увидев Генриха, Оливер преклонил колено.
— Ваше величество.
— Встаньте.
Оливер поднялся.
— Мы ждали войско. Но не ожидали увидеть вас.
— Я должен быть со своими воинами, — сказал Генрих.
Олаф покосился на него.
Оливер решил не выяснять, шутка это или нет.
— Что с Пуатье? — спросил король.
— Держится.
— Лузиньян?
— Тоже.
— Французы?
— Людовик стоит под Пуатье. Большая часть армии с ним. Гуго держит Лузиньян в осаде меньшими силами и ездит между лагерями. Первый штурм Пуатье отбили. После этого они стали осторожнее и начали настоящую осаду.
Олаф кивнул.
— Запасы?
— В Ла-Рошели хорошие. Зерно есть, солонина есть, вино есть, овёс тоже. Но…
— Но восемь тысяч новых ртов быстро исправят этот недостаток, — закончил Олаф.
Оливер улыбнулся.
— Именно.
Главная армия Олафа насчитывала здесь восемь тысяч человек: две тысячи клобуков уже находились в Бретани, а может уже и во Франции.
— На сколько хватит?
— Если покупать в округе и продолжать подвозить морем — надолго. Если кормить всех только из городских запасов — всё закончится быстро.
— Тогда склады без необходимости не трогаем. Начинайте закупки. Платить по нормальной цене.
— Уже начал.
— Хорошо.
— Места для размещения людей подготовлены.
— Да. Лагерь у городской стены. Вы, Вше величество и граф, будут жить в доме кастеляна. В моём доме.
— Для нас это будет большая честь. — вежливо ответил король.
Выгрузка продолжалась до вечера. Люди сходили на берег, выводили измученных морем лошадей, переносили бочки, оружие и огромные связки стрел. Городские улицы быстро заполнились солдатами. Первые подразделения почти сразу начали выводить за стены, чтобы не превращать Ла-Рошель в один гигантский постой. Олаф лично проверил, в каком состоянии доплыли стрелы и как себя чувствуют лошади.
Генрих некоторое время ходил за ним.
Наконец спросил:
— Мы четыре дня плыли во Францию, а ты приехал сюда считать мешки с зерном?
Олаф даже не остановился.
— А как же.
— Я думал, сначала будет военный совет.
— Будет.
— Когда?
— Когда узнаю, чем кормить людей после военного совета, и всё ли доехало из того что выезжало.
Генрих помолчал.
— Это ещё один урок?
— Можно и так сказать Ваше величество.
Теперь командуешь ты
Совет собрали, когда стемнело.
На большом столе разложили карту. Оливер показал Пуатье, затем Лузиньян, отметил известные французские лагеря, основные дороги, переправы и места, откуда за последние дни приходили донесения. Олаф долго молчал. Генрих стоял напротив него, внимательно следя за картой.
— Сколько у Людовика? — спросил король.
— По последним сведениям, около двадцати тысяч, — ответил Оливер.
— У Пуатье все?
— Большая часть. Несколько тысяч блокируют Лузиньян. Есть заставы на дорогах и у переправ.
— Он знает, что мы прибыли?
Оливер задумался.
— Если ещё нет, то узнает очень скоро.
Олаф провёл пальцем по карте от Ла-Рошели к Пуатье.
— И это хорошо.
Генрих посмотрел на него.
— Почему?
— Потому что теперь Людовик должен решать, что делать.
— А мы?
— А мы пока ничего не должны.
Генрих нахмурился, но спорить не стал.
Несколько минут они обсуждали дороги, расстояния и состояние гарнизонов. Потом король выпрямился.
— Теперь командуешь ты.
Олаф поднял голову.
— В смысле? Генрих ты король и это твоя армия.
— Именно. Поэтому я достаточно важен, чтобы понимать, когда не следует командовать.
Олаф посмотрел на него с неожиданным одобрением.
— Ричард так не говорил.
— Отец вообще редко считал, что кто-то способен командовать лучше него.
— Справедливо.
— К сожалению.
Несколько человек вокруг стола улыбнулись.
Генрих снова стал серьёзен.
— Государственные решения остаются за мной. Переговоры, вассальные клятвы, условия мира, распоряжение землями — мои. Но армия твоя. Куда идти, когда идти и как сражаться, решаешь ты.
Олаф некоторое время смотрел на молодого короля.
— Хорошо.
— И всё?
— А что вы хотите?
— Хотя бы благодарность.
— Вы только что подарили мне восемь тысяч проблем.
— Скоро будет больше. Английские отряды ещё подходят.
Олаф закрыл глаза.
— Благодарю, ваше величество.
— Вот теперь лучше.
Олаф снова посмотрел на карту.
— Тогда первое правило.
— Уже?
— Пока мы здесь, если я говорю, что армия сегодня никуда не идёт, вы сначала спрашиваете почему. И только потом приказываете ей идти.
— А если мне не понравится ответ?
— Тогда вы король.
— Хорошо.
— Второе правило.
Генрих вздохнул.
— Их много?
Олаф задумался.
— Теперь понимаю, почему Ричард предпочитал командовать сам.
Оливер тихо рассмеялся.
Генрих тоже улыбнулся.
— Какое второе?
Олаф повернул карту.
— Никогда не смотри только туда, где находится враг.
— А куда ещё?
— Туда, где его нет.
Генрих нахмурился.
— Это один из тех ответов, смысл которых я должен понять сам?
— Начинаете учиться.
— Я серьёзно.
— Я тоже.
Олаф указал на Пуатье.
— Людовик здесь.
Потом на Лузиньян.
— Гуго здесь.
Палец двинулся далеко на север.
— А вот здесь…
Генрих проследил за его движением.
Бретань.
Несколько мгновений король молчал.
Потом понял.
— Арслан.
Олаф улыбнулся.
— Вот теперь начинаем становится военачальником.
За стенами Ла-Рошели шумело море. В гавани ещё разгружали последние корабли, на улицах бродили прибывшие солдаты, торговались с торговца. Впервые все таверны Ля Рошели были заполнены.
А за городскими стенами разрастался военный лагерь. После четырёх дней на море люди наконец стояли на твёрдой, французской земле.
Французы под Пуатье ещё не знали, что английский король уже высадился на континенте.
Они не знали и того, зачем две тысячи чёрных клобуков сошли на берег далеко на севере.
Но очень скоро им всё это предстояло узнать.
