Зима 1223-24 годов. Франция
Париж
Первые слухи о сражении у Бугуэна появились в Париже почти сразу.
И были настолько противоречивы, что понять из них что-либо было невозможно.
Говорили, что Людовик одержал великую победу, северяне Олафа Ярославича разбиты, а сам нортумбрийский граф убит. Уже на следующий день кто-то уверял, будто король преследует бегущих англичан до самого океана и ищет корабли, чтобы переправить армию через Ла-Манш. В парижских тавернах находились люди, совершенно серьёзно утверждавшие, что следующей весной Людовик войдёт в Лондон.
Но одновременно приходили совсем другие рассказы.
Французская армия уничтожена.
Король погиб.
Король попал в плен.
Никто не спасся.
Особенно много рассказывали о загадочных степных всадниках, которых французы быстро окрестили чёрными капюшонами. Никто толком не знал, кто они, откуда появились и на каком языке говорят. Зато уже через несколько дней в Париже уверенно рассказывали, будто эти люди не христиане, не сарацины и вообще неизвестно люди ли.
Один торговец клялся, что слышал от человека, чей брат видел всё собственными глазами, будто после битвы чёрные капюшоны сложили французских пленников в огромные кучи и сожгли.
Другой рассказывал ещё страшнее.
— Мёртвых ели, — шептал он, крестясь. — Прямо на вертелах жарили, как поросят.
Никого особенно не интересовало, каким образом человек, находившийся в Париже, мог знать такие подробности.
Страх редко требует доказательств.
Через несколько суток до столицы добрались первые люди, действительно побывавшие у Бугуэна.
Их было двое.
Один приехал на лошади, которую пришлось прирезать вскоре после того, как она донесла хозяина до города. Второй был ранен в плечо, несколько пальцев на левой руке почернели от мороза, а лицо настолько заросло грязью и щетиной, что дворцовая стража первоначально не поверила, что перед ней рыцарь.
Обоих немедленно отвели к королеве. Бланка Кастильская выслушала их лично. Рассказ оказался страшным именно потому, что в нём почти не было ничего определённого. Французская армия атаковала. Северяне устояли. Их лучники стреляли так быстро, что небо темнело от стрел. Потом появились степняки. Потом кто-то ударил с тыла. А потом всё смешалось.
— Король? — спросила Бланка.
Первый рыцарь опустил глаза.
— Я видел его знамя, государыня.
— Когда?
— До того, как мы побежали.
— Самого короля видел?
Рыцарь молчал.
Бланка посмотрела на второго.
— Вы?
— Нет, государыня.
— Гуго де Лузиньяна?
— Его видел. Возле короля.
— Живого?
— Тогда — да.
— Когда «тогда»?
Рыцарь не смог ответить.
Бланка отпустила обоих и некоторое время сидела молча. Теперь она знала достаточно. Французская армия проиграла сражение. Король Франции исчез.
В тот же вечер Бланка фактически начала править Францией. Никто не назначал её регентом, да и никакого регента пока быть не могло — Людовик официально оставался жив. Именно на этом королева настояла прежде всего. Никакого траура. Никаких заупокойных служб по королю. Никаких разговоров о коронации девятилетнего принца Людовика. Пока не найдено тело короля или не получено неопровержимое свидетельство его смерти, король Франции жив. Следовательно, все распоряжения исходят от его имени.
Канцелярия работала без остановки. Гонцы покидали Париж один за другим, письма уходили в Орлеан, Блуа, Тур и другие города. Искали Людовика, расспрашивали беглецов, собирали рассказы возвращавшихся с юга людей. Но проходили дни, а короля не было. Через неделю Париж уже почти не говорил о победе. Через две недели никто всерьёз не верил, что Людовик находится во главе какой-то уцелевшей армии. Оставался только один вопрос: жив ли он? И Бланка каждый раз отвечала одинаково:
— Жив.
Даже когда сама уже не могла быть в этом уверена.
Путь домой
О том, как Людовик VIII выбирался из владений Плантагенетов, впоследствии можно было написать отдельную книгу. Сам Людовик рассказывать об этом не любил.
Уже в первую ночь беглецам невероятно повезло. Рауль де Вилье отправился вдоль берега искать место, где можно было набрать воды, и увидел среди ветвей старой ивы что-то необычное. Сначала он решил, что там застряла часть конской сбруи, но, сняв находку с ветвей, понял, что держит в руках степной лук. Вероятно, один из клобуков проскакал слишком близко к дереву, ветка зацепила оружие за ремень и сорвала его. Всадник либо не заметил потери, либо не стал возвращаться.
Лук оказался превосходным, а стрел искать почти не пришлось — на земле вокруг Бугуэна их лежали тысячи. Несколько десятков подобрали ещё ночью, стараясь не приближаться к телам и не выходить на открытое место. Там же Этьен де Бриенн нашёл дорожную сумку возле убитого рыцаря. Чей это был рыцарь — французский, пуатевинский или один из людей Генриха — в темноте определить не удалось. В сумке оказались сухари, соль, кусок вяленого мяса и сушёная рыба. На этом они прожили первые три дня.
Днём отряд прятался, ночью шёл. Каждый звук заставлял хвататься за оружие, каждый далёкий стук копыт казался погоней, каждая тень между деревьями превращалась в степного всадника. Клобуки были повсюду — по крайней мере, так казалось беглецам. На самом деле никто их не преследовал.
Они сознательно уходили восточнее Пуатье. Приближаться к городу Людовик не собирался: ещё недавно французская армия осаждала его, а теперь ворота наверняка были открыты для победителей. Через несколько дней стало ясно, что степных разъездов вокруг больше нет, и тогда начали двигаться не только ночью. Рауль оказался лучшим стрелком в отряде и постепенно освоился со странным степным луком. Первая добытая им птица вызвала почти такой же восторг, как победа в хорошем бою, а вскоре удалось подстрелить зайца. Впервые после Бугуэна они развели настоящий костёр.
Людовик сидел возле огня, протянув к нему руки. Никто не называл его государем. Не потому, что забыли. Просто это слово здесь было опаснее короны.
Шли дальше. Прошла неделя, затем вторая. Одежда превращалась в лохмотья, сапоги начали разваливаться. Борода Людовика отросла, лицо осунулось. Если бы кто-нибудь из парижских придворных встретил своего короля на дороге, то, скорее всего, прошёл бы мимо. И это спасало ему жизнь.
В конце второй недели они впервые решились войти в деревенскую таверну. Выбирали долго: нужна была достаточно большая деревня, чтобы там можно было поесть и переночевать, но достаточно маленькая, чтобы никто особенно не интересовался происходящим в Пуату. Хозяин всё равно задал главный вопрос:
— Деньги?
Молчание было ответом. Трактирщик посмотрел на оборванцев и махнул рукой.
— Тогда идите дальше.
Людовик медленно достал кинжал. Гуго посмотрел на него.
— Государь…
— У нас есть другой?
Другого не было. Кинжал был великолепен: золотая рукоять, тонкая работа, несколько небольших драгоценных камней. Возможно, один этот кинжал стоил больше, чем таверна, сарай, скот хозяина и вся его земля вместе взятые. Трактирщик долго вертел его в руках, совершенно не понимая, что держит. Проверил большим пальцем лезвие, посмотрел на камни, один даже попытался подковырнуть ногтем.
— За это, — сказал Людовик, — ужин. Для всех. Ночлег. И горячая вода.
— Вода у меня бесплатная.
— Горячая.
Трактирщик снова посмотрел на кинжал.
— Договорились.
В тот вечер они впервые за много дней наелись досыта. Потом хозяин нагрел воду и поставил большую деревянную купель возле очага. Людовик залез в неё первым, и вода почти сразу стала серой. Гуго де Лузиньян сидел рядом и смеялся.
— Что?
— Ничего, государь.
— Говори.
— Думаю о хозяине.
— И?
— Когда-нибудь ему расскажут, что за ужин и горячую воду он получил кинжал короля Франции.
Людовик закрыл глаза.
— Если выберемся, я пришлю ему ещё один.
— Зачем?
— Чтобы он понял, насколько первый был дорог.
Гуго засмеялся ещё громче. Впервые после Бугуэна засмеялись все.
Король жив
К середине января они увидели стены большого города и остановились.
— Тур, — сказал Гуго.
Этьен посмотрел на него.
— Уверены?
— Да.
— Насколько?
Гуго раздражённо повернулся.
— Я здесь бывал.
— Я тоже бывал во многих городах. Через три недели в лесах они кажутся все одинаковыми.
Рауль ничего не сказал, только крепче сжал степной лук и положил на тетиву стрелу. Ошибка теперь могла стоить им всего. Людовик долго смотрел на стены.
— Это Тур?
— Тур, — повторил Гуго. — Клянусь.
— Тогда идём.
Стражники у ворот сначала рассмеялись, потом перестали. Затем прибежал начальник караула. Гуго де Лузиньян назвал себя — ему не поверили. Тогда Людовик назвал себя — ему тем более не поверили. Но Гуго действительно знал город, знал людей, знал имена, которые случайный оборванец знать не мог. Вскоре у ворот появился городской кастелян со своими людьми. Он долго всматривался сначала в Гуго, потом в стоявшего рядом с ним оборванного человека с заросшим лицом, а затем опустился на колено. Сомнений больше не осталось. Король Франции был жив.
Гонцы покинули Тур ещё до наступления темноты. Людовик приказал отправить нескольких разными дорогами: одного перехватят — доедет другой. Письмо было коротким. Король жив. Король находится в Туре. Король возвращается.
Когда гонец добрался до Парижа, Бланку разбудили среди ночи. Она прочитала письмо один раз, потом второй.
— Он жив?
— Да, государыня.
Несколько мгновений она просто держала пергамент в руках, потом перекрестилась. А утром Париж уже знал. Колокола звонили так, словно французы выиграли войну.
Людовик провёл в Туре два дня. Спал, ел, мылся. Лекарь обнаружил множество мелких ран, обмороженные пальцы, воспалённые ступни и крайнее истощение, но ничего действительно опасного. На третий день кастелян выделил королю охрану, свежих лошадей и крытую дорожную повозку. Людовик посмотрел на приготовленного для него коня и покачал головой.
— Нет.
— Государь?
— Я три недели шёл пешком. Теперь хочу сидеть.
Гуго усмехнулся.
— Разумное решение.
В конце января Париж встречал своего короля. Людовик въехал в город не как победитель, но встречали его почти как воскресшего. Люди заполняли улицы, звонили колокола, женщины кричали, кто-то пытался коснуться повозки рукой. Перед Пале-де-ла-Сите Людовик приказал остановиться. Он хотел выйти сам. Гуго попытался помочь, но король отмахнулся.
— Не надо.
Людовик поставил ногу на землю, но ноги задрожали, и ему всё-таки пришлось опереться на плечо Лузиньяна. Бланка ждала его. Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга, затем королева подошла.
— Ты долго.
Людовик усмехнулся.
— Шёл пешком.
Бланка обняла его. И только тогда король Франции позволил себе закрыть глаза. Он вернулся домой.
После Бугуэна
В Бугуэне тем временем решали, что делать с победой. Военный совет собрался почти сразу после сражения. За столом сидели Генрих, Олаф Ярославич, Боян Вышатич и хозяин замка.
Генрих говорил первым.
— Надо идти.
Олаф поднял глаза.
— Куда?
— На север. Сейчас.
— Зачем?
— У них нет армии.
Олаф усмехнулся.
— А у нас есть?
Генрих нахмурился.
— Мы победили.
— Мы победили. Но у меня было десять тысяч. Теперь меньше. Сколько именно — узнаем, когда пересчитаем. Тысяча убитых и тяжелораненых? Две? Клобуки тоже потеряли людей. Остальные устали. Нам нужны припасы, нужны лошади, нужны гарнизоны в Пуатье, Лузиньяне и Ла-Рошели. А ты предлагаешь зимой идти в глубину Франции армией, которая только что провела тяжёлое сражение.
— Пока Людовик бежит.
— Именно поэтому он нам сейчас не нужен.
Генрих удивился. Олаф ткнул пальцем в карту.
— Нам нужна была его армия. Вернее, чтобы её не было. А её уже нет.
Боян усмехнулся.
— Первый раз слышу, чтобы победителя уговаривали не пользоваться победой.
— Пользоваться надо, — ответил Олаф. — Только головой.
Генрих помолчал.
— Я всё равно хочу добить его.
— До чего?
— Пока не откажется от владений Плантагенетов.
Олаф посмотрел на молодого короля и медленно улыбнулся.
— Вот теперь слышу Ричарда.
Генрих тоже улыбнулся.
— Отец поступил бы так?
— Твой отец гнал бы Людовика до тех пор, пока тот не отдал бы ему собственные сапоги. А потом потребовал бы плату за право уйти босиком.
За столом рассмеялись. Решение было принято. Война продолжалась, но большое наступление откладывалось до весны.
Позже Генрих задал Олафу другой вопрос.
— Когда вы воевали за мой престол, сколько у вас было лучников?
Олаф сразу понял, о чём речь.
— Десять тысяч.
— Хочу столько же.
— Сейчас?
— Весной.
Олаф задумался.
— Весной можно.
— Почему не сейчас?
— Потому что сейчас зима. Перевозить тысячи людей через зимнее море только потому, что тебе не терпится, — хороший способ утопить их раньше, чем они увидят француза.
Генрих поморщился.
— Значит, весной.
— Значит, весной.
Лучший корабль Олафа всё-таки отправлялся в Англию. Не с армией, а с приказами. В Нортумбрии начинали новый сбор: к весне требовалось подготовить ещё пять тысяч больших луков Севера и людей, умеющих ими пользоваться.
Генрих неожиданно кивнул в сторону лагеря клобуков.
— А таких ещё можно достать?
Олаф не понял.
— Каких?
— Таких.
Боян рассмеялся.
— Наш король распробовал степняков.
— Я видел, что они сделали с французской пехотой.
Олаф посмотрел на Генриха.
— Можно попробовать.
— Где?
— Сейчас? В Анатолии.
Олаф задумался.
— Напишу Мстиславу.
— Напрямую?
— А кому ещё?
Он уже собирался позвать писца, но остановился.
— Только один вопрос, Генрих. Что ты готов им предложить?
— Деньги.
— Денег у них и так хватает. Напоминаю, они подданные Киевского царя и у них тысячи овец, шерсть которых доезжает даже до Англии.
— Тогда землю.
Олаф кивнул.
— Уже лучше.
Генрих посмотрел на карту.
— Их командир станет графом Пуату.
В комнате стало тихо. Даже Боян перестал улыбаться.
— Щедро, — наконец произнёс Олаф. — Это может сработать.
— Мне нужны люди, которые умеют делать то, что я видел сегодня.
— Тогда именно так Мстиславу и напишем.
Весенняя армия
Для зимовки выбрали Ньор. Выбор был настолько очевидным, что долго его даже не обсуждали. Город стоял на Севр-Ньортез и был одним из важнейших опорных пунктов Плантагенетов в Пуату. Отсюда дороги расходились к Пуатье, Ла-Рошели и дальше на юг, к Аквитании, а сама река связывала город с болотами и путями к атлантическому побережью. Для армии, которой предстояло провести здесь несколько месяцев, Ньор подходил гораздо лучше Бугуэна. Здесь были склады, ремесленники, рынок, возможность разместить людей и лошадей, а главное — мощная крепость, господствовавшая над городом.
Замок Ньора был особенно дорог Плантагенетам. Его главной частью служили две огромные каменные башни, возведённые ещё при Генрихе II и Ричарде. Толстые стены, высокие донжоны и защищённый внутренний двор делали крепость не только последним убежищем на случай нападения, но и подходящей резиденцией для короля и его двора. Для Генриха в этом было что-то особенное: он входил в замок, который строили его отец и дед, и теперь именно отсюда собирался возвращать то, что считал наследством своего рода.
Английское командование разместилось непосредственно в замке. Генрих занял предназначенные для государя покои, Олаф и Боян получили комнаты неподалёку, а одна из больших палат превратилась в военный штаб. Там поставили длинный стол, на котором вскоре почти не осталось свободного места: карты, письма, восковые таблички, списки людей, донесения кастелянов, расчёты продовольствия и сведения о дорогах постепенно покрыли его целиком. Здесь принимали вассалов, спорили о сроках сбора, считали корабли и лошадей и решали, сколько зерна потребуется армии весной. Если Бугуэн был местом, где Генрих и Олаф выиграли сражение, то Ньор должен был стать местом, где они готовились выиграть войну.
Сам город довольно быстро изменился. Внутри стен разместили раненых, обозных, часть рыцарей и людей Генриха, но всю армию Ньор вместить не мог. Поэтому вокруг него выросли зимние лагеря. В деревнях размещали небольшие отряды, свободные амбары превращали в склады, под навесами устраивали конюшни. Кузницы работали почти без остановки: чинили кольчуги, перековывали лошадей, исправляли наконечники копий и стрел. В город стекались телеги с зерном, сеном, солониной и вином. После Бугуэна войско прежде всего отдыхало и приводило себя в порядок, но постепенно временный лагерь всё больше становился огромным сборным пунктом будущей армии.
Именно из Ньора по владениям Плантагенетов разлетелись требования о военном сборе. Гонцы отправились в Пуату, Аквитанию, Нормандию и другие земли, сохранившие верность Генриху. Одни вассалы должны были прибыть лично со своими рыцарями, другие — прислать сержантов, пехоту или деньги. В крепостях при этом требовалось оставить достаточные гарнизоны: Олаф категорически не хотел повторять ошибку людей, которые ради одной большой армии оставляют без защиты всё, что находится у неё за спиной. Поэтому сбор шёл медленнее, чем хотелось Генриху, зато к весне король должен был получить войско, способное не просто выиграть ещё одно сражение, а несколько месяцев действовать в глубине Франции.
Самого большого пополнения ждали из Англии. Там Генрих рассчитывал собрать ещё от десяти до пятнадцати тысяч человек, однако зимнее море диктовало свои условия. Олаф даже слышать не хотел о немедленной массовой переброске войск через Ла-Манш. Отдельные корабли ходили и зимой, гонцы пересекали море, перевозились деньги и небольшие группы людей, но отправлять целую армию в сезон штормов граф Нортумбрии считал бессмысленным риском. Основные транспорты должны были выйти лишь тогда, когда погода станет устойчивее, поэтому появления крупного английского контингента ожидали не раньше марта.
Особое место занимали пять тысяч северных лучников, которых потребовал Генрих. Лучший корабль Олафа ушёл в Англию с приказами о новом сборе в Нортумбрии. Генрих хотел видеть весной столько же больших луков, сколько когда-то помогло его отцу и северянам отстоять английский престол. Олаф обещал сделать всё возможное, но предупреждал: собрать пять тысяч опытных стрелков было только половиной дела. Их следовало вооружить, обеспечить огромным запасом стрел, доставить к портам, погрузить вместе со снаряжением и продовольствием, а затем переправить во Францию. Одних только стрел для будущего похода требовались сотни тысяч.
Параллельно из Ньора ушло письмо Раймунду VII, графу Тулузскому. Генрих предлагал ему союз против общего врага. У Плантагенетов и Тулузы были разные причины ненавидеть французского короля, но весной 1224 года их интересы неожиданно совпали почти полностью. Людовик хотел отнять у Генриха его французские владения, а на юге уже много лет шла Альбигойская война, угрожавшая самому существованию владений Раймунда. Теперь французский король потерпел тяжёлое поражение, и Генрих предлагал воспользоваться возможностью вместе. Раймунд должен был привести своих людей в Пуату и присоединиться к армии союзников. Если Людовика удастся разбить окончательно и заставить принять продиктованный победителями мир, можно будет раз и навсегда решить не только вопрос о владениях Плантагенетов, но и вопрос с Альбигойским крестовым походом. Генрих обещал, что мир с Францией не будет заключён без гарантий неприкосновенности Тулузы и прекращения войны против Раймунда.
Генрих долго думал над последними строками и наконец написал: «У тебя хотят отнять Тулузу. У меня хотят отнять земли моих отцов. Враг у нас один. Приходи со своими людьми в Пуату, и весной мы вместе заставим Людовика отказаться и от твоей земли, и от моей».
Оставалась Бретань. Здесь Генрих с самого начала отверг предложение ограничиться письмом. Артур Бретонский был слишком важен, а его отношения с французской короной — слишком сложны, чтобы доверить всё пергаменту и гонцу. Кроме того, если Артур согласится, речь пойдёт не просто о нескольких сотнях рыцарей. Вступление Бретани в войну окончательно изменит положение на западе Франции.
— Поедем сами, — сказал Генрих.
Олаф оторвался от карты.
— В Бретань?
— В Бретань.
— Зимой?
— Ты только что запретил мне воевать.
— И?
— Значит, надо чем-то заниматься.
Олаф некоторое время смотрел на него, а затем рассмеялся.
Так постепенно складывался план весенней кампании. Зимой Ньор должен был собирать людей, оружие, лошадей, продовольствие и деньги. Весной сюда должны были прийти войска из английских и французских владений Генриха, северные лучники, а если переговоры завершатся удачно — тулузцы и бретонцы. Возможно, появятся и новые степняки.
В Бугуэн Генрих пришёл спасать Пуатье.
Из Ньора он собирался идти на Париж.
Франция отвечает
Вернувшись в Париж, Людовик отдыхал недолго. Постепенно выяснилось, что поражение у Бугуэна оказалось страшным, но всё же не настолько катастрофическим, каким представлялось на поле боя. Из двадцати тысяч человек, участвовавших в сражении, около пятнадцати тысяч в конце концов вернулись. Они приходили поодиночке, десятками, иногда целыми отрядами. Кто-то появился через несколько дней, кто-то лишь через две недели. Многие бросили оружие и доспехи, большинство потеряло товарищей, некоторые рыцари привели с собой лишь двух-трёх человек из десятков, которых выводили в поход. Но они были живы.
Проблема заключалась в другом. Примерно пять тысяч из вернувшихся вообще не пошли к Парижу. После Бугуэна они просто разошлись по домам. Людовик собирался вернуть их всех. По Франции снова полетели королевские приказы. Рыцари должны были вновь явиться со своими людьми, сержанты — вернуться под знамёна, бароны — восстановить свои контингенты.
Но одного нового сбора армии Людовику было мало. Он прекрасно понимал, почему вообще оказался под Бугуэном. Война с Плантагенетами давно перестала быть для Франции только спором о землях. Православие закрепилось в Нортумбрии, затем стало верой английского короля, на Британских островах появился православный патриарх, а попытки католиков остановить распространение новой силы уже приводили к войнам. Теперь православная армия сама появилась во Франции. Для Рима происходящее было именно тем, чего там опасались много лет: православная экспансия не остановилась Англией. Она пересекла море.
Поэтому Людовик приказал немедленно готовить посольство к папе Гонорию III. Просьба была предельно ясной: объявить крестовый поход против православных Плантагенетов и их союзников. Генрих был православным королём. Олаф — православным графом. За ними стоял британский православный патриархат. Теперь их войска находились во Франции. Людовик собирался требовать от Рима не сочувствия — он требовал крестового похода.
Если папа согласится, война изменится окончательно. Под знамёна Людовика смогут идти не только его вассалы, которых без владений Плантагенетов оказалось не так уж и много. Церковь начнёт проповедовать поход, а Франция сможет обратиться за помощью ко всему католическому миру. И Людовик почти не сомневался, что Гонорий поймёт опасность. Католическая церковь слишком долго пыталась остановить распространение православия на Британских островах, чтобы теперь спокойно смотреть, как православные армии появляются уже по эту сторону Ла-Манша.
Почти одновременно из Парижа ушло послание Амори VI де Монфору. Приказ был коротким: оставить юг. Альбигойский крестовый поход мог подождать. Православные — нет. Людовик требовал собрать всё, что ещё можно вывести с юга, и двигаться к Парижу. Ещё несколько недель назад подобный приказ показался бы невозможным, теперь приоритеты изменились. На юге Франция воевала с ересью. На западе она столкнулась с православной державой, способной разбить королевскую армию в открытом поле. Сначала Генрих и Олаф. Потом всё остальное.
Зима 1223–1224 годов стала для Франции зимой шока. Ещё недавно королевская армия шла в Пуату заканчивать войну. Теперь Людовик собирал новую. На западе Генрих стягивал войска владений Плантагенетов. В Нортумбрии готовили пять тысяч новых лучников. Где-то далеко на востоке письмо Олафа должно было найти Мстислава и привести во Францию новых степняков. В Тулузу шло предложение присоединиться к армии Генриха, а сами Генрих и Олаф собирались ехать в Бретань.
Людовик ещё не знал обо всём этом. Но знал достаточно. Весной война должна была начаться снова, и теперь обе стороны понимали: Бугуэн ничего не закончил. Это было лишь начало.
