Февраль 1224 года. Анатолийский полуостров
Три дороги
В конце февраля 1224 года степная армия снова уходила в глубь Анатолии. После возвращения из Константинополя тридцать тысяч всадников разделились на три почти равных корпуса. Первый повёл сам Мстислав Удалой, второй — Юрий Кончакович, третий достался Котяну. На этот раз никто не собирался двигать огромную конную массу одной дорогой: Мстислав хотел ударить одновременно в нескольких местах, не оставляя восточным владетелям времени ни собрать войска, ни договориться между собой, ни дождаться помощи из Коньи. План был прост: три корпуса должны были быстро подчинить восточные владения, затем снова соединиться и уже вместе идти навстречу главным силам султана.
Каждому корпусу придали небольшой отряд трапезундской пехоты. Греков было немного, и сражаться в поле вместо степняков от них никто не требовал. Их задачей были крепости. Они везли лестницы, топоры, тяжёлые щиты, инструменты для устройства таранов и знали то, чему половцы никогда особенно не учились: как брать каменные стены. Больше всех получил Котян — две тысячи человек. Когда Мстислав объявил распределение, хан только хмыкнул. Ему сразу стало понятно, что такая щедрость ничего хорошего не означает.
— Почему мне больше всех пеших?
— Потому что тебе достался Эрзурум.
— А остальным?
— Мы с Юрием сначала идём на Эрзинджан. Потом — на владения Артукидов.
Котян посмотрел на разложенную перед ними карту. За последние месяцы он понемногу привык к этим византийским листам, покрытым линиями дорог, рек и горных проходов. Степь в подобных картах почти не нуждалась: хорошему человеку достаточно было знать, где вода, где зимовья, где пасутся чужие стада и в какой стороне восходит солнце. Здесь всё было иначе. Каждая дорога упиралась в гору, каждый проход можно было перекрыть сотней хороших воинов, а за каждой следующей грядой стояла очередная крепость. Эрзурум выглядел хуже всего.
— Значит, себе ты выбрал лёгкое?
Мстислав улыбнулся.
— Я командую всей армией. Мне положено.
— А если двух тысяч греков не хватит?
— Позовёшь.
— Не позову.
— Поэтому тебе и дал две.
На том и разошлись. Мстислав и Юрий повели свои двадцать тысяч к Эрзинджану, а Котян повернул на восток. Перед выступлением все трое получили последние известия из Коньи. Беи и мелики восточных областей уже просили Кей-Кубада о помощи, но ответ султана был одинаков для всех: запереть ворота, удерживать города и ждать. Кей-Кубад не собирался распылять силы и идти на восток, поскольку главная опасность приближалась с противоположной стороны. Лев Данилович вёл из западных владений империи большую армию в глубь султаната, и Кей-Кубад рассчитывал сначала разбить его, а затем повернуть на восток и по очереди освободить осаждённые города. План был вполне разумным. Если, конечно, города действительно собирались ждать.
Эрзинджан
Первым ждать отказался Эрзинджан. Даже настоящей осады не получилось. К его стенам почти одновременно подошли оба корпуса — Мстислава и Юрия Кончаковича. Около двадцати тысяч конников растеклись по окрестностям, заняли дороги, переправы и источники воды, а следом показалась греческая пехота со всем своим осадным хозяйством. Правивший Эрзинджаном Фахр ад-Дин Бахрам-шах был человеком старым и чрезвычайно опытным. Он сидел на престоле уже несколько десятилетий и пережил столько войн, султанов, союзов и предательств, что давно научился отличать храбрость от бессмысленного самоубийства. Эрзинджан был богатым городом, но его укрепления совершенно не соответствовали армии, которая теперь стояла перед стенами. К тому же значительную часть населения составляли армяне-христиане, и насколько они захотят погибать ради Кей-Кубада, старый мелик представлял достаточно хорошо.
Поэтому ещё до того, как Мстислав успел расположить войска для настоящей блокады, из ворот выехали послы. Они хотели узнать условия. Ответ удивил своей простотой: Мстислав не требовал ни города, ни казны, ни отречения от ислама. Бахрам-шах мог сохранить власть, двор, имущество, законы и веру. От него требовалось только признать вместо султана Коньи своим сюзереном императора Льва и доказать новую верность не словами, а делом. Старый мелик попросил время до утра. На рассвете ворота открылись, и сам Бахрам-шах выехал навстречу Мстиславу в сопровождении собственной гвардии.
— Я попросил султана о помощи, — объяснил он через переводчика. — Он велел мне ждать. Я посмотрел на свои стены и понял, что ждать придётся недолго.
Мстислав рассмеялся, но одной присягой удовлетворяться не собирался. Новый вассал должен был доказать её в походе против прежнего сюзерена. Бахрам-шах обязался лично продолжить кампанию и предоставить три тысячи конников. Тысячу составляла его собственная хорошо вооружённая гвардия, ещё две тысячи собирались из людей его владений. Никакого грабежа не произошло, городские власти остались на местах, мусульманские судьи продолжили заниматься своими делами, а Мстислав даже не стал вводить в город большой гарнизон. Эрзинджан подчинился империи ещё до конца февраля.
Котян узнал об этом через несколько дней. Гонец нашёл его корпус уже на дороге к Эрзуруму и подробно рассказал о случившемся. Хан выслушал его, переспросил несколько раз и остался явно недоволен.
— Даже не дрались?
— Нет.
— Совсем?
— Совсем.
Котян покачал головой.
— Мстиславу опять везёт.
Эрзурум
Котяну не повезло. Мугис ад-Дин Тогрул-шах сдаваться не собирался. Он был не просто очередным беем, каких на востоке Анатолии хватало едва ли не в каждой долине. Сын Кылыч-Арслана II, дядя самого Кей-Кубада, он правил Эрзурумом больше двадцати лет и считал себя человеком достаточно знатным, чтобы не менять господина после первого появления чужой конницы. Да и город давал ему основания для уверенности. Когда стены Эрзурума показались впереди, Котян долго рассматривал их с возвышенности. За последние недели он увидел достаточно анатолийских крепостей, чтобы понять: здесь лёгкой прогулки не будет. Теперь становилось совершенно понятно, зачем Мстислав отдал ему две тысячи трапезундцев.
— Может, подождём Мстислава? — предложил один из тысячников.
Котян повернул к нему голову.
— Ты ему это сам скажешь?
Тысячник подумал.
— Нет.
— Вот и я не хочу.
Лагерь разбили так, чтобы перекрыть основные дороги. Трапезундцы начали готовить лестницы, щиты и инструменты, а Котян приказал собирать сведения о воротах, башнях и наиболее слабых участках стены. Вскоре Тогрул-шах прислал посольство, но переговоры оказались короткими. Условия были теми же, что получил Бахрам-шах: признать верховенство Льва, предоставить войска и продолжить поход уже на стороне победителей. Тогрул-шах отказался, напомнив, что он сын султана и дядя нынешнего султана.
— Тогда пусть племянник приходит и спасает дядю, — ответил Котян.
Послы уехали. На следующий день на стенах стало больше людей, и Котян начал готовиться к настоящей осаде. Именно тогда произошло то, чего никто не ожидал. Глубокой ночью к одному из половецких дозоров вышел безоружный человек. Его едва не застрелили: незнакомец появился из темноты с поднятыми руками и повторял одно и то же слово, которого степняки не понимали. Пришлось искать переводчика среди трапезундцев. Через час армянин уже сидел перед Котяном и рассказывал, что может провести людей внутрь Эрзурума.
— Как?
Последовал длинный ответ.
— Есть старый ход, — перевёл грек. — Через него иногда выходят к воде. Вход снаружи знают немногие.
— Стража?
— Есть.
— Тогда какой от него толк?
Армянин снова заговорил, и переводчик усмехнулся.
— Стража тоже армяне.
Теперь Котян заинтересовался. Оказалось, что христиан в Эрзуруме действительно много. Они не собирались поднимать открытое восстание, пока исход войны оставался неизвестен, но и умирать на стенах за Тогрул-шаха желания не испытывали. В городе уже знали о приближении армии Льва с запада и о капитуляции Эрзинджана. Среди армян ходили разговоры, что ромеи возвращаются и на этот раз останутся надолго. Котян спросил, чего хотят заговорщики. Ответ оказался ещё проще, чем предложение Бахрам-шаха: чтобы после падения города не было резни и грабежа, чтобы не трогали их семьи и церкви.
— Если откроют ворота, никто их не тронет.
Переводчик уточнил:
— Только армян?
Котян посмотрел на него.
— Никого. Город откроет ворота — значит, город сдастся.
Решили идти следующей ночью. В тайный ход отправили не половцев, а несколько сотен трапезундских пехотинцев. Они лучше подходили для боя в тесноте и, что было не менее важно, могли объясниться с христианами города без десятка переводчиков. Котян остался снаружи, и это ему совершенно не нравилось. Прошёл час, затем другой. Ничего не происходило. Хан уже решил, что армянин обманул их или людей обнаружили, когда на стене внезапно погас один факел. Потом второй. Изнутри донёсся шум, кто-то закричал, и наконец створки ворот начали медленно расходиться.
— Пошли!
Половцы ворвались в город. Сопротивление оказалось коротким: защитники не успели понять, откуда внутри появились греки, а когда через открытые ворота хлынула конница, организовать оборону уже было невозможно. Котян заранее запретил людям рассыпаться по улицам и грабить дома. Главной целью была резиденция Тогрул-шаха, туда и направились основные силы. К рассвету всё закончилось. Правитель Эрзурума вместе с семьёй находился в плену, ворота контролировали трапезундцы, на стенах стояли люди Котяна, а сам город был взят почти без разрушений.
Старый и молодой
Тогрул-шаха привели к Котяну уже после восхода солнца. Хан ожидал увидеть испуганного старика, который после ночного штурма будет готов обещать всё на свете. Вместо этого перед ним оказался ещё крепкий мужчина лет пятидесяти пяти с совершенно седой бородой и таким выражением лица, будто главным неудобством нынешнего утра было то, что его слишком рано разбудили. Он прекрасно понимал своё положение и не собирался унижаться.
— Скажи ему, — велел Котян переводчику, — если принесёт присягу Льву, останется жив.
Тогрул-шах ответил сразу:
— Согласен.
— Быстро.
— А чего ты ожидал?
Котян прищурился.
— Что поторгуешься.
— Ночью твои люди вошли в мой город через собственные стены. Сейчас моя семья у тебя. О чём мне торговаться?
Ответ Котяну понравился, но доверия не прибавил. Присяга человека, который ещё вчера собирался держаться до прихода Кей-Кубада, ничего не стоила. Стоило степной армии уйти, и Тогрул-шах мог забыть обо всём, что обещал. Поэтому хан объявил условие, которого старый мелик не ожидал: править Эрзурумом он больше не будет. Власть переходила его сыну Рукн ад-Дину Джахан-шаху. Разговор после этого продолжался долго, однако Котян стоял на своём. Молодой наследник сохраняет владение, приносит присягу императору, платит установленную дань и предоставляет воинов. Тогрул-шах же отправляется вместе со степной армией. Вместе с ним должны были выступить и те взрослые родственники, которых Котян считал достаточно влиятельными, чтобы в его отсутствие попытаться вернуть прежний порядок.
Джахан-шаха привели позже. Молодой человек выслушал условия, посмотрел на отца и только после его короткого кивка согласился. Присяга состоялась в тот же день. Когда всё закончилось, Тогрул-шах спросил, кем теперь следует считать его самого.
— Заложником?
— Союзником.
— Союзники обычно ездят с оружием.
— Дашь мне три тысячи воинов — поедешь с оружием.
— А если не дам?
— Тогда будешь заложником.
Тогрул-шах некоторое время смотрел на него, а затем впервые улыбнулся.
Договорились на трёх тысячах человек. Тысячу составляла конница, ещё две тысячи — преимущественно армянская пехота. Котян тем самым не только усиливал корпус, но и привязывал новую власть Эрзурума к победе степной армии: отец нового правителя и значительная часть местных воинов теперь сами шли против прежнего сюзерена. Через несколько дней корпус повернул обратно на запад. За спиной оставался Джахан-шах, которому неожиданно достался престол на год раньше, чем он мог когда-либо ожидать, а рядом с Котяном теперь ехал его отец.
Непобедимые
Сначала Тогрул-шах держался отдельно, среди своих людей, но постепенно стал всё чаще оказываться рядом с Котяном. Вначале это происходило будто случайно, затем старый мелик уже сам начал искать общества хана. Выяснилось, что им даже не всегда требуется переводчик: тюркская речь Тогрул-шаха отличалась от половецкой, но не настолько, чтобы два человека, желавшие понять друг друга, не смогли этого сделать. Котяну нравилось и другое. Пленник не жаловался, не льстил и не пытался каждое утро убедить победителя в своей вечной верности. Он прекрасно понимал, почему оказался здесь, и относился к случившемуся почти как к очередному повороту политики, которых за долгую жизнь видел достаточно.
Однажды во время перехода Тогрул-шах неожиданно спросил:
— Ты был на Калке?
Котян посмотрел на него.
— Был.
— Значит, это правда.
— Что именно?
— Вы победили татар.
Котян некоторое время молчал. Перед глазами словно снова возникла степь, пыль, уходящие монголы и люди, которым очень хотелось поверить, что враг наконец испугался.
— Победили.
— У нас говорят, их невозможно победить.
— Нам тоже так говорили.
Тогрул-шах повернулся к нему.
— Как?
— Что — как?
— Как вы их победили?
— Не побежали за ними.
Мелик нахмурился.
— Я спрашиваю серьёзно.
— И я серьёзно. Они хотели, чтобы мы сделали то, что делают все. Увидели бегущего врага и бросились следом. Мы не бросились. Потом они попробовали ещё раз. Потом ещё. А когда решили, что сами нас перехитрили, уже было поздно.
Тогрул-шах некоторое время ехал молча, обдумывая услышанное.
— Значит, победил тот, кто не поверил в бегство?
Котян покачал головой.
— Победил тот, кто заставил другого поверить.
— Запомню.
— Лучше не надо.
— Почему?
— Если когда-нибудь увидишь, что я от тебя бегу, всё равно поедешь следом.
Тогрул-шах рассмеялся. Это был первый раз, когда Котян услышал его смех, и с этого дня отношения между ними окончательно изменились. Формально старый мелик по-прежнему оставался человеком, которого заставили отказаться от престола и идти вместе с победителями. На деле Котян всё меньше воспринимал его как пленника. Тогрул-шах слишком хорошо знал Анатолию, людей, дороги и местную войну, чтобы держать такого человека рядом исключительно ради заложничества.
Харпут
Пока Котян разбирался с Эрзурумом, Мстислав и Юрий тоже не стояли на месте. После капитуляции Эрзинджана оба корпуса двинулись дальше и в начале марта вошли во владения Артукидов. Правивший Харпутом Ахмад аль-Хидр уже прекрасно знал, что произошло с Бахрам-шахом. Он знал и главное: старого мелика не свергли, его город не разграбили, мечети не закрыли, имущество не отняли. От него потребовали сменить сюзерена, предоставить войска и самому доказать верность в походе. Поэтому Ахмад решил не проверять, останутся ли условия столь же мягкими после штурма.
Укрепления Харпута и соседних владений не давали оснований надеяться на чудо, а в населении также было немало армян. Перед глазами стоял пример Эрзинджана, поэтому переговоры продолжались недолго. Ахмад аль-Хидр принёс вассальную присягу и предоставил четыре тысячи человек: две тысячи конницы и две тысячи армянской пехоты. Мстислав принял его условия почти без изменений. Артукид сохранял власть и веру, но теперь должен был идти вместе с теми, кто собирался воевать против Кей-Кубада.
Таким образом, война, которая первоначально представлялась цепью тяжёлых осад, пока больше напоминала сбор армии. Два крупных владетеля подчинились практически без боя, третий потерял город за одну ночь, а силы Мстислава не уменьшались, а росли. Каждый новый вассал приводил собственных людей, каждый следующий правитель видел судьбу предыдущего и понимал, что капитуляция вовсе не означает потерю престола. Лев и Мстислав предлагали местной знати слишком удобный выбор: можно было погибнуть ради султана, который приказал сидеть за стенами и ждать, или сохранить всё, сменив сюзерена.
Слишком легко
К середине марта Котян подошёл к Эрзинджану. Он ожидал увидеть обычный военный лагерь, но с возвышенности перед ним открылось настоящее море людей. За городом стояли шатры Мстислава, немного дальше расположились люди Юрия, между ними размещались новые союзники. Виднелись знамёна Бахрам-шаха, отдельно стояли артукидские всадники, рядом разбивали лагерь армянские пехотинцы. Три корпуса снова сходились в одну армию, только теперь людей было заметно больше, чем в тот день, когда они разошлись из Константинополя. Котян остановил коня и долго смотрел вниз.
Тогрул-шах подъехал рядом.
— Много.
— Много.
— И всё это за три недели.
Котян ничего не ответил. Эрзинджан сдался без боя. Харпут сдался без боя. Эрзурум пал за одну ночь. Три правителя, которые ещё месяц назад считали Кей-Кубада своим сюзереном, теперь сами или через своих людей шли вместе с армией его врагов. Вместо того чтобы таять в горах перед каждой следующей крепостью, войско Мстислава становилось больше. Всё складывалось именно так, как мог мечтать любой полководец.
И именно поэтому Котяну это не нравилось.
Он слишком долго жил на войне, чтобы любить лёгкие победы.
— Что такое? — спросил Тогрул-шах.
— Ничего.
— По лицу не скажешь.
Котян кивнул на раскинувшийся внизу лагерь.
— Слишком легко.
— Ты хотел, чтобы я сопротивлялся дольше?
— Нет.
— Чтобы Бахрам-шах погиб на стенах?
— Нет.
— Чтобы Ахмад тоже?
— Нет.
Тогрул-шах пожал плечами.
— Тогда чего тебе не хватает?
Котян некоторое время смотрел на тысячи людей внизу.
— Войны.
Старый мелик усмехнулся.
— Думаю, султан это исправит.
Котян повернул голову и посмотрел на него. Затем ещё раз окинул взглядом огромный лагерь, куда продолжали подходить новые отряды.
— Вот этого я и боюсь.
