Декабрь 1223 года. Графство Пуату.
Последний хороший обед
Утром ударил первый настоящий мороз.
Не сильный — лужи только подёрнулись тонкой коркой льда, трава побелела от инея, а размокшая за последние недели земля немного затвердела. Но после бесконечных осенних дождей даже такой мороз казался подарком. Сапоги перестали проваливаться в грязь по щиколотку, телеги снова могли двигаться по дорогам, а над французским лагерем под стенами Пуатье поднимался ровный зимний дым.
Король Франции распорядился устроить торжественный обед.
Приказ удивил многих. Последние недели в лагере всё чаще говорили не о том, сколько осталось вина, а о запасах овса. Не о том, где достать хорошую дичь, а о том, насколько далеко теперь приходится отправлять фуражиров, чтобы найти хоть что-нибудь. Чёрные клобуки Арслана превратили дороги в ловушки. Каждый обоз требовал серьёзной охраны, но даже она уже ничего не гарантировала.
Тем не менее королевский приказ исполнили.
В большом шатре поставили длинный стол. На него вынесли лучшее из того, что ещё оставалось: жареных фазанов и куропаток, несколько блюд с олениной, свежий хлеб, сыр и последние кувшины хорошего вина. Пригласили высших командиров и наиболее знатных рыцарей армии. Набралось чуть больше двадцати человек.
Людовик сидел во главе стола. Гуго де Лузиньян расположился недалеко от него.
Король поднял кубок.
— За Францию.
Все встали.
— За Францию!
— За короля!
— За победу!
Голоса смешались. Людовик отпил вина и сел. Следом расселись остальные.
Несколько минут ничего необычного не происходило. Звенели ножи, ломали хлеб, передавали блюда. После скудной лагерной пищи люди ели с таким усердием, словно боялись, что еду сейчас отберут.
Людовик наблюдал.
Потом спросил совершенно спокойным голосом:
— Ну как вам, господа, угощение?
Раздался одобрительный гул.
— Прекрасная дичь, ваше величество.
— Вино особенно хорошо.
— Давно так не ели.
Никто даже не отложил нож.
Людовик кивнул.
— Рад.
Он поставил кубок.
— Потому что это последний такой обед.
Ножи продолжали звенеть ещё несколько мгновений. Потом один за другим начали останавливаться.
— Это последнее хорошее вино, господа. Дичь в округе почти выбили. Свежего мяса становится всё меньше. А ни одного нормального обоза с продовольствием мы не получили уже почти месяц.
В шатре стало тихо.
Людовик оглядел стол.
— И сколько мы будем здесь сидеть?
Никто не ответил.
— Я спрашиваю: сколько?!
Последнее слово прозвучало уже криком.
Несколько человек невольно выпрямились.
Король поднялся.
— Месяц? Два? До весны? Может быть, дождёмся, пока лошади начнут жрать друг у друга хвосты?
Гуго де Лузиньян опустил взгляд.
Ошибка.
Людовик заметил.
— Вот скажи мне, Лузиньян.
Гуго медленно поднялся.
— Ваше величество?
— Я обещал тебе твой город?
— Да, ваше величество.
Людовик внезапно отвесил ему преувеличенно учтивый поклон.
— Прости меня, Гуго.
Лузиньян растерялся.
— Ваше величество?..
— Прости, что до сих пор не вручил тебе ключи от твоего города и лично не завёл тебя за руку в твою спальню.
За столом никто не улыбнулся.
Людовик выпрямился.
— Сколько штурмов ты провёл?
Гуго молчал.
— Я спросил: сколько?
— Ни одного, ваше величество.
— Ни одного!
Король ударил ладонью по столу. Кубки подпрыгнули.
— Тогда чего ты ждёшь?! Что они сами откроют ворота? Что выйдут к тебе с ключами? Или ты решил ждать, пока гарнизон оголодает?
Гуго стиснул зубы.
— Я считал разумным…
— Не надейся! — перебил Людовик. — Раньше них оголодаем мы!
Теперь уже никто не ел.
Людовик несколько мгновений тяжело дышал, потом неожиданно успокоился.
— Я принял решение.
Он оглядел присутствующих.
— У нас двадцать тысяч человек. У англичан, по последним донесениям, около восьми тысяч возле Ла-Рошели. Я не намерен ждать, пока их тоже станет двадцать тысяч, а мы здесь будем есть траву.
Кто-то осторожно отодвинул тарелку.
— Завтра выступаем.
Тишина стала полной.
— Мы идём на Ла-Рошель. Если английский щенок выйдет нам навстречу — уничтожим его в поле. Если спрячется за стенами — запрем его там и возьмём город. А потом займёмся теми разбойниками, которые ползают вокруг нас и режут наши обозы.
Гуго всё ещё стоял.
— А мне что делать, ваше величество?
Людовик повернулся к нему так, словно только сейчас обнаружил его присутствие.
— Ты не догадываешься?
— Я осаждаю Лузиньян.
— Спасибо, Гуго. Без тебя я бы этого не вспомнил.
Несколько человек опустили глаза.
— Завтра утром ты должен быть здесь со всеми своими людьми.
— Но если я полностью сниму осаду, гарнизон сможет выйти. Он ударит по нашим обозам или…
Людовик даже улыбнулся.
Плохо.
— Слышите, господа?
Он повернулся к столу.
— Гуго стал стратегом.
Никто не пошевелился.
— Среди нас новый Юлий Цезарь.
Король схватил кубок и швырнул его на землю. Вино расплескалось по соломе.
— Оставь сотню.
Гуго открыл рот.
Людовик задумался.
— Нет. Тысячу. Оставь тысячу самых никчёмных людей, каких найдёшь. Пусть стоят под стенами и следят, чтобы крысы в твоей полуразвалившейся крепости не решили, будто война закончилась.
Лицо Гуго налилось кровью.
— Ты понял меня?
— Да, ваше величество.
— И перестань изображать из себя полководца. Мы все уже видели, какой из тебя полководец.
Лузиньян медленно сел.
Он хотел только одного — чтобы на него больше никто не смотрел. Судя по лицам остальных, примерно того же хотели все присутствующие.
Людовик снова занял своё место.
— Мой приказ прост. До конца дня собрать всё, что потребуется в походе. Завтра утром лагерь снимается. На сворачивание шатров после сигнала — не больше часа. Через четыре дня я хочу быть у Ла-Рошели.
Он сделал паузу.
— И пусть Господь помилует Генриха и его пса Олафа. Потому что они увидят мой гнев.
Людовик посмотрел вдоль стола.
— Последнее. Пуатье мы не оставляем. Три тысячи пехоты остаются здесь под командованием графа Роберта де Дрё. Думаю, этого хватит, чтобы местные крысы продолжали сидеть по норам.
Он взял кусок хлеба.
— Теперь можете доесть.
Никто особенно не хотел.
Один час
К вечеру французский лагерь изменился.
Ещё утром люди сушили одежду, играли в кости и ругались из-за места у костров. Теперь всюду что-то складывали, связывали, грузили и пересчитывали. Сворачивали лишние шатры. Конюхи осматривали копыта и меняли подковы. Оруженосцы проверяли подпруги. Лучники получали связки стрел. Сержанты орали на обозных.
Подобные приготовления невозможно было скрыть. Тем более от людей, специально поставленных наблюдать за лагерем.
Первый гонец покинул окрестности Пуатье ещё до полудня. Второй — ближе к вечеру. Третий подтвердил главное: французская армия готовилась к движению на запад.
Когда сведения дошли до Ла-Рошели, Олаф выслушал гонца до конца и спросил только:
— Уверен?
— Да, господин граф.
— Сколько остаётся?
— Пока не знаем.
— Куда идут?
— На запад.
Олаф повернулся к стоявшему рядом воину.
— Поднять командиров. Сбор через час.
Тот замешкался.
— Через час?
— Через час.
— Вся армия?
— Вся.
Через несколько минут лагерь у стен Ла-Рошели загудел.
Большая часть восьмитысячной армии и без того находилась не в городе, а в огромном полевом лагере возле стен, поэтому поднимать её оказалось проще. Но час всё равно был почти невозможным сроком. Нужно было свернуть лагерь, собрать людей, подготовить лошадей, распределить стрелы и продовольствие, построить подразделения.
Олаф именно поэтому и дал час.
Если дать два, потратят два.
Если дать половину дня, провозятся до вечера.
Генрих нашёл его возле лагеря. Олаф уже застёгивал пояс со своей саблей и одновременно выслушивал доклад одного из сотников.
— Что происходит?
Олаф продолжил слушать.
Генрих подождал.
— Олаф.
— Слышу.
— Что происходит?
— Выступаем.
— Куда?
— К Бугуэну.
— Сейчас?
— Через час.
Генрих посмотрел на небо. До темноты оставалось совсем немного.
— Ты собираешься вести восемь тысяч человек ночью?
— Да.
— Почему?
Олаф повернулся к нему.
— Потому что Людовик наконец сделал то, чего я ждал.
— Вышел из-под Пуатье?
— Готовится.
— И идёт сюда?
— Если наши люди правильно поняли приготовления — да.
Генрих помолчал.
— Тогда почему мы не ждём его здесь? Ла-Рошель укреплена.
Олаф раздражённо затянул ремень.
— Потому что я не хочу, чтобы он выбирал место, где мы будем драться.
— А Бугуэн?
— Выберем мы.
— Чем он так хорош?
Олаф посмотрел на него.
— Доберёмся — покажу.
— Ты можешь объяснить сейчас.
— Могу.
— Тогда объясни.
— Нет.
Генрих моргнул.
— Почему?
— Потому что будешь задавать ещё десять вопросов. А мне надо поднять армию за час.
Он пошёл прочь.
Генрих несколько мгновений смотрел ему вслед.
— Ты отвратительный учитель!
Олаф даже не обернулся.
— Я тебя вообще не учу!
Ночной марш
Через час первые части уже двигались к Бугуэну.
Последние выступили несколько позже. Восемь тысяч человек невозможно одновременно поднять, построить и отправить по одной дороге, поэтому армия постепенно вытягивалась в длинную колонну. Впереди шла конная разведка, затем дружины, пехота и лучники. Позади двигался облегчённый обоз.
Всё лишнее осталось под защитой Ла-Рошели.
Олаф приказал брать продовольствие, стрелы, оружие, самое необходимое для зимней ночёвки и минимум походного имущества.
— А котлы?
— Брать.
— Большие?
— Если понесёшь на себе.
Большие остались.
С наступлением темноты зажглись факелы.
Дорога превратилась в длинную огненную змею.
Шли всю ночь.
Мороз крепчал. Дыхание людей и лошадей превращалось в пар. Где-то после полуночи начали отставать первые пехотинцы. Их ругали, подталкивали, иногда сажали на обозных лошадей.
Олаф несколько раз проезжал вдоль колонны.
— Не растягиваться!
— Держать строй!
— Кто бросит лук — вернётся за ним пешком!
Под утро факелы начали гасить.
Серое зимнее небо медленно светлело.
Шли дальше.
Генрих держался верхом, хотя после бессонной ночи выглядел уже не как король, а как человек, который начал понимать, почему война редко похожа на песни о войне.
— Далеко ещё?
Олаф посмотрел на него.
— Ваше величество, вы уже третий раз спрашиваете.
— Значит, далеко.
— Уже нет.
— Ты и в детстве был таким?
— Каким?
— Раздражающим.
Олаф задумался.
— Кнут утверждает, что хуже.
— Верю Кнуту.
Около полудня впереди показались холмы.
А затем стены Бугуэна.
Они пришли первыми.
Лучше колья, чем кресты
Отдыхать Олаф не позволил.
Люди едва начали опускаться на землю, как по подразделениям разошлись новые приказы.
Лучников — на холмы.
Пехоту — ниже.
Разведку — вперёд.
Рубить колья.
Копать волчьи ямы.
Укреплять склоны.
И ещё один приказ заставил некоторых рыцарей переглянуться:
— Всей коннице спешиться. Всей. Рыцарей и дружинников поставить в пеший строй.
Один из командиров переспросил:
— Всех?
— Я непонятно сказал?
— Понятно. Но если французы ударят конницей…
— Именно поэтому.
Олаф указал на склон.
— Завтра мне не нужны люди, которые захотят показать французам, кто лучше держится в седле. Мне нужна пехотная стена, которую они не проломят. Все рыцари усиливают пехоту. Лошадей убрать за позиции.
Приказ ушёл дальше.
Через полчаса вся местность вокруг Бугуэна ожила. Тяжёлые заострённые колья предназначались прежде всего для защиты лучников от конницы. Их вбивали рядами на наиболее удобных направлениях атаки, часть ставили под углом. Между ними начали копать небольшие замаскированные волчьи ямы — не огромные рвы, а ловушки, способные сломать ногу несущейся лошади и, что ещё важнее, нарушить строй атакующих.
Один из командиров подошёл к Олафу.
— Деревьев мало.
— Что?
— Здесь виноградники, поля. Леса дальше. Если столько кольев…
— Рубите всё, что есть.
— Но тогда вокруг замка вообще…
Олаф развернулся.
— Так срубите их все!
Работающие рядом люди замерли.
— Лучше мы сегодня потратим их на колья, чем завтра на кресты над могилами!
Больше никто не спорил.
Через минуту снова застучали топоры.
Урок на стене
Ришар де Бугуэн встретил короля Англии у ворот собственного замка.
Он подготовился. На нём был лучший плащ, двор вымели, слуги ждали, а повар, предупреждённый ещё утром разведчиками, совершал на кухне чудеса с тем немногим временем, которое ему предоставили.
Ришар поклонился Генриху.
— Ваше величество. Для моего дома величайшая честь принимать…
— Ришар, — перебил Олаф, — обед готов?
Хозяин замка на мгновение сбился.
— Да.
— Хорошо.
— Я распорядился подать…
— Потом.
Ришар посмотрел на Генриха.
Король пожал плечами.
— Привыкай.
— Сначала на стену, — сказал Олаф.
— Конечно.
Ришар снова поклонился.
— Если ваше величество пожелает…
— Желает.
Генрих посмотрел на Олафа.
— Я когда-нибудь сам смогу отвечать?
— Когда станешь старше.
— Мне двадцать один.
— Вот именно.
Они поднялись на стену.
Отсюда всё становилось понятнее.
Перед замком лежало огромное поле, недавно освобождённое от урожая. За ним темнел лес. По сторонам поднимались холмы, а склоны возле замка уже покрывались людьми.
Олаф указал рукой.
— Смотри.
Генрих встал рядом.
— Вижу.
— Что?
— Поле.
— Плохо учишься.
Король вздохнул.
— Тогда объясняй.
Олаф показал на холмы.
— Лучники будут здесь. И там. Высота даёт им обзор, увеличивает удобную дальность стрельбы и заставляет атакующих подниматься по склону. Но это не главное.
— А что?
— Конница.
Он указал на поле.
— Людовик увидит его и обрадуется.
— Почему?
— Потому что здесь можно развернуть почти всю его тяжёлую конницу.
Генрих посмотрел вниз.
— Это же плохо для нас.
— Поэтому он и обрадуется.
Король повернулся к нему.
Олаф продолжил:
— Французы захотят решить всё одним ударом. Перед ними будет хорошее поле. На холмах — лучники. В центре — наша пехота. Они увидят цель и решат, что достаточно до неё доскакать.
— И атакуют.
— Да.
— А мы?
— Остановим.
Олаф показал на работающих внизу людей.
— Колья перед лучниками. Волчьи ямы там, где можно. Пехота в центре. А все мои рыцари и дружинники завтра встанут в пеший строй.
— Все?
— Все.
— Ты вообще не оставишь тяжёлой конницы?
— Нет. Всю спешу.
Олаф провёл рукой вдоль склона.
— Мне не нужна красивая рыцарская схватка посреди поля. Французы в ней сильнее. Мне нужна стена. Здесь они будут стоять. Копья, щиты, тяжёлые воины между обычной пехотой. Француз должен сначала пройти поле, потом пережить стрелы, потом добраться до склона, а потом попытаться проломить людей, которые никуда не собираются уходить.
— А лучники?
— Будут стрелять всё это время.
Генрих задумался.
— Но рыцари будут в кольчугах.
— Будут.
— И со щитами.
— Разумеется.
— Тогда насколько много ты рассчитываешь убить стрелами?
Олаф улыбнулся.
Генриху эта улыбка не понравилась.
— Что?
— Ничего.
— Олаф.
— Завтра будешь приятно удивлён.
— Чем?
— Тем, насколько мало кольчуга помогает против хорошей бронебойной стрелы из тяжёлого северного лука.
Генрих недоверчиво посмотрел на него.
— Настолько?
— На хорошей дистанции кольчуга против неё — как масло против раскалённого ножа.
Олаф подозвал сотника лучников.
— Тяжёлые бронебойные стрелы выдать все.
— Все?
— Все.
— Даже запас?
— Даже запас.
— На будущее ничего не оставлять?
Олаф посмотрел на поле.
— Будущее наступит завтра. Выдавай.
Сотник ушёл.
Генрих ещё некоторое время смотрел вниз.
Потом Олаф произнёс:
— А ты завтра будешь здесь.
— Где?
— В замке.
Генрих сначала даже не понял.
— Что?
— На стене. Или в башне. Выберешь сам. Во время битвы из замка не выходить.
Король повернулся к нему всем корпусом.
— Нет.
— Да.
— Я приехал сюда не для того, чтобы смотреть, как другие сражаются за моё королевство.
— Именно для этого завтра и останешься.
— Людовик будет сражаться лично.
— Пусть.
— Он король Франции.
— Я знаю.
— Тогда почему ему можно, а мне нельзя?
Олаф опёрся руками о каменный зубец и несколько мгновений смотрел на поле.
— Потому что у Людовика уже есть дети.
Генрих нахмурился.
— При чём здесь это?
Олаф повернулся к нему.
— При всём. Если Людовик завтра получит стрелу в глаз, Франция не исчезнет. У неё просто появится новый король. А у тебя дети есть?
Генрих промолчал.
— Нет, — сам ответил Олаф. — Так кому ты оставишь Англию?
— Есть родственники.
— Вот именно. Есть родственники. И каждый вспомнит, почему именно он имеет больше прав на корону, чем остальные. А ещё найдутся бароны, которые вспомнят старые обиды, новые обещания и собственную выгоду. Претендентов будет много, не сомневайся.
Генрих отвёл взгляд.
— Поэтому Людовик может позволить себе рисковать?
— Я не сказал, что может. Я сказал, что последствия для него другие. Если он погибнет, Франция получит нового короля. Если погибнешь ты, Англия получит гражданскую войну?
— Мой отец сражался впереди своих людей.
— У твоего отца был ты.
— Я поздно родился.
— До тебя у него был брат. У вас брат есть, Ваше величество?
Генрих замолчал.
Олаф продолжил уже спокойнее:
— Поэтому завтра ты не имеешь права рисковать так, как Людовик. Не потому, что твоя жизнь дороже жизни любого человека внизу. А потому, что вместе с тобой на этом поле может погибнуть порядок наследования английской короны.
— Значит, я должен сидеть здесь и смотреть?
— Да.
— Пока другие сражаются за мои земли?
— Да.
Генрих недовольно усмехнулся.
— Прекрасная обязанность короля.
— У короля вообще много неприятных обязанностей.
Олаф указал вниз, где люди продолжали вбивать колья.
— Если завтра мы победим, ты увидишь, как надо воевать. Увидишь всё поле сверху: где люди выдержали, где ошиблись командиры, что сделали лучники, что сделала пехота, почему французская атака остановилась или почему не остановилась. Такому тебя никто нигде не научит.
— А если проиграем?
— Тогда увидишь, как воевать не надо.
— Очень ободряет.
— Я тебя не ободряю. Я тебя учу.
Генрих посмотрел на него.
— Ты же только что говорил, что вообще меня не учишь.
Олаф помолчал.
— Передумал.
На этот раз Генрих всё-таки улыбнулся.
Олаф продолжил:
— Каким бы тяжёлым ни было поражение, из него всегда можно сделать выводы и вернуться. Проигранная битва — ещё не конец войны. Но только если есть кому продолжать эту войну.
— А если вы попадёте в плен?
— Тогда выкупишь нас.
— А если Людовик потребует присяги?
— Дашь.
— Если потребует отказаться от Пуату?
— Подпишешь.
— От Ла-Рошели?
— Подпишешь.
— От всех владений во Франции?
— Если понадобится — от всех.
Генрих повернулся к нему.
— И зачем тогда мы вообще здесь?
Олаф спокойно ответил:
— Потому что покойникам земли не нужны. Они нужны живым.
Он снова посмотрел на поле.
— Землю можно вернуть. Деньги можно собрать снова. Подписанную бумагу можно когда-нибудь заменить другой. Даже потерянное королевство можно отвоевать — твой отец это доказал. А вот если завтра погибнешь ты, никакая победа уже не исправит того, что у Англии нет бесспорного наследника.
Генрих долго молчал.
— Значит, весь день в замке?
— Весь день.
— Даже если вы начнёте проигрывать?
— Особенно если начнём проигрывать.
— А если победите?
Олаф пожал плечами.
— Тогда вечером выйдешь и расскажешь мне, какие ошибки я совершил.
— Думаешь, найду?
— Если не найдёшь, значит, плохо смотрел.
Две сотни
Обед оказался хорош.
Очень хорош.
Настолько, что после первого блюда Олаф подозрительно посмотрел на Ришара.
— Ты всегда так ешь?
— Нет.
— Тогда откуда всё это?
— Я знал, что вы приедете.
— Ты не знал, что приедет король.
— Но знал, что приедешь ты.
Генрих рассмеялся.
— Значит, ради тебя кормят лучше, чем ради меня.
— Ваше величество, — серьёзно ответил Ришар, — ради вас я приказал открыть другое вино.
— Тогда прощаю.
Замок оба похвалили. И было за что. Стены содержались в образцовом состоянии, запасы имелись, башни не текли, ворота были исправны. Даже во дворе всё лежало там, где должно было лежать.
Олаф покончил с мясом и спросил:
— Ришар, сколько лучников ты можешь поставить на стены?
Хозяин замка задумался.
— Смотря каких.
— Нортумбрийских.
— Они места больше занимают?
— Луки больше.
Ришар начал считать.
— Если использовать башни… две сотни поместятся.
— Хорошо.
— Почему спрашиваешь?
— Сегодня пришлю тебе ещё сотню.
Ришар отложил нож.
— Ещё сотню?
— Одна уже здесь. Будет две.
Генрих вмешался:
— Это правильно.
Олаф посмотрел на него.
Король продолжил:
— Стены выше. Отсюда лучники будут видеть дальше. И стрелять смогут дальше.
Олаф несколько мгновений молчал.
Потом одобрительно кивнул.
— Вижу, ваше величество, вы быстро учитесь.
Генрих расплылся в улыбке.
— Наконец-то.
— Что?
— Ты впервые признал, что я сказал что-то умное.
— Не привыкай.
Ришар посмотрел сначала на одного, потом на другого.
— Вы всегда так разговариваете?
Оба одновременно ответили:
— Да.
Они пришли
Французская армия появилась вечером следующего дня.
Сначала её услышали.
Потом увидели.
Колонна растянулась по дороге на несколько миль. Знамёна, копья, обозы, всадники, пехота. Людовик ехал впереди с рыцарями своего двора.
Ещё издали он почувствовал дым.
Не один костёр.
Сотни.
Потом за очередным поворотом показались холмы Бугуэна.
Они светились огнями.
На склонах горели костры английской армии.
Людовик остановил коня.
Некоторое время смотрел.
Потом улыбнулся.
— Нам повезло, господа.
Гуго де Лузиньян находился чуть позади.
Король указал вперёд.
— Английская крыса сама вылезла из норы.
Он повернулся к сопровождавшим его рыцарям.
— Так не дадим ей туда вернуться.
Перед холмами лежало большое ровное поле. Пшеницу с него давно убрали. Земля была твёрдой после мороза. Пространства хватало для тысяч лошадей.
Людовик увидел именно то, что хотел увидеть.
— Лагерь ставить у леса.
Приказы полетели по колонне.
— Командирам собраться у меня. Всем.
Французская армия начала располагаться напротив холмов.
Десять тысяч
Совет собрался уже в темноте.
На этот раз Людовик был спокоен.
Перед ним лежала карта, но почти никто на неё не смотрел. Поле все видели собственными глазами.
— Итак, господа.
Король обвёл присутствующих взглядом.
— Бог милостив. Он выгнал английскую крысу из её норы. Наша задача — завтра закончить эту войну. Какие будут предложения?
Гуго де Лузиньян стоял сзади.
Очень далеко сзади.
Настолько, насколько позволял его ранг.
Людовик его пока не замечал, и Гуго намеревался сделать всё возможное, чтобы так продолжалось до конца совета.
Вперёд выступил Тибо IV Шампанский.
— На холмах, где горят костры, стоят их лучники.
— Это я вижу.
— Перед ними Олаф наверняка поставит копейщиков. Возможно, часть тяжёлых воинов будет держать в резерве. Но главная сила этой позиции — лучники.
Тибо указал на тёмное поле между двумя армиями.
— Если выбьем их с высот, центр останется без прикрытия. А ширина поля позволяет нам использовать большое количество конницы одновременно.
Людовик посмотрел на холмы.
Там мерцали сотни костров.
— Вот, собственно, и план.
Тибо слегка нахмурился.
— Ваше величество, я ещё не закончил.
— А я закончил.
Тибо IV Шампанский
Король положил обе руки на стол.
— Завтра утром атакуем их позиции. Первая линия наносит удар. Следом вторая. Не даём им времени оправиться.
Кто-то из рыцарей кивнул.
Людовик продолжил:
— У нас почти десять тысяч тяжёлых всадников, если считать рыцарей, оруженосцев и конных сержантов. Поле достаточно широко. Мы ударим всей силой, которую сможем развернуть.
Он улыбнулся.
— Кто сможет устоять перед ударом десяти тысяч всадников?
За спинами остальных Гуго де Лузиньян молчал.
Тибо посмотрел на далёкие огни.
Ему не нравилось другое.
Олаф Ярославич сам выбрал эти холмы.
И слишком уж удобно было французам поле перед ними.
Но Людовик уже поднялся.
— После первой мессы — строиться. Завтра закончим эту войну. И да поможет нам Бог.
Совет закончился.
Гуго вышел одним из первых.
Король так ни разу на него и не посмотрел.
Для Гуго это был хороший совет.
Ночь после ухода
В лагере под Пуатье день после ухода основной французской армии почти ничем не отличался от предыдущих. Людей стало заметно меньше, исчезло множество шатров, опустели целые участки лагеря, но те, кто остался, быстро вернулись к привычной осадной жизни. Солдаты играли в кости, чинили обувь, готовили еду на кострах и ругались из-за дров. Часовые внимательно смотрели на стены Пуатье, где время от времени появлялись защитники города. Те тоже смотрели на французов, и со стороны могло показаться, что обе стороны давно привыкли друг к другу и собираются заниматься этим до самой весны.
Три тысячи человек, оставленных Людовиком под командованием графа Роберта де Дрё, казались вполне достаточной силой. Гарнизон Пуатье до сих пор не предпринимал серьёзных попыток прорваться, а слухи о чёрных клобуках после ухода королевской армии воспринимались уже не так тревожно. Разбойники нападали на обозы, убивали гонцов, исчезали в лесах — неприятно, но что могли несколько сотен или даже пара тысяч всадников сделать с укреплённым лагерем, в котором находились три тысячи вооружённых людей?
К вечеру похолодало. Солдаты поужинали, выставили караулы и начали расходиться по палаткам. Кто-то ещё долго сидел у костров, кто-то продолжал игру при свете лучины, но постепенно лагерь затихал. Никто из оставшихся под стенами Пуатье не мог предположить, что для многих из них эта ночь станет последней.
Роберт де Дрё перед сном лично обошёл ближайшие посты. Король оставил ему не только три тысячи человек, но и ответственность за продолжение осады, и граф относился к этому серьёзно. Он несколько раз остановился, посмотрел на тёмные стены города, поговорил с начальником караула и только после этого вернулся к своему шатру.
Кольчугу Роберт снять ещё не успел. Он как раз собирался позвать оруженосца, когда снаружи раздался крик.
Сначала один.
Потом второй.
— Что там ещё?..
Граф откинул полог шатра и вышел наружу.
Увиденное заставило его остановиться.
Над лагерем горело небо.
Из темноты поднимались десятки огненных точек. Они взлетали высоко вверх, на мгновение словно замирали, а затем начинали падать. За первой волной появилась вторая. За второй — третья.
Горящие стрелы.
— Тревога! — заорал Роберт. — Тревога!
Он бросился обратно в шатёр за щитом.
Когда граф снова выбежал наружу, лагерь уже менялся на глазах. Горела одна из палаток неподалёку. Пламя ползло по крыше другого шатра. Где-то вспыхнула сложенная у костра солома. Люди выскакивали наружу полуголыми, кто-то пытался натянуть кольчугу, кто-то искал сапоги, кто-то уже тащил вёдра.
А стрелы всё летели и летели.
— Щиты! Под щиты! Не тушить сейчас! Строиться!
Роберт едва успел закончить, когда где-то справа раздался страшный крик. Стрела попала в человека. Почти сразу ещё одна вонзилась в землю возле ног графа, рассыпав искры.
— Где они?!
Никто не знал.
В этом и заключалось самое страшное.
За пределами освещённого пожарами лагеря стояла сплошная темнота. Французы видели стрелы, но не видели тех, кто их выпускал.
Потом огненный дождь внезапно прекратился.
На несколько мгновений стало почти тихо.
— Строиться! — снова закричал Роберт. — Ко мне! Все ко мне!
Люди начали собираться возле его знамени. Сержанты наконец смогли построить первые десятки солдат. Кто-то принёс копья. Несколько рыцарей успели оседлать лошадей.
И тогда из темноты донёсся топот.
Роберт поднял голову.
— Вот они.
Чёрные клобуки появились не эффектной единой лавой. Сначала из темноты выскочили несколько всадников, выпустили стрелы и тут же отвернули. Затем показалась другая группа. Потом ещё одна.
Они проносились вдоль края лагеря, стреляли и снова исчезали.
При этом горящие палатки хорошо освещали лагерь, тогда как нападающих видно практически не было.
Французы пытались определить направление главного удара.
Но главного удара пока не было.
— Не расходиться! — кричал Роберт. — Держать строй!
Стрела ударила в его щит.
Граф пошатнулся, но устоял.
— Держать строй!
И именно тогда за спиной французов зазвонили колокола Пуатье.
Роберт медленно повернул голову.
На стенах города вспыхивали факелы.
— Нет…
Ворота открывались.
Два удара
Гийом де Монтрёй готовился к этой ночи ещё с того момента, когда увидел, что основная французская армия снимается с места.
Кастелян не знал, куда именно направился Людовик, но прекрасно понимал другое: под стенами осталось значительно меньше людей. А ближе к вечеру в город сумел пробраться человек Арслана.
Послание было коротким.
Сегодня ночью. Будьте готовы.
Этого хватило.
Гийом собрал тех, кому доверял, приказал подготовить людей и запретил раньше времени усиливать караулы на стенах. Французы не должны были заметить ничего необычного.
Теперь пришло время.
— Открыть ворота.
Тяжёлые створки начали расходиться.
Первые отряды гарнизона вышли наружу молча. Впереди шли тяжёлые пехотинцы, за ними остальные. Никто не кричал до тех пор, пока последние ряды не покинули ворота.
А потом Гийом вытащил меч.
— Вперёд!
Роберт де Дрё понял всё сразу.
Клобуки не собирались брать французский лагерь самостоятельно.
Они разбудили его.
Подожгли.
Заставили людей метаться между шатрами.
Вынудили французов строиться лицом к темноте.
А теперь из Пуатье им в спину выходил гарнизон.
— Разворачивайтесь! — закричал Роберт. — Задние ряды, кругом! К городу!
Но было поздно.
Люди Гийома ударили.
Почти одновременно Арслан решил, что ждать больше незачем.
До этого его всадники кружили вокруг лагеря, обстреливая французов и не позволяя им понять, откуда последует атака. Теперь раздался протяжный сигнал.
Чёрные клобуки пошли вперёд. От их гортанного воя у французов подкашивались ноги и бежали мурашки по спине. Многим показалось что они слышат саму смерть.
Французский строй оказался зажат между двумя ударами.
Ещё несколько минут Роберт пытался удержать людей. Он сам стоял среди пехотинцев, закрываясь щитом и крича до хрипоты. Возле знамени собрались рыцари и сержанты, образовав небольшой плотный строй.
Но вокруг уже горели палатки.
В дыму невозможно было понять, где свои.
С одной стороны наступали люди Пуатье.
С другой среди огня появлялись всадники Арслана.
Кто-то первым бросился бежать.
Потом ещё несколько человек.
Потом побежал целый десяток.
— Стоять!
Роберт схватил одного солдата за плечо.
— Стоять, проклятье!
Тот вырвался.
И после этого строй начал разваливаться.
Самые сообразительные уже не пытались победить. Они искали темноту. Перепрыгивали через канавы, пробирались между телегами, ползли прочь от пожаров и бежали к ближайшим перелескам. Арслан не стал отправлять людей далеко в ночь за одиночными беглецами. Ему был нужен лагерь, а не охота за каждым французом.
Те же, кто продолжал сопротивляться, оказались в куда худшем положении.
К рассвету всё закончилось.
От французского лагеря остались обгоревшие шатры, брошенное оружие, перевёрнутые телеги и тела.
Осада Пуатье закончилась.
Лузиньян
Почти одновременно то же самое происходило под Лузиньяном.
Там всё оказалось ещё проще.
Гуго оставил тысячу человек — именно столько, сколько приказал король. Эти люди прекрасно знали, зачем находятся здесь: гарнизон не должен выйти из крепости.
Поэтому они смотрели на крепость.
И слишком поздно начали смотреть в другую сторону.
Ночью над лагерем также появились горящие стрелы.
Первые палатки вспыхнули почти одновременно. Солдаты выскочили наружу, началась суматоха, а из темноты по лагерю ударили конные лучники.
Командир французского отряда решил, что это обычный налёт.
Он приказал людям строиться.
Это решение оказалось последним разумным приказом, который он успел отдать.
Роберт де Бомон уже стоял на стене.
Он видел пожары.
Видел мечущихся французов.
И ждал условного сигнала.
Над лесом взлетела горящая стрела.
Не в сторону лагеря.
Вертикально вверх.
— Ворота открыть.
Через несколько минут гарнизон Лузиньяна вышел из крепости.
Французы попытались развернуться к нему.
И тут клобуки атаковали с другой стороны.
На этот раз сопротивление продолжалось совсем недолго.
Кто успел бежать — тот спасся.
Остальные погибли.
Когда начало светать, Роберт де Бомон прошёл через бывший французский лагерь и остановился возле костра, на котором кто-то из его людей уже грел руки.
— Сколько они простояли под нашими стенами? — спросил он.
Один из рыцарей назвал число дней.
Роберт посмотрел на дымящиеся остатки лагеря.
— А ушли быстро.
Теперь к Бугуэну
Арслан не собирался задерживаться ни под Пуатье, ни под Лузиньяном.
Людовик получил сутки форы.
Это было плохо.
Зато французский король двигался огромной армией с обозом, тогда как клобуки могли идти значительно быстрее. Главное теперь заключалось в том, чтобы не потерять время, празднуя две победы, которые сами по себе ничего не решали.
Утром после разгрома лагеря под Пуатье Гийом де Монтрёй встретил Арслана возле догоравших шатров.
Старый кастелян опирался на свою привычную трость. На плаще была чужая кровь.
Арслан сидел на коне.
— Долго вы собирались, — сказал Гийом.
— Мы пришли вовремя.
— Я месяц смотрел на этих людей со стены.
— Зато сегодня можешь посмотреть на них вблизи.
Гийом подумал.
— Я давно ждал этого момента.
Арслан кивнул в сторону города.
— Сколько людей можешь вывести?
— Если оставить достаточно для охраны стен — несколько сотен.
— Бери лучших.
— Куда?
— К Бугуэну.
Улыбка исчезла с лица Гийома.
— Олаф?
— Там.
— Людовик?
— Тоже идёт туда.
— Сколько у него?
— Много.
— У Олафа?
— Меньше.
Гийом помолчал.
— Когда выступаем?
— Как только люди поедят.
Кастелян удивлённо посмотрел на него.
— Я думал, ты скажешь «сейчас».
— Голодный человек плохо идёт.
— А спать?
— Спать будете потом.
— Вот теперь узнаю степняка.
К полудню подошёл отряд из Лузиньяна.
Роберт де Бомон спешился возле них и первым делом спросил:
— Пуатье свободен?
— Теперь да, — ответил Гийом.
— Лузиньян тоже.
Арслан поднялся.
— Хорошо. Тогда хватит разговоров.
Роберт посмотрел на него.
— Куда теперь?
— Бугуэн.
— Мои люди всю ночь дрались.
— Мои тоже.
— И почти не спали.
— Мои тоже.
— Далеко?
— Достаточно.
Роберт тяжело вздохнул.
— Есть хоть что-нибудь, чего твои люди тоже не делали?
Арслан задумался.
— В крепости месяц не сидели.
Гийом рассмеялся первым.
Через час объединённый отряд выступил на запад.
Теперь Арслан спешил.
Людовик уже ушёл вперёд, но король вёл большую армию. Тысячи пеших солдат, тяжёлая рыцарская конница, обозы, запасные лошади и всё необходимое для похода не могли двигаться со скоростью степных всадников.
Арслану нужно было только одно.
Успеть к Бугуэну раньше, чем начнётся сражение.
И желательно сделать так, чтобы Людовик до самого последнего мгновения не узнал, что его тыл уже пуст, обе осады сняты, а люди, которых он считал запертыми за стенами Пуатье и Лузиньяна, теперь идут следом за ним.
