Маршал уходит первым
Уильям Маршал покинул Лондон раньше короля. Позднее это простое совпадение породит столько красивых объяснений, что установить истину станет почти невозможно. Православные хронисты будут утверждать, будто старый граф заранее понял намерения католической партии и отправился готовить путь для Генриха. Католические авторы, напротив, обвинят его в участии в заговоре и даже напишут, что бегство короля было задумано в доме Маршалов. В действительности никакого плана не существовало. Когда Уильям выезжал из столицы, тринадцатилетний Генрих ещё находился во дворце вместе с матерью и сам не представлял, что вскоре будет пешком пробираться на север вместе с сыном убитого священника. Просто Маршал прожил достаточно долго, чтобы чувствовать приближение войны немного раньше большинства людей.
Ричард был мёртв. Освальд Йоркский сожжён как еретик. Православные храмы закрывались, имущество их общин переходило под контроль короны, а возле Беренгарии становилось всё больше людей, открыто говоривших о необходимости «окончательно решить вопрос северной ереси». Последний разговор Маршала с королевой-регентшей закончился ничем. Беренгария потребовала подчинения эдикту. Маршал потребовал его отмены. Вечером старый придворный, служивший ещё Ричарду, шёпотом предупредил графа, что на следующее заседание совета его могут пригласить уже только для того, чтобы арестовать. Маршал поблагодарил его, вернулся к себе и приказал седлать лошадей.
Его старший сын Уильям наблюдал за сборами, прислонившись к дверному косяку. Молодой Маршал был уже взрослым мужчиной, опытным рыцарем, прекрасно владевшим оружием и совершенно не любившим, когда отец продолжал обращаться с ним как с оруженосцем.
— Сколько людей берём?
— Столько, сколько сможем вывести из Лондона, прежде чем кто-нибудь догадается закрыть ворота.
— Значит, мало.
— Наконец-то ты научился считать.
— Куда?
— На запад.
Сын нахмурился.
— Почему не на север? В Бамборо?
Маршал затянул ремень меча и посмотрел на него.
— Потому что между Лондоном и Бамборо находится Англия.
— Значит, пробьёмся через Англию.
Старик некоторое время молчал.
— Вот поэтому командую пока я.
До рассвета из Лондона вышло несколько десятков всадников. Слишком много для обычной свиты, слишком мало для армии. Маршалу было почти семьдесят, после нескольких часов в седле начинали болеть колени и спина, а старые раны давно научились предсказывать дождь лучше придворных астрологов. Но возраст имел и другое свойство: Уильям Маршал помнил войны, которые для большинства ехавших за ним были рассказами их отцов.
И он прекрасно понимал, что сейчас начинается ещё одна.
Именем королевы
Приказ Беренгарии обогнал их уже на второй день. Поперёк небольшого моста стояли около тридцати вооружённых людей, а перед ними молодой рыцарь, настолько юный, что Маршалу сначала показалось, будто кто-то по ошибке дал оруженосцу шпоры. Увидев приближающееся знамя, молодой человек заметно побледнел, но заставил коня сделать несколько шагов вперёд.
— Милорд Маршал, именем королевы-регентши я должен потребовать вашего возвращения в Лондон.
Маршал остановился.
— Потребовали?
— Что?
— Вы сказали, что должны потребовать. Вы потребовали. Теперь мы можем ехать?
За спиной кто-то рассмеялся. Молодой Уильям тоже улыбнулся, но отец бросил на него такой взгляд, что улыбка исчезла.
— Мне приказано вас задержать.
— Тогда задерживайте.
Теперь замолчали все. Молодой рыцарь посмотрел на человека, имя которого слышал с детства, затем на его спутников и внезапно понял разницу между приказом арестовать Уильяма Маршала и необходимостью действительно надеть на него цепи. Через несколько мгновений он отвёл коня в сторону.
На следующей заставе пришлось обнажить мечи.
Стычка продолжалась меньше четверти часа. Один человек Маршала остался лежать возле дороги, двоих раненых посадили на запасных лошадей. Молодой Уильям уже собирался преследовать отступавших, когда услышал:
— Назад.
— Мы можем их взять.
— Можем.
— Тогда почему не берём?
— Потому что нам нужен Честер, а не их головы.
Так продолжалось почти всю дорогу. Где-то перед Маршалом открывали ворота, где-то запирали. Один католический барон впустил людей на ночь, накормил их и дал овса лошадям, но на рассвете отказался идти дальше.
— Я остаюсь сыном Римской церкви.
— Я не спрашивал, как вы молитесь.
— Королева спрашивает.
— Королева сейчас спрашивает слишком многое.
В следующем поместье православный владелец, напротив, отказался открыть ворота. У него были жена, трое детей и два десятка людей против королевской власти.
Молодой Уильям назвал его трусом.
Отец услышал.
— У тебя есть дети?
— Нет.
— Тогда не суди человека за то, чего сам ещё не боялся потерять.
Англия ещё не разделилась на две аккуратные половины. Католики помогали православным, православные боялись выступать, одни бароны верили Беренгарии, другие Генриху, третьи хотели только одного — чтобы война прошла мимо их земель. Но с каждым днём нейтральных становилось меньше.
Маршал ехал на запад.
И его отряд рос.
Отец и сын
Через неделю несколько десятков превратились в сотни, затем в первую тысячу. Присоединялись вассалы Маршалов, православные рыцари, противники эдикта и просто люди, считавшие, что после смерти Ричарда Англия слишком быстро забыла его порядки. Не все оставались. Кто-то сопровождал графа до следующего города и возвращался домой. Кто-то приносил деньги или продовольствие. Кто-то отдавал сына. Но постепенно небольшая свита превращалась в настоящее войско.
Молодой Уильям оказался хорош. Возможно, даже слишком хорош для собственного спокойствия. Он легко говорил с рыцарями, прекрасно держался в седле, не терял голову в стычках и уже начал привыкать к тому, что люди выполняют его приказы. Именно поэтому отец наблюдал за ним особенно внимательно. Опаснее неопытного командира бывает только молодой командир, уже несколько раз оказавшийся прав.
Однажды вечером сын не выдержал:
— Вы мне не доверяете?
— Доверяю.
— Тогда почему проверяете всё, что я делаю?
— Потому что доверяю.
— Это не имеет смысла.
— Когда-нибудь будет.
Уильям помолчал.
— Вы в моём возрасте тоже всё делали правильно?
Отец задумался.
— Нет.
Сын довольно улыбнулся:
— Наконец-то.
— Просто рядом не было меня, чтобы это заметить.
Молодой Маршал рассмеялся. Через мгновение рассмеялся и старый.
Утром они снова двинулись на запад.
Отец и сын Маршалы
Честер
Когда впереди появились стены Честера, войско Маршала выглядело так, словно уже успело провести небольшую войну. В некотором смысле так и было. За спиной остались заставы, три серьёзные стычки, несколько закрытых ворот и сотни миль дороги, где каждый встреченный отряд мог оказаться другом или врагом.
Но ворота Честера открылись.
Ранульф де Блондевиль встретил обоих Маршалов лично.
— Вы отвратительно выглядите.
— Рад вас видеть тоже.
— Говорят, вас арестовали.
— Пять раз, — сообщил молодой Уильям.
Ранульф поднял бровь:
— Успешно?
— Как видите.
Старый Маршал тяжело вздохнул:
— Поэтому я стараюсь не позволять ему разговаривать.
Впервые после Лондона можно было спать, не ожидая, что ночью выбьют дверь. Но уже через несколько дней стало ясно: Честер превращается не в убежище, а в место сбора. С юга начали приходить валлийцы. Сначала сотни, затем целые отряды, и наконец на дороге появились знамёна самого Лливелина ап Иорверта.
Маршал встретил его во дворе.
— Быстро.
— Моя жена сказала, что её отец опять начал войну.
— На этот раз начал не Ингвар.
— Я тоже пытался это объяснить.
— И?
Лливелин вздохнул:
— Вы плохо знаете дочерей Ингвара.
Теперь у Маршала были собственные люди, войска Ранульфа и валлийцы. Уже достаточно, чтобы с ним считались. Но далеко недостаточно, чтобы спокойно идти через всю Англию. Севернее лежал Ланкашир, а за ним — Карлайл и Нортумбрия.
И именно тогда известие о происходящем дошло до Лондона.
Человек, который оставался после полуночи
Уильям де Моубрей всё чаще покидал покои Беренгарии последним. Первое время этому находились совершенно приличные объяснения. Он был одним из главных представителей католической партии, обладал огромным влиянием в Йоркшире, поддерживал связь с северными баронами и помогал регентше разбирать бесконечные донесения. После внезапной смерти Ричарда на Беренгарию обрушилось всё сразу: корона тринадцатилетнего сына, церковный раскол, Освальд, непокорный Маршал, угроза Ингвара. Каждый входивший в её покои чего-нибудь требовал. Моубрей иногда просто оставался.
Однажды до полуночи. В другой раз — до рассвета. Потом однажды не ушёл вовсе. Ричарда похоронили совсем недавно, поэтому первые слухи были настолько непристойными, что им отказывались верить даже некоторые противники регентши. Через неделю их пересказывал весь Лондон. Слуги видели слишком много, а королевские дворцы никогда не умели хранить секреты. Кто-то уже говорил, что «Львиное Сердце ещё не остыло в земле». Кто-то добавлял подробности, которых не мог знать. Православные проповедники получили оружие, о котором даже не просили.
В действительности всё было одновременно проще и сложнее. Беренгария не перестала любить Ричарда. Возможно, именно поэтому новый роман начался так быстро. После смерти мужа рядом с ней образовалась пустота, которую невозможно было заполнить советами епископов и государственными грамотами. Моубрей оказался человеком, возле которого ей хотя бы иногда не приходилось быть регентшей.
А для самого Моубрея всё ещё сильнее переплеталось. Он действительно любил эту женщину. И одновременно прекрасно понимал, что теперь каждую ночь разговаривает с человеком, управляющим Англией.
Где заканчивалось одно и начиналось другое, вскоре не знал даже он.
Король Иерусалимский
Письмо Иоанна де Бриенна стало первой большой победой католической партии после смерти Ричарда.
Король Иерусалимский соглашался возглавить крестовый поход.
Одно его имя превращало английский конфликт в событие общеевропейского масштаба. Знаменитый крестоносец, опытный государь и воин принимал приглашение. В этой истории Иоанн после смерти первой жены остался вдовцом: второй брак, который мог связать его с армянским королевским домом, так и не состоялся. Теперь перед ним открывалась совершенно иная дорога на Запад.
Но письмо путешествовало значительно быстрее человека. Иоанну требовалось время, чтобы оставить дела на Востоке, собрать людей, найти корабли и добраться до Англии. Его имя уже звучало в проповедях, однако самого короля под будущими знамёнами пока не было.
Поэтому командовала Беренгария.
И почти одновременно перед ней положили другое донесение.
Маршал в Честере.
Ранульф с ним.
Прибыли валлийцы.
Моубрей развернул карту.
— Вот Честер. Вот Карлайл. Между ними Ланкашир.
— Я вижу.
— Если Маршал пройдёт туда, он соединится с Ингваром.
— Сколько времени у нас?
— Немного.
— Де Бриенн не успеет.
— Нет.
Беренгария некоторое время смотрела на карту.
— Тогда не будем его ждать.
Наследство ещё живых людей
Будущий крестовый поход требовал людей, а людей во все времена лучше всего привлекали три вещи: вера, деньги и земля. Беренгария могла предложить все три. Участникам похода обещалось отпущение грехов, жалование и право претендовать на конфискованные владения тех православных баронов, которые будут признаны еретиками и изменниками короны. Особенно возбуждала воображение Нортумбрия: Бамборо, Карлайл, богатейшие северные гавани, верфи, пашни, торговые пути. Ингвар ещё спокойно распоряжался своими землями, а в Лондоне их уже начинали делить.
Один из советников заметил:
— Ваше величество, мы обещаем людям то, чем пока не владеем.
— Именно поэтому я обещаю это людям, способным завладеть.
Фраза понравилась.
Её начали повторять.
Французские, фламандские и германские рыцари получили дополнительную причину задуматься о поездке в Англию. Кто-то действительно хотел спасать истинную веру. Кто-то хотел получить отпущение грехов. Кто-то мечтал о богатом английском поместье. Большинство не видело никакого противоречия между этими желаниями.
Но это была армия будущего.
Маршал находился в Честере сейчас.
«Я поеду»
Беренгария хотела поручить поход одному из йоркширских баронов.
Моубрей отказался.
— Я поведу людей.
— Нет.
Он удивился.
— Почему?
— Потому что я сказала нет.
— Это довод женщины или регентши?
Она резко повернулась.
— Не смейте.
Моубрей опустил голову.
— Простите.
Несколько мгновений они молчали.
— Я только что похоронила мужа, — сказала Беренгария. — И не собираюсь через месяц хоронить ещё одного мужчину.
— Если Маршал соединится с Ингваром, через месяц хоронить придётся значительно больше.
— Пусть идёт другой.
— Другой поведёт людей, потому что вы приказали. За мной они пойдут потому, что я иду вместе с ними.
Она знала, что он прав. Моубрей был политическим лицом католического Йоркшира. Если он требовал от северных баронов рискнуть всем, ему самому нельзя было оставаться возле королевской постели.
У двери Беренгария остановила его.
— Когда вернётесь…
Она замолчала.
Моубрей улыбнулся:
— Тогда и договорим.
На следующее утро регентша подписала приказ. Католическим силам Йоркшира предписывалось выступить на запад, разгромить мятежников в Честере и любой ценой не позволить Маршалу соединиться с Ингваром.
Командующим назначался Уильям де Моубрей.
На запад
Моубрей не был ни глупцом, ни трусом. Когда молодой рыцарь за ужином позволил себе пошутить, что Маршалу скоро семьдесят, командующий поставил кубок на стол и спросил:
— Знаете, сколько войн он пережил?
— Нет, милорд.
— Я тоже. Вот это и должно вас беспокоить.
Католическая армия двигалась из Йоркшира на запад. Собственные люди Моубрея, контингенты союзных баронов, отряды де Форса и Перси, рыцари, сержанты, пехота, лучники. По донесениям, людей у него было больше, чем у Маршала, а тяжёлой конницы — значительно больше. Главное же заключалось в другом: Ингвар находился далеко. Нортумбрийская армия ещё не появилась. Маршалу предстояло драться теми силами, которые он успел собрать сам.
И всё-таки Моубрей торопился. Он понимал, что время работает против него. Сегодня перед ним Маршал. Через неделю рядом с Маршалом может оказаться Ингвар.
Поэтому Честер следовало разбить сейчас.
Не уходить
Разведчик прибыл вечером.
Маршал ел, когда перед ним положили донесение.
— Моубрей.
— Сколько?
Ответ заставил Ранульфа выругаться.
Молодой Уильям спросил:
— Уходим на север?
Это было логично. Ради Карлайла всё и затевалось.
Отец покачал головой.
— Нет.
— Почему?
— Моубрей не станет нас преследовать.
— Откуда вы знаете?
— Потому что на его месте я бы не стал.
Лливелин понял первым.
— Он возьмёт Честер.
— Да. Потом у нас за спиной будет вражеская крепость, а перед ним откроется дорога к вам.
Лливелин нахмурился.
— Тогда останемся.
Маршал кивнул.
— Сначала разобьём Моубрея. Потом пойдём к Карлайлу.
Молодой Уильям улыбнулся.
Отец заметил.
— Что?
— Ничего.
— Вот именно этого выражения на лице человека перед сражением я всегда боялся больше всего.
Поле
Маршал выбирал позицию сам. Дважды объехал окрестности, осмотрел броды, дороги, влажные участки и наконец остановился на поле, которое не обладало никакими чудесными свойствами. Оно не могло выиграть сражение вместо него. Просто с одной стороны лежала низина, с другой тянулись канавы и изгороди, а пространство между ними было достаточно широким, чтобы Моубрей решился атаковать, и достаточно тесным, чтобы его превосходство в тяжёлой коннице оказалось не столь значительным.
Маршал поставил пехоту глубоко. Часть рыцарей спешил. Валлийцам отвёл левое крыло. Лливелин недовольно посмотрел на выбранное место.
— И что вы хотите от нас?
— Стоять.
— Это всё?
— Нет. Ещё не умирать без необходимости.
— Вы требовательны.
Небольшой конный резерв Маршал спрятал за невысоким подъёмом. Командование им получил сын.
— Что мне делать?
— Стоять.
— До каких пор?
— Пока не прикажу.
— А если вы погибнете?
Старик подумал.
— Тогда постой ещё немного.
— Очень полезный приказ.
— Мне тоже нравится.
Утром появились знамёна Моубрея.
Первый удар
Первая атака католической тяжёлой конницы оказалась страшнее, чем рассчитывал Маршал. Влажная земля замедлила лошадей, но не остановила. Передние ряды приняли удар копьями, несколько мгновений удерживали его, затем начали подаваться назад. Люди падали, лошади ломали строй, раненые исчезали под ногами. Но линия не рассыпалась.
С возвышения молодой Уильям видел происходящее значительно лучше, чем хотел.
Он послал гонца.
— Спросите отца, пора ли.
Ответ:
— Нет.
Вторая атака ударила сильнее. Католики потеснили центр, валлийцы слева начали отходить. На этот раз молодой Маршал приехал сам.
— Сейчас?
— Нет.
— Центр отступает.
— Я вижу.
— Тогда чего мы ждём?
— Ошибки.
— А если Моубрей её не сделает?
Отец впервые повернулся.
— Тогда мы проиграем.
Сын посмотрел на него, словно надеялся услышать продолжение.
Продолжения не было.
Ошибка
Моубрей видел то же поле с другой стороны и видел почти победу. Центр Маршала отступал. Валлийцы отходили. Ещё один удар — и линия может развалиться.
Он ввёл свежих рыцарей.
Маршал ничего не сделал.
Католическая конница снова пошла вперёд.
Молодой Уильям вернулся.
— Отец…
— Нет.
— Они уже…
— Смотри.
Моубрей бросил в атаку ещё один отряд.
И тогда появилось то, чего ждал старик: разрыв. Конница ушла вперёд, пехота не успела за ней, свежих резервов почти не осталось, а строй победителей начал превращаться в несколько отдельных масс людей, каждая из которых сражалась сама по себе.
Маршал повернулся к сыну.
— Уильям.
Тот уже надевал шлем.
— Теперь?
— Теперь.
Два наследника
Молодой Маршал повёл резерв не в центр, а вдоль края поля, прикрытого складкой местности. Несколько сотен свежих всадников появились на фланге католической конницы в тот момент, когда та пыталась перестроиться после очередного удара. Столкновение получилось страшным. Лошади падали, копья ломались, всадники сталкивались почти грудь в грудь. Одновременно старый Маршал приказал центру прекратить отступление, а Лливелин снова повёл валлийцев вперёд. Католическая линия дрогнула, но ещё не сломалась.
Именно тогда молодой Уильям увидел впереди знамя Моубрея.
Моубрей увидел его тоже.
На несколько мгновений между ними образовалось почти пустое пространство — один из тех странных просветов, которые иногда возникают даже посреди многотысячного сражения. Вокруг продолжали рубиться люди, кричали раненые, метались потерявшие всадников лошади, но два рыцаря уже смотрели только друг на друга.
Моубрей узнал герб.
— Маршал!
Молодой Уильям поднял меч.
— Один из них.
— Я искал твоего отца.
— Вам придётся начать с сына.
Даже сквозь забрало было слышно, как Моубрей усмехнулся.
— Тогда постарайся продержаться достаточно долго, чтобы он успел увидеть.
Они сошлись.
Первый удар Моубрея пришёлся в щит с такой силой, что рука молодого Уильяма онемела до плеча. Ответный удар скользнул по шлему противника. Кони разошлись, оба развернулись и почти сразу встретились снова. Теперь клинки ударялись уже быстрее. Моубрей был старше, тяжелее и гораздо опытнее, чем большинство тех, с кем молодой Маршал когда-либо сходился в настоящем бою. Он не размахивал мечом зря, не открывался и не пытался закончить поединок красивым ударом. Каждый его выпад был коротким и тяжёлым.
На третьем сближении меч Моубрея расколол край щита молодого Уильяма. От удара тот едва не вылетел из седла.
— Это всё, чему он тебя научил? — крикнул Моубрей.
Молодой Маршал выпрямился.
— Нет.
— Что же осталось?
Уильям отбросил повреждённый щит.
— Не торопиться.
Моубрей снова двинулся на него.
На этот раз молодой Маршал не стал встречать удар. Он ушёл в сторону, позволил клинку пройти мимо и резко сблизился. Навершие меча ударило Моубрея в забрало. Тот качнулся, но удержался в седле и ответил почти вслепую. Уильям отступил. Они снова разошлись.
Теперь оба тяжело дышали.
Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга.
И тогда молодой Маршал сделал то, чего Моубрей совершенно не ожидал.
Он поднял левую руку к подбородку, расстегнул ремень и снял шлем.
Вокруг летели стрелы. Где-то совсем рядом человек упал с коня. Любой случайный удар теперь мог закончить поединок ещё до того, как Моубрей успеет поднять меч.
Но Уильям держал шлем в руке и смотрел на противника открытым лицом.
Моубрей замер.
— Что ты делаешь?
Молодой Маршал бросил шлем на землю.
— Вы хотели увидеть Маршала.
Он поднял меч обеими руками.
— Смотрите.
Несколько секунд Моубрей ничего не отвечал.
Потом медленно опустил забрало обратно.
— Глупый мальчишка.
— Возможно.
— Я убью тебя.
Уильям едва заметно улыбнулся.
— Тогда хотя бы будете знать кого.
Моубрей пришпорил коня.
Последняя атака была самой яростной.
Он ударил сверху, рассчитывая одним движением закончить бой. Молодой Маршал отвёл клинок в сторону, но удар всё равно рассёк кольчужный капюшон у плеча и оставил длинную кровавую полосу. Уильям даже не почувствовал боли. Он уже оказался вплотную к противнику.
Первый ответный удар пришёлся Моубрею в руку.
Второй — в край нагрудной защиты.
Моубрей попытался развернуть коня и освободить пространство для нового замаха, но Уильям не позволил. Он прижал его сбоку, ударил рукоятью меча в голову и почти одновременно толкнул плечом.
Моубрей потерял равновесие.
На несколько мгновений он повис в седле, затем рухнул на землю.
Молодой Маршал спешился.
Моубрей ещё был жив. Он попытался подняться на одно колено, но повреждённая рука подломилась. Уильям подошёл ближе. Без шлема его лицо было в грязи и крови, волосы прилипли ко лбу, на щеке темнела свежая царапина.
Теперь Моубрей действительно видел его.
Он посмотрел на молодого рыцаря снизу вверх и неожиданно усмехнулся.
— Значит, всё-таки сын.
Уильям тяжело дышал.
— А вы всё-таки нашли Маршала.
Моубрей качнул головой.
— Не того.
Молодой Уильям посмотрел ему прямо в глаза.
— Сегодня вам придётся довольствоваться этим.
Моубрей попытался поднять меч.
Уильям ударил первым.
На этом их поединок закончился.
Завтра это назовут победой
Гибель командующего не закончила сражение мгновенно, но католическая армия уже ломалась. Сначала начали отходить отдельные отряды, затем целые знамёна. Старый Маршал запретил преследовать далеко. Его люди были слишком измотаны, чтобы превращать победу в новую битву.
Молодой Уильям нашёл отца уже после заката.
— Моубрей мёртв.
Маршал посмотрел на сына.
— Ты?
— Да.
Несколько мгновений старик молчал.
— Как?
Сын рассказал.
— Его тело?
— Там.
— Вернуть его людям. Без надругательства.
Уильям удивился.
— Он пришёл убить нас.
— Да.
— Он хотел взять Честер.
— Да.
— Он хотел вашей смерти.
— Скорее всего.
— Тогда почему?
Старый Маршал посмотрел на сына.
— Потому что он мёртв.
— И?
— Потому что тебе ещё предстоит научиться отличать врага от падали.
Сын опустил глаза.
Через некоторое время один из рыцарей спросил:
— Милорд, мы победили?
Маршал оглядел поле. Валлийцы собирали своих погибших. Люди Ранульфа едва держались на ногах. От некоторых отрядов осталась половина. На земле лежали тысячи людей обеих сторон.
— Они уходят. Мы остаёмся.
— Значит, победили.
— Нет. Сегодня мы просто не проиграли.
Он тяжело сел возле собственного знамени.
— Победой это назовут завтра.
«Уэльс тоже существует»
Утром стало ясно, насколько дорого обошлось это «не проиграли». Маршал потерял столько людей, что немедленный марш на север казался безумием. Раненых размещали в Честере и окрестных монастырях, погибших хоронили там, где ещё вчера стояли боевые порядки. Валлийцы тоже заплатили страшную цену.
Лливелин пришёл к Маршалу перед отъездом.
— Я возвращаюсь.
Старик кивнул, словно ожидал именно этого.
— Правильно.
Молодой Уильям удивился:
— Мы только открыли дорогу.
Лливелин посмотрел на него.
— Именно поэтому теперь вы сможете пройти без меня.
— А если католики соберут новую армию?
— Тогда вы встретите её вместе с Ингваром. А если я уведу всех своих людей на север и кто-нибудь ударит через границу, встречать его будет моя жена.
Он помолчал.
— Я очень люблю Мальмфриду. Но командовать армией ей пока не доверяю.
Маршал усмехнулся.
— Разумно.
Лливелин пожал ему руку.
— Уэльс тоже существует, Уильям. Мне нужно оставить его страной, а не дорогой, по которой все желающие ходят на вашу войну.
Валлийцы повернули домой.
Они сделали то, ради чего пришли: помогли удержать Честер и разбить первую католическую армию. Теперь Лливелин должен был прикрыть собственное королевство и сохранить возможность вновь вступить в войну, когда это действительно понадобится.
Маршалу предстояло идти дальше без него.
Письмо, которое осталось без ответа
Гонец добрался до Лондона ночью.
Беренгария приняла его немедленно.
— Говорите.
— Войско разбито, ваше величество.
Она побледнела.
— Честер?
— Не взят.
— Маршал?
— Жив.
И тогда королева задала вопрос, который регентша должна была задать далеко не первым:
— Уильям?
Гонец опустил голову.
Этого хватило.
— Выйдите.
Никто не двинулся.
— Все выйдите.
Когда двери закрылись, Беренгария ещё некоторое время стояла неподвижно. Потом села. На столе лежало письмо Иоанна де Бриенна, обещавшего приехать и возглавить крестовый поход. Рядом — последнее письмо Моубрея с дороги.
Она развернула его.
Прочитала.
Потом ещё раз.
И впервые после смерти Ричарда позволила себе плакать так, чтобы никто этого не видел.
Дорога через Ланкашир
Победа не превратила Ланкашир в дружественную землю. Некоторые замки открывали ворота перед Маршалом, другие оставались запертыми, третьи соглашались продать продовольствие, но отказывались даже разговаривать о политике. Однако после гибели Моубрея уже не существовало достаточно сильной армии, способной перекрыть весь путь к Карлайлу.
Маршал оставил тяжелораненых в Честере и повёл тех, кто ещё мог идти, на север. После ухода валлийцев его войско стало заметно меньше. Победители выглядели хуже многих побеждённых: оборванные знамёна, пустые сёдла, перевязанные головы, телеги с ранеными. Молодой Уильям ехал рядом с отцом непривычно молча.
На третий день Маршал спросил:
— Что с тобой?
— Ничего.
— Тогда дело серьёзное.
Сын усмехнулся.
— Я думал, победа выглядит иначе.
— В песнях — иначе.
— А на самом деле?
Отец указал на телеги.
— Обычно примерно так.
Некоторое время они ехали молча.
— Вы когда-нибудь привыкли?
— К чему?
— К этому.
Старый Маршал посмотрел на сына.
— Нет.
— Хорошо.
— Почему?
— Освальд говорил, что страшно не убивать. Страшно однажды перестать бояться того, что убиваешь.
Маршал долго ничего не отвечал.
Потом кивнул.
— Значит, ты всё-таки его слушал.
Пять тысяч
Олаф Ярославич вернулся в Нортумбрию почти прямо с корабля в войну. В обычное время Ингвар встретил бы младшего брата пиром, расспросами о Швеции и неизбежным спором о том, что тот опять сделал без разрешения. Теперь разговор был значительно короче.
— Маршал идёт к Честеру.
— Я только приехал.
— Я заметил.
— И?
— Если Беренгария понимает карту, она попытается его остановить.
— А если не понимает?
— Тогда нам повезло.
Олаф посмотрел на брата.
— Что ты хочешь?
— Иди в Карлайл.
— Сколько людей?
— Бери дружину.
Это уже было серьёзно.
Постоянная нортумбрийская дружина насчитывала около пяти тысяч человек — не ополчение и не наскоро собранные крестьяне, а люди, для которых война являлась ремеслом. Тяжёлая пехота, дружинная конница, профессиональные лучники и сержанты, содержавшиеся за счёт богатой казны Нортумбрии. Пока по графству только начиналась большая мобилизация, именно эти пять тысяч были силой, которую можно было поднять немедленно.
Олаф повёл их через север к Карлайлу.
Там пришло известие: Маршал принял бой.
Исход неизвестен.
— Выступаем утром, — приказал Олаф.
— Всем войском?
— Всем.
— Если Маршал проиграл?
Олаф застегнул плащ.
— Тогда будем вытаскивать тех, кто остался.
— А если победил?
— Тогда впервые за эту неделю услышим хорошую новость.
Утром пришёл дозорный.
— На дороге люди.
— Чьи?
— Знамёна Маршала.
Олаф вышел из шатра.
— Сколько?
Дозорный замялся.
— Меньше, чем должно быть.
Карлайл
Олаф выехал за городские ворота во главе нескольких десятков дружинников.
Сначала он увидел пыль. Затем знамёна. Потом людей.
И понял, что дозорный подобрал очень мягкие слова.
К Карлайлу шла армия, которая уже однажды почти закончилась. Лошади без всадников. Всадники без лошадей. Перевязанные люди. Телеги. Изорванные знамёна. Отряды, от которых осталось по несколько десятков человек.
Впереди ехали два Уильяма Маршала.
Старый и молодой.
Олаф направил коня им навстречу.
— Я собирался идти вам на помощь.
Старший Маршал посмотрел на пять тысяч дружинников, готовившихся выступить из Карлайла.
— Вижу.
— Похоже, опоздал.
Молодой Уильям позволил себе улыбнуться:
— На несколько дней.
Отец посмотрел на него.
— На несколько тысяч мёртвых.
Улыбка исчезла.
Олаф некоторое время разглядывал молодого Маршала.
— Сын?
— Сын.
— Хорошо дрался?
Старик ответил раньше:
— Плохо слушался.
— Я сделал всё, что вы приказали!
— С третьего раза.
Олаф рассмеялся.
— Значит, действительно сын.
Потом его лицо стало серьёзным.
— Моубрей?
Молодой Уильям ответил:
— Мёртв.
Олаф посмотрел на старшего.
— Честер?
— Стоит.
— Валлийцы?
— Вернулись домой. Лливелин прикрывает Уэльс.
— Дорога?
Маршал обернулся на юг. За спиной лежали Ланкашир, Честер и сотни миль пути, которые Беренгария приказала закрыть любой ценой.
— Открыта.
Олаф протянул ему руку.
Маршал пожал её.
За воротами Карлайла стояли пять тысяч профессиональных воинов Нортумбрии. Где-то восточнее Ингвар поднимал остальную страну. В Лондоне Беренгария оплакивала Моубрея и ждала человека, который согласился возглавить её крестовый поход. В Европе ещё только собирались рыцари, которым уже обещали земли людей, пока не знавших даже их имён.
Первая попытка закончить войну прежде, чем она станет большой, провалилась.
Уильям Маршал прорвался на север.
Теперь между ним и Нортумбрией больше не было вражеской армии.
А настоящая война только начиналась.
