Жар
Первые два дня после сражения никто ещё не думал, что Котян действительно умирает.
Ран у хана было много, но ни одна сама по себе не казалась смертельной. Сабля рассекла плечо, копьё скользнуло по боку, оставив глубокую рваную борозду, ещё один удар пришёлся ниже рёбер, но кольчуга выдержала и лишь глубоко вдавилась в тело. Были порезы на руках, рассечённая бровь, огромный синяк на бедре — обычный счёт, который большая битва предъявляла тем, кому посчастливилось из неё вернуться. Котян даже пытался шутить, пока с него снимали пропитанную кровью кольчугу, и ругался, когда кто-то предложил разрезать дорогой кафтан вместо того, чтобы осторожно стащить его через голову.
На третий день начался жар.
Сначала хан просто попросил ещё воды. Потом начал дрожать, хотя день был тёплым и над Калкой стояло уже почти летнее солнце. К вечеру его пришлось укрыть двумя шерстяными одеялами. На следующий день Котян перестал узнавать людей.
Он говорил с давно умершим отцом, приказывал кому-то седлать коней, несколько раз требовал найти Мстислава, потому что «русы опять полезли не туда», а однажды вдруг попытался подняться, уверяя, что битва ещё не закончена. Четверо воинов едва удержали его на постели.
Тогда даже самые близкие люди хана решили, что всё кончено.
У крепости после сражения лежали тысячи раненых. Стоны не прекращались ни ночью, ни днём. Одни умирали от потери крови ещё в первые часы, другие держались несколько суток, разговаривали, ели, даже пытались вставать, а потом вдруг начинали гореть от жара. Раны опухали, темнели, из них шёл дурной запах, и человек, который вчера просил принести ему мяса, утром уже не узнавал собственного брата.
Котяну повезло дважды. Во-первых, он был ханом. Во-вторых, рядом оказались ромейские монахи-лекари, прибывшие к степной армии вместе с людьми, присланными из Константинополя.
Врачебное искусство ромеев оставалось одним из незаметных богатств империи. В Константинополе сохранились труды античных медиков, которыми в других частях Европы зачастую владели лишь отдельные образованные люди; к древнему наследию за столетия добавились собственный опыт ромейских врачей и знания, пришедшие с Востока и из арабского мира. Хорошие константинопольские лекари умели обрабатывать тяжёлые раны, вправлять переломы, накладывать сложные повязки и проводить операции, на которые большинство обычных знахарей не решилось бы. Но таких специалистов было мало. Слишком мало для нескольких тысяч израненных людей.
Котян получил лучших из тех, кто оказался под Калкой.
Раны промывали. Из одной пришлось снова удалить кусок кольчужного кольца, которого не заметили прежде. Повязки постоянно меняли. Хану давали воду небольшими порциями, отвары, разбавленное вино с лекарственными травами и заставляли пить даже тогда, когда он уже не понимал, что происходит.
А вокруг продолжали умирать люди, которым такого лечения не досталось.
Котян ничего этого не видел.
Почти две недели он провёл между сном и беспамятством.
А потом однажды утром открыл глаза и спросил:
— Где мой конь?
Сидевший рядом монах перекрестился.
— Значит, жить будешь.
— Я спросил, где мой конь.
— А я сказал, что жить будешь. Конь подождёт.
Котян попытался приподняться и тут же рухнул обратно.
— Позови слугу.
— Зачем?
— Чтобы помог мне встать.
— Нет.
Хан несколько мгновений смотрел на монаха так, словно решал, можно ли приказать отрубить ему голову.
— Ты знаешь, кто я?
— Знаю.
— И говоришь мне «нет»?
— Пока у тебя жар — да.
Котян закрыл глаза.
— Ромеи совсем страх потеряли.
— Зато ты пока не потерял всю кровь. Лежи.
Где-то в начале лета стало окончательно понятно: хан выживет.
Айбике
Она приехала в июне.
Котян услышал шум во дворе крепости, затем знакомый женский голос, после которого двое его слуг внезапно начали двигаться вдвое быстрее. Через несколько мгновений дверь распахнулась.
Айбике вошла первой.
Она была почти ровесницей мужа и происходила из одного из знатных половецких родов донских степей. Айбике с детства знала, сколько овец может прокормить хорошее пастбище, сколько дней табун выдержит без нормального водопоя и сколько вооружённых мужчин потребуется, чтобы соседний род внезапно вспомнил, где заканчиваются его кочевья. Когда-то их брак с Котяном устраивали старшие, думая прежде всего о союзах, родстве и стадах. Уже потом выяснилось, что супруги ещё и понравились друг другу.
За Айбике появился Мангуш.
Тринадцатилетний сын Котяна за последние месяцы словно вытянулся ещё на ладонь. Худой, длиннорукий, с уже вполне взрослым выражением лица, которое пока плохо сочеталось с едва заметным подростковым пушком над верхней губой. За ним шли родственники, слуги, две женщины с сундуками, ещё кто-то тащил свёрнутые кошмы, а во дворе кричали люди, разгружавшие телеги.
Котян посмотрел на всё это и спросил:
— Ты сюда жить приехала?
— Да.
— Я скоро встану.
— Мне сказали то же самое.
— Кто?
— Лекарь.
— Он много говорит.
Айбике подошла к постели, несколько мгновений молча смотрела на мужа, а потом неожиданно ударила его ладонью по здоровому плечу.
Котян поморщился.
— За что?
— За то, что чуть не умер.
— Я не специально.
— В следующий раз предупреди.
Мангуш у двери старательно сохранял серьёзное лицо.
Котян заметил.
— Смеёшься?
— Нет, отец.
— Врёшь.
— Немного.
— Хорошо. Значит, мой сын не совсем дурак.
С этого дня у ромейских лекарей появился новый противник.
Айбике спорила с ними о еде, проверяла отвары, заставляла слуг менять постель, следила, чтобы Котян не пытался вставать без помощи, и однажды лично отобрала у него пояс с ножом после того, как хан заявил, что сможет дойти до стены самостоятельно.
— Верни.
— Нет.
— Это мой нож.
— Знаю.
— Тогда верни.
— Когда перестанешь падать по дороге к нужнику.
Мангуш в этот момент очень внимательно смотрел в окно.
Котян мрачно произнёс:
— В моём собственном доме меня уважали больше.
— Поэтому я и приехала сюда.
Через несколько дней он действительно начал вставать. Сначала проходил от постели до окна. Потом — по коридору. В конце июня впервые вышел за ворота Калки.
Шёл медленно, опираясь на палку, которую ненавидел почти так же сильно, как советы лекарей. Мангуш держался рядом, но старательно делал вид, будто вовсе не готов в любой момент подхватить отца.
За стенами тянулась степь.
Котян остановился.
Он слишком долго видел её только во сне.
Трава уже начала выгорать под летним солнцем. Вдали паслись табуны, над лагерем поднимались десятки дымов. Где-то кричали дети. Кто-то пел. По дороге к крепости двигалась телега.
— Хорошо, — сказал Котян.
— Что хорошо? — спросила Айбике.
— Всё.
Она посмотрела на мужа.
— Значит, действительно выздоравливаешь.
Тесная степь
О Токсоба Айбике рассказала вечером.
Они сидели возле стены крепости. Котян уже мог ходить без палки, хотя после долгой прогулки бок начинал ныть. Мангуш неподалёку упражнялся с луком, стреляя в связку камыша.
— Весной они снова полезли к нашим пастбищам, — сказала Айбике.
Котян нахмурился.
— К каким?
— У Карасу.
— Это наши земли.
— Они говорят, что не наши.
— Пусть говорят.
— Они не только говорили.
Котян повернулся к жене.
Оказалось, люди Токсоба перегнали несколько больших отар через старую границу кочевий. Пастухи Котяна потребовали уйти. Те отказались. Потом появились вооружённые родственники с обеих сторон. Сначала двадцать человек, потом пятьдесят, затем больше сотни.
— И что было?
Айбике кивнула в сторону сына.
— Твой наследник решил стать великим воином.
Мангуш сделал вид, что не слышит.
— Что он сделал?
— Собрал своих приятелей.
Котян посмотрел на сына.
— Сколько?
Мангуш помолчал.
— Двадцать семь.
— Двадцать семь чего?
— Всадников.
— Тебе тринадцать лет.
— Им тоже примерно столько.
Айбике вздохнула.
— И эти двадцать семь великих воинов поехали спасать пастбища рода.
Котян долго смотрел на сына.
— Доехали?
— Доехали.
— Сражались?
— Не успели.
— Жаль, — тихо сказал Мангуш.
Айбике мгновенно повернулась к нему.
— Что?
— Ничего.
Котян спрятал улыбку.
До резни действительно не дошло. Старейшины успели вмешаться. Отары развели, спор временно отложили, но сама проблема никуда не исчезла.
— Им тоже негде пасти, — сказала Айбике.
— Это не наша забота.
— Скоро станет нашей.
Она начала перечислять стада.
Овец становилось всё больше. После Калки и предыдущих побед степь несколько лет жила непривычно спокойно. Большие роды больше не резали друг друга каждое лето. Не сжигали кочевья соседей. Не угоняли десятками тысяч чужой скот. Не погибали сотнями мужчины, которые должны были охранять табуны. Даже дети чаще доживали до взрослого возраста.
Мир оказался полезен.
И именно поэтому становился опасен.
Людей становилось больше. Скота — ещё больше. А степь не увеличивалась.
— Раньше, — сказала Айбике, — если у рода становилось слишком много овец, приходил сосед и половину угонял.
— Хорошие были времена.
— Иногда половину овец угоняли мы.
— Тогда особенно хорошие.
Она усмехнулась.
— Теперь никто никого не режет. Никто ничего не угоняет. Все богатеют. И всем становится тесно.
Котян посмотрел на степь.
В этих словах была неприятная правда.
К счастью, война хотя бы временно помогла. Огромной армии требовалось мясо. Цены выросли настолько, что многие хозяева сами погнали лишние отары к Калке. Тысячи животных пошли под нож, и давление на пастбища немного уменьшилось.
Но это ничего не решало.
Через год овцы снова размножатся.
Через пять лет Мангуш станет взрослым мужчиной и захочет собственные стада.
Его детям тоже когда-нибудь понадобится земля.
— Нам нужен новый дом, — тихо сказала Айбике.
Котян ничего не ответил.
— Не новое пастбище на одно лето. Земля. Большая. Чтобы хватило нашим детям.
Он посмотрел на сына.
Мангуш снова натягивал лук.
Тетива щёлкнула.
Стрела вошла в камышовую мишень.
— Найду, — сказал Котян.
Айбике повернулась к нему.
— Что?
— Землю. Найду.
— Где?
Котян посмотрел туда, где степь сливалась с небом.
— Если бы знал где, уже поехал бы смотреть.
Город из войлока
Лагерь возле Калки тем временем перестал быть просто лагерем.
Он стал городом.
После сражения степную армию почему-то не распустили. Сначала все решили, что Мстислав просто ждёт, пока выздоровеют раненые. Потом прошёл июнь. Затем июль. Наступил август, а приказа возвращаться к кочевьям всё не было.
Более того, лагерь вырос почти вдвое.
К воинам начали приезжать семьи. Сначала жёны знатных половцев и чёрных клобуков, потом родственники простых всадников. Появились дети. Между шатрами бегали собаки. За лагерем возникли отдельные загоны для овец и лошадей.
По дороге к Калке постоянно скрипели телеги.
Царская казна исправно платила жалование, причём такое, что даже самые недоверчивые степняки постепенно перестали спрашивать, откуда у царя столько серебра. А там, где появлялось серебро, очень быстро находились люди, желавшие помочь воинам с ним расстаться.
Сначала приехали торговцы едой.
Потом торговцы тканями.
Затем появились продавцы вина, украшений, ножей, сапог, конской сбруи, игральных костей и всего остального, без чего, как внезапно выяснилось, совершенно невозможно существование настоящей армии.
Потом появились евреи.
Котян впервые обратил на них внимание во время очередной прогулки по рынку. У одного большого навеса торговали сразу всем: рулонами ткани, металлической посудой, стеклянными бусами, ремнями, пряностями, ножами, иглами, небольшими зеркалами, вином и какими-то лекарственными снадобьями. Возле прилавка стоял бородатый мужчина в длинной одежде, рядом два молодых помощника быстро считали серебряные монеты.
Котян остановился.
Посмотрел.
Потом спросил сопровождавшего его сотника:
— Это кто?
— Торговцы.
— Я вижу, что не кузнецы. Кто они?
Сотник пожал плечами.
— Евреи.
Котян помолчал.
— Кто?
Пришлось выяснять.
Оказалось, приехали они не из одного места. Одни жили в русских городах, другие пришли вместе с купцами из Польши, ещё кто-то имел родню значительно западнее. Они знали дороги, знали рынки, говорили на нескольких языках и каким-то образом умудрялись доставать именно тот товар, за который человек был готов заплатить.
Котян подошёл к торговцу.
— Ты еврей?
Мужчина внимательно посмотрел на вооружённого хана и, очевидно, решил, что правильнее отвечать коротко.
— Да, господин.
— Откуда?
— Последние годы из Кракова.
— А до этого?
— Отец жил в Киеве.
— А его отец?
Торговец немного растерялся.
— Не знаю, зачем господину это знать.
— Я тоже не знаю. Просто пытаюсь понять, откуда вы взялись.
Торговец улыбнулся.
— Если господин узнает, пусть расскажет и нам.
Котян несколько мгновений смотрел на него.
Потом рассмеялся.
— Хороший ответ.
Через четверть часа хан всё ещё стоял возле лавки и задавал вопросы.
Он узнал, что еврейские общины есть во многих городах, что купеческие семьи поддерживают связи на огромных расстояниях, что один родственник может жить на Руси, другой в Польше, третий ещё дальше на западе. Котян не до конца понял, как народ может жить среди десятков других народов и всё равно оставаться самим собой, но идея его заинтересовала.
Особенно его заинтересовало другое.
— Значит, ты можешь достать товар из Польши?
— Могу.
— Из Киева?
— Конечно.
— Из Константинополя?
Торговец задумался.
— Если заплатите достаточно.
— А из страны, которую я даже не знаю?
— Если там есть купцы и дорога — скорее всего.
Котян одобрительно кивнул.
— Вот это я понимаю. Полезный человек.
Когда он ушёл, сотник спросил:
— Что купил?
Котян показал маленький мешочек пряностей.
— Не знаю.
— Зачем тогда купил?
— Чтобы Айбике выяснила.
Через месяц возле лагеря уже работал полноценный рынок.
Над ним с утра до вечера стоял запах жареной баранины, свежего хлеба, дыма, конского пота и пряностей. Здесь говорили на половецком, русском, греческом, аланском, армянском, еврейские торговцы переговаривались между собой на непонятном Котяну языке, а иногда звучала речь, которую он вообще не мог определить.
Однажды он обнаружил лавку человека, продававшего маленькие бронзовые крестики.
Через три шатра другой торговец продавал амулеты от дурного глаза.
Котян посмотрел сначала на одного, потом на другого.
— Кто лучше торгует?
— Пока колдун, — ответил сотник.
— Почему?
— Дешевле.
Но важнее торговцев были мастера.
Из русских земель прибыли кузнецы. Возле лагеря появились навесы, под которыми день и ночь звенели молоты. Чинили кольчуги, заменяли лопнувшие кольца, правили сабли, перековывали лошадей, ремонтировали сёдла. Лучники приносили повреждённые луки. Кожевники латали ремни и колчаны.
Армию не распускали.
Армию приводили в порядок.
И это понимали все.
По вечерам у костров спорили о том, куда их поведут.
Одни говорили — на восток.
Другие — на запад.
Кто-то уверял, что царь решил окончательно покорить всю степь до Волги. Другой клялся, что слышал от двоюродного брата писаря Мстислава о походе на Кавказ. Третий утверждал, что все ошибаются и армия отправится на Балканы.
— Откуда знаешь?
— Мне один грек сказал.
— Какой?
— На рынке.
— Чем торгует?
— Вином.
После этого сведения признали особенно надёжными.
Котян не верил ни одному слуху.
Но понимал главное.
Тридцать тысяч конников не держат возле Калки всё лето ради того, чтобы осенью просто отпустить по домам.
Шрамы
К концу августа Котян снова сидел в седле так, словно весной не собирался умирать.
Только тело изменилось.
На боку протянулся свежий розовый шрам. Ещё один пересекал плечо. Под рёбрами осталась неровная полоса там, где лекарям пришлось разрезать рану. Старых шрамов на Котяне и прежде хватало, но теперь к ним добавилось столько новых, что Айбике однажды внимательно осмотрела мужа и сказала:
— Скоро живого места не останется.
— Значит, врагам будет труднее попасть туда, где ещё не били.
— Очень разумно.
— Я хан.
— Это не одно и то же.
Котян окончательно перебрался из крепости в лагерь.
Точнее, в шатёр жены.
Его собственный за время болезни успели занять сундуками, оружием, подарками, тюками ткани и вещами, происхождение которых он не понимал.
— Это мой шатёр, — заметил Котян.
— Был твой.
— А теперь?
— Наш.
Он осмотрел сундуки.
— Мне где спать?
Айбике указала на постель.
— Со мной.
Котян подумал.
— Тогда всё правильно устроено.
Жена бросила в него свёрнутым поясом.
Мангуш, сидевший у входа, молча поднялся.
— Я пойду к лошадям.
— Я ничего не сказал, — заметил Котян.
— Поэтому и ухожу.
Он исчез за пологом.
Айбике рассмеялась.
В тот вечер Котян впервые за долгие месяцы почувствовал себя не больным, которого кормят с ложки, не раненым ханом, вокруг постели которого шепчутся родственники, и даже не воином, чудом вытащенным лекарями с того света.
Просто мужчиной, вернувшимся к своей женщине.
Когда лагерь начал затихать, Айбике распустила волосы. Котян смотрел на неё несколько мгновений, будто заново вспоминал то, что прежде казалось совершенно привычным. Потом притянул жену к себе.
Она сначала осторожно коснулась его плеча.
— Больно?
— Нет.
— Врёшь.
— Немного.
— Тогда осторожно.
— Ты говоришь совсем как тот грек.
— Если понадобится, позову его.
— Только попробуй.
Она засмеялась, и Котян поцеловал её.
Осторожности хватило ненадолго.
За стенками шатра потрескивал костёр, где-то далеко продолжал стучать запоздалый кузнец, слышалось ржание коней и пьяная песня, которую никак не могли закончить у соседнего костра. Но всё это постепенно перестало существовать.
После недель жара, боли, лекарских рук, горьких отваров и унизительной слабости Котян вдруг особенно остро почувствовал простую радость оттого, что жив.
Утром он проснулся поздно.
Айбике лежала рядом.
Котян посмотрел на неё и тихо произнёс:
— Кажется, окончательно выздоровел.
Она не открыла глаз.
— Не льсти себе.
— Ты вчера говорила иначе.
Айбике открыла один глаз.
— Я вчера вообще мало говорила.
Котян довольно улыбнулся.
Ни он, ни Айбике тогда ещё не знали, что у этой летней ночи будет своё маленькое продолжение.
В следующем году у них родится ещё одна дочь.
Её назовут Анной.
На юг
В начале осени томительное ожидание закончилось.
Из Калки пришёл гонец.
Мстислав созывал военачальников.
Совет проходил в крепости. Когда Котян вошёл в зал, там уже собрались русские князья, половецкие ханы, командиры чёрных клобуков и старшие воеводы. Среди них был Юрий Сутоевич.
Мстислав Удалой стоял возле стола.
Перед ним лежала карта.
Котян увидел Чёрное море и сразу понял, что все летние слухи были неправильными.
— Наконец-то, — произнёс кто-то.
Мстислав поднял голову.
— Надоело отдыхать?
— Надоело не знать.
— Тогда сегодня узнаете.
Он дождался тишины.
— Идём на юг.
Несколько человек переглянулись.
— Куда именно? — спросил Котян.
Мстислав положил палец на южный берег Чёрного моря.
— В Анатолию.
По залу прошёл гул.
Кто-то сразу начал задавать вопросы. Кто-то наклонился к карте. Один из половецких ханов тихо выругался.
Котян смотрел на незнакомое побережье.
— Зачем?
— Воевать.
— Это я понял.
Мстислав усмехнулся.
— Тогда половину уже объяснил.
Он рассказал остальное.
В Анатолии ромейская власть удерживала западные земли и важнейшие города, но внутренние области оставались раздроблены между султаном Коньи и множеством местных владетелей. Ромейские легионы умели брать крепости, удерживать города и перекрывать горные проходы. Но для войны на огромных пространствах Малой Азии им не хватало того, чего здесь, возле Калки, было несколько десятков тысяч.
Конницы.
Быстрой степной конницы.
— Значит, нас наняли ромеи? — спросил кто-то.
— Нет, — ответил Мстислав. — Нас посылает царь.
Это сразу изменило настроение.
Приказ царя был приказом царя.
— Сбор всей армии — у Трапезунда, — продолжил Мстислав. — Но сначала идём к Тмутаракани.
Он провёл пальцем вдоль восточного берега Чёрного моря.
— Там разделимся.
Примерно половина армии должна была грузиться на корабли в Тмутаракани и идти морем к Трапезунду. Остальные продолжат путь сушей — через Кавказ и грузинские земли.
Котян посмотрел на расстояние.
— Кто морем?
Мстислав невозмутимо ответил:
— Я.
В зале засмеялись.
Все знали, что Мстислав прекрасно чувствовал себя в седле во время войны, но совершенно не любил многонедельные переходы, когда единственными противниками становились пыль, дождь и собственная задница.
— Очень неожиданно, — сказал Котян.
— Я князь. Мне положено принимать мудрые решения.
— Особенно если можно ехать на корабле.
— Именно.
Мстислав указал на Котяна.
— Сухопутную колонну поведёшь ты.
Улыбка исчезла.
— Я?
— Ты и Юрий Сутоевич.
Юрий кивнул.
Котян снова посмотрел на карту.
Путь был длинным.
Очень длинным.
— Через Грузию?
— Через неё.
— Грузины согласились?
— Согласились. С царицей Русудан договорились заранее.
После смерти великой Тамары грузинский престол перешёл к её дочери Русудан. Переговоры о проходе огромной конной армии через её владения заняли немало времени. Пришлось заранее определять дороги, места стоянок, рынки, где можно будет покупать продовольствие, и порядок возмещения ущерба. Посланцы договорились и с местными владетелями, чьи земли лежали вдоль предполагаемого пути.
— Поэтому слушайте внимательно, — продолжил Мстислав. — Грабить нельзя.
Кто-то недовольно кашлянул.
— Совсем? — спросил один из половцев.
— Совсем.
— А если очень хочется?
— Терпи.
В зале засмеялись.
Мстислав не улыбнулся.
— Я серьёзно. Мы идём через земли людей, которые согласились нас пропустить. За еду платим. За фураж платим. В деревни без приказа не лезть. Скот не брать. Женщин не трогать. Кто решит, что старые степные привычки важнее моего приказа, останется висеть у дороги.
Стало тихо.
— Передайте это своим людям.
Котян кивнул.
Вот теперь всё становилось понятно.
Летнее жалование.
Кузнецы.
Ремонт кольчуг.
Перековка лошадей.
Новые сёдла.
Запасы стрел.
Армию возле Калки не держали.
Её готовили.
— Когда выступаем? — спросил Котян.
— Скоро. Отряды пойдут не одной толпой. Получите порядок движения, места стоянок и сроки. У Трапезунда снова соберёмся вместе.
Котян ещё раз посмотрел на карту.
Анатолия.
Он почти ничего о ней не знал.
Говорили, там были огромные города, каменные дороги, богатые рынки, горы и земли, где снег лежал совсем рядом с местами, в которых рос виноград. Говорили, там жили ромеи, армяне, турки и ещё десятки народов.
Теперь ему предстояло увидеть всё самому.
Перед дорогой
Когда Котян вернулся в лагерь, уже темнело.
Айбике сидела возле шатра и перебирала какие-то ремни. Мангуш точил нож.
Оба посмотрели на него.
— Ну? — спросила жена.
Котян сел возле костра.
— Идём воевать.
Мангуш мгновенно оживился.
— Куда?
— В Анатолию.
Мальчик нахмурился.
— Где это?
Котян некоторое время молчал.
Потом честно ответил:
— Далеко.
— Я еду с тобой.
— Нет.
— Почему?
— Потому что тебе тринадцать.
— Ты сам говорил, что в тринадцать уже ездил в набег.
— Именно поэтому и не поедешь.
— Это нечестно.
— Конечно.
Мангуш посмотрел на мать в поисках поддержки.
Айбике продолжала перебирать ремни.
— Даже не смотри на меня. В этот раз я согласна с отцом.
— Вы всегда против меня.
Котян усмехнулся.
— Значит, хорошие родители.
Мангуш встал и ушёл.
Через несколько шагов обернулся:
— А когда мне будет четырнадцать?
— Тогда найдём другую причину.
Сын что-то пробормотал и исчез между шатрами.
Айбике подождала.
— Через Грузию?
— Да.
— Долго.
— Долго.
— Когда вернёшься?
Котян посмотрел на огонь.
— Не знаю.
Она кивнула.
Для женщины степи это был привычный ответ.
Некоторое время они сидели молча.
Вокруг шумел огромный лагерь. Звенел молот кузнеца. Кто-то ругался из-за проигранных костей. Из соседнего шатра доносилась песня. Пахло дымом, хлебом и жареной бараниной. Где-то заржал конь.
Котян протянул руку и взял жену за ладонь.
— Я обещал тебе землю.
— Помню.
— Найду.
Айбике посмотрела на него.
— Сначала вернись живым.
— Вернусь.
— В прошлый раз тоже так говорил.
— Но ведь вернулся.
Она посмотрела на свежие розовые шрамы, видневшиеся у ворота его рубахи.
— Еле-еле.
Котян ничего не ответил.
Над Калкой поднималась луна.
На следующий день в лагере начали сворачивать первые шатры.
Одни отряды должны были уйти раньше, другие — через несколько дней. Телеги проверяли, коней перековывали в последний раз, распределяли запасные тетивы и стрелы, считали мешки с зерном. Торговцы, ещё вчера уверенные, что армия простоит здесь до зимы, лихорадочно распродавали остатки товара.
Степной город, выросший возле Калки за одно лето, начал исчезать.
Котян стоял возле своего шатра и смотрел, как люди готовятся к дороге.
Впереди лежала Тмутаракань.
Потом Кавказ.
Грузия.
Трапезунд.
А дальше — Анатолия.
Котян поправил пояс и позвал Мангуша.
До выступления оставалось совсем немного времени.
Раны зажили.
Пора было снова садиться в седло.
Теперь финал намеренно ничего не сообщает о дальнейшей судьбе Котяна: есть только его личное обещание Айбике найти землю и совершенно неизвестная ему Анатолия впереди. А появление Анны оставлено как небольшое авторское знание, связанное именно с возвращением Котяна к нормальной жизни.
