Морской волк выходит на сушу. Часть 11. В предвкушении решающего сражения
Начало зимы 1223 года. Герцогство Пуату и окрестные земли.
Наутро после высадки
На следующий день после прибытия в Ла-Рошель на Генриха и Олафа обрушилась война. Только каждому досталась своя.
Генрих воевал с неудобствами.
Дом Оливера де Жиру был одним из лучших в городе, комнаты, отведённые королю, — просторными и вполне достойными монарха. Но после четырёх дней на корабле Генриху хотелось совершенно определённых вещей: сухой постели, горячей воды, нормальной еды и помещения, которое хотя бы немного напоминало привычные ему покои. Поэтому с раннего утра слуги таскали сундуки, развешивали одежду, переставляли мебель, искали подходящий стол для бумаг, спорили, куда поставить королевскую походную часовню, и пытались выяснить, где в Ла-Рошели можно достать достаточно хорошего вина, чтобы его величество перестал смотреть на местное с подозрением.
Сам Генрих после нескольких дней качки неожиданно обнаружил, что получает удовольствие даже от простого ощущения неподвижного пола под ногами.
Олаф в это время воевал с восемью тысячами молодых мужчин, которых вечером выпустили в город.
Уже к полудню он начал подозревать, что французы были меньшей из его проблем.
Высадить восемь тысяч человек оказалось проще, чем разместить их в городе, а разместить — значительно проще, чем объяснить им, что прибытие во Францию ещё не означает победы и праздновать её заранее не обязательно. Часть войска расположили в казармах и складах, часть — в поспешно разбитом лагере за стенами, но несколько тысяч человек накануне вечером разошлись по постоялым дворам и тавернам.
Результат был предсказуем.
Драки произошли почти везде.
В одном трактире сломали три стола. В другом — дверь. В третьем нортумбрийский лучник каким-то образом оказался на крыше и отказывался объяснять, зачем туда полез. Несколько хозяев требовали денег за разбитые кувшины, скамьи, ставни и одну бочку, которую, судя по показаниям очевидцев, никто не разбивал, но которая всё равно оказалась пустой.
Олаф платил.
Сначала раздражённо.
Потом молча.
К вечеру предыдущего дня дело, однако, дошло и до крови. В двух местах выхватили ножи. Несколько человек получили серьёзные раны, двое погибли. Часть участников драки городская стража успела забрать в тюрьму.
— Выпустить? — спросил Оливер де Жиру.
— Нет.
— Это твои люди.
— Поэтому и не выпускать.
Оливер посмотрел на него.
— Надолго?
— Пока не протрезвеют. Потом ещё день.
— А потом?
— Посмотрим, стали ли умнее.
— За два дня?
Олаф вздохнул.
— Нет. Но иногда надо давать людям надежду.
Сложнее оказалось с убийством трактирщика.
Здесь дело едва не превратилось в настоящий конфликт с горожанами. Хозяин таверны был местным, его знали много лет, у него имелись родственники, друзья, поставщики, должники и люди, которым он сам давал деньги взаймы. К утру перед домом де Жиру уже собрались несколько десятков горожан, требовавших повесить убийцу.
Олаф сначала хотел согласиться.
Потом всё-таки решил узнать, что произошло.
И история стала значительно менее простой.
В таверне сидела компания нортумбрийских лучников. Они пили долго, шумно и совершенно не следили за счётом. Трактирщик этим воспользовался и потребовал почти втрое больше положенного. Когда один из лучников всё-таки заметил несоответствие и начал спорить, хозяин решил, что перед ним пьяные чужаки, которые утром уйдут из города, а потому можно не церемониться.
После этого показания свидетелей расходились.
В одном они совпадали совершенно.
Трактирщик сказал что-то очень плохое.
Олаф сидел напротив задержанного лучника и смотрел на него.
— Что именно?
Тот помялся.
— Граф…
— Что он сказал?
Лучник повторил.
Олаф несколько секунд молчал.
— Всё?
— Потом ещё про мою мать.
— Это я понял. До этого?
Лучник повторил остальное.
Олаф потёр переносицу.
— И ты его убил?
— Он нож вытащил.
— Первым?
— Первым.
— Свидетели?
— Есть.
Свидетели нашлись. Причём не нортумбрийцы, а двое местных посетителей и служанка. Все подтвердили, что трактирщик действительно попытался обмануть солдат, первым полез в драку, а затем схватился за нож.
Это не делало случившееся хорошим.
Но виселица внезапно перестала казаться справедливым решением.
Олаф забрал лучника из городской тюрьмы и отправил в военный лагерь.
— Из лагеря не выходить.
— Сколько?
— Пока война не кончится.
Лучник побледнел.
— Граф…
— Радуйся. У трактирщика она уже кончилась.
С горожанами разбирался Оливер.
Он родился в этих землях, говорил с людьми на их языке и прекрасно понимал, кому следует объяснить обстоятельства, кому выплатить деньги, кому напомнить, что погибший сам выхватил нож, а кому просто дать выговориться. К вечеру толпа разошлась.
Олаф заплатил семье погибшего.
Не как виру за убийство — это он подчеркнул отдельно, — а потому что у трактирщика остались жена и двое детей, которые никакого ножа не вытаскивали.
Когда Олаф наконец вернулся в дом де Жиру, Генрих уже спал.
А утром, когда король проснулся и первым делом спросил, где граф, оказалось, что Олафа снова нет.
— Уехал, ваше величество.
— Куда?
— За город.
— Зачем?
— Сказал — смотреть землю.
Генрих постоял несколько мгновений.
— Когда вернётся?
— Не сказал.
Король посмотрел на слугу так, будто тот лично был виноват.
Потом развернулся и пошёл обратно в свои покои.
На столе его уже ждали бумаги.
Генрих посмотрел на них.
Война внезапно стала значительно менее интересной.
Смотреть землю
Олаф действительно смотрел землю.
С ним было меньше двух десятков человек. Он намеренно не брал большой охраны: французской армии поблизости ещё не было, а два десятка всадников двигались значительно быстрее сотни. Кроме того, ему требовалось не производить впечатление на местных баронов, а увидеть собственными глазами дороги, переправы, холмы и поля между Ла-Рошелью и Пуатье.
Карта могла показать, где находится река.
Она не показывала, насколько круты её берега.
На карте дорога всегда оставалась дорогой. В действительности после трёх дней дождя она могла превратиться в грязь, по которой тяжёлый конь едва вытаскивал ноги.
На карте холм был просто значком.
Олафу нужно было знать, что увидит лучник, стоящий на его вершине.
Он ехал медленно, часто останавливался, несколько раз сворачивал с основной дороги. Спрашивал местных, где весной разливается вода, какие броды становятся непроходимыми после дождей, по каким дорогам обычно идут тяжёлые телеги.
Люди отвечали охотно.
Король Генрих был здесь законным государем, а война уже шла. Все понимали, что рано или поздно французская армия придёт и сюда.
К вечеру первого дня впереди показался Мозе.
Олаф почти сразу понял, что большого сражения здесь давать не хочет.
Местность становилась влажнее. Дальше начинались знаменитые пуатевинские болота — лабиринт низин, проток, заболоченных лугов и твёрдых участков, известных местным и совершенно непонятных чужой армии. Большая конница здесь теряла главное преимущество. Строй ломался. Обозы привязывались к дорогам.
Для наступления — плохо.
Для обороны — великолепно.
Замок Мозе стоял именно там, где ему следовало стоять: на возвышенности над дорогой, контролируя один из удобных проходов.
Хозяин встретил Олафа у ворот.
Гийому IV де Мозе было немного меньше сорока. Среднего роста, крепкий, с коротко подстриженной бородой и тем спокойным выражением лица, которое Олаф привык видеть у людей, уверенных и в себе, и в толщине собственных стен.
Над воротами находилась небольшая икона.
Олаф поднял голову.
Гийом заметил.
— Богородица.
— Вижу.
— Думал, спросишь, почему здесь.
— Уже понял.
Барон улыбнулся.
— Тогда добро пожаловать.
О родословной хозяина Олаф узнал за ужином.
Гийом рассказывал её с явным удовольствием. Его род в округе давно называли Бастардами. По семейному преданию, предок происходил от самого герцога Аквитании Гийома Великого.
— Незаконный сын? — уточнил Олаф.
— Именно.
— И вы этим гордитесь?
— Почти двести лет.
Олаф подумал.
— У нас обычно стараются доказать обратное.
— Значит, у вас скучные родословные.
— Нет. Просто у нас для них придумывают другие объяснения.
Гийом рассмеялся.
На этом интерес Олафа к предкам хозяина закончился.
Замок интересовал его гораздо больше.
Стены содержались прекрасно. Запасы были. Колодец защищён. Гарнизон небольшой, но дисциплинированный. При необходимости Мозе мог стать серьёзной занозой для армии, пытавшейся двигаться к Ла-Рошели.
За столом Гийом объявил, что хочет присоединиться к Генриху.
— Сколько у тебя людей?
— Двадцать семь способных выйти в поле.
— Оставь двадцать.
Барон удивился.
— Я думал, тебе нужны люди.
— Мне нужны люди. Поэтому двадцать останутся здесь.
— В замке?
— Французы могут пройти не там, где я хочу. Если пройдут здесь, ты должен закрыть дорогу.
Гийом некоторое время смотрел на него.
Потом кивнул.
— Хорошо.
С Олафом он отправлялся сам, три рыцаря и два оруженосца.
За вином разговор снова вернулся к местности.
— Если бы тебе пришлось драться с большой французской армией, где бы ты это сделал? — спросил Олаф.
Гийом ответил почти сразу:
— Бугуэн.
— Почему?
— Увидишь.
— Очень содержательно.
— Завтра увидишь.
— Что там?
— Холмы. Хорошее поле перед ними. Ламбон. Переправа. И Ришар.
— Кто такой Ришар?
— Де Бугуэн.
— Хороший воин?
— Хороший сосед.
— Это не одно и то же.
— В Пуату иногда одно и то же.
Гийом отпил вина.
— Он православный.
Олаф посмотрел на него.
— Давно?
— Несколько лет. Мы вместе церковь в Ньоре строили.
— Тогда поедем к твоему Ришару.
Гийом улыбнулся.
— Он уже знает.
— Откуда?
— Я отправил человека.
Олаф посмотрел на окно. За ним давно была ночь.
— Когда?
— Часа два назад.
— А если бы я отказался?
— Тогда он бы зря приготовил ужин.
Олаф вздохнул.
— Вы здесь все такие?
— Какие?
— Гостеприимные.
— Пока не узнаешь нас ближе.
Бугуэн
До Бугуэна добрались ещё до заката следующего дня.
И Гийом не обманул.
Столы действительно были накрыты.
Ришар де Бугуэн вышел встречать гостей во двор лично и первым делом обнял Гийома так, словно не видел его несколько лет, хотя выяснилось, что они встречались меньше месяца назад.
Самому Ришару было около тридцати пяти. Высокий, сухощавый, подвижный. Имя он получил в честь Ричарда Львиное Сердце, и не случайно: его отец служил королю Ричарду и ходил вместе с ним в походы.
— Значит, вы Олаф Ярославич.
— Иногда.
Ришар моргнул.
— Иногда?
— Когда не приходится платить за разбитые таверны.
Гийом расхохотался.
— Не спрашивай.
— Теперь обязательно спрошу.
— После.
Но до ужина Олаф потребовал подняться на стену.
Там он понял, почему Гийом назвал именно это место.
Замок стоял на холме.
И это был не одинокий холм. За ним и по сторонам тянулась целая гряда мягких возвышенностей. На склонах рос виноград. Между рядами лоз уходили дороги и тропы. С высоты местность просматривалась далеко вперёд.
А перед холмами лежало поле.
Большое.
Сухое.
Достаточно ровное.
Олаф смотрел на него долго.
— Хорошее место для конницы, — сказал Ришар.
— Очень.
— Тебе не нравится?
— Наоборот.
Ришар посмотрел на него.
Олаф указал на холмы.
— Лучники здесь.
Потом на склоны.
— Пехота ниже.
На поле.
— А французы там.
Гийом подошёл ближе.
— У Людовика много рыцарей.
— Знаю.
— На этом поле они разгонятся.
— На это и рассчитываю.
Теперь оба барона смотрели на него.
Олаф ничего больше не объяснил.
Он прошёл вдоль стены и остановился там, откуда была видна речка.
Ламбон был невелик, но именно через него проходила удобная переправа. Бугуэн контролировал её и дорогу. Обойти место можно было, конечно. Любую крепость можно обойти, если готов потерять время, растянуть обозы и искать другие переходы.
Но большой армии всегда хотелось идти по хорошей дороге.
Олафу место нравилось всё больше.
— Сколько людей в замке? — спросил он.
Ришар назвал число.
— Мало.
— Поэтому я поеду с вами.
— Нет.
— Что?
— Останешься здесь.
Ришар нахмурился.
— Я рыцарь.
— Вижу.
— Мой отец служил королю Ричарду.
— Знаю.
— Я присягал Генриху.
— Хорошо.
Олаф повернулся к нему.
— Поэтому останешься здесь.
— Но…
— Мне не нужен ещё один рыцарь рядом с Генрихом. Мне нужен человек, который удержит эту переправу.
Ришар замолчал.
Олаф снова посмотрел на поле.
— Я пришлю тебе сотню лучников.
— Нортумбрийских?
— Да.
Ришар изменился в лице.
Теперь предложение выглядело иначе.
Сотня северных лучников превращала холм и замок в совершенно другую проблему для наступающего противника.
— Когда?
— Как только вернусь.
Ришар кивнул.
— Тогда я останусь.
Олаф наконец улыбнулся.
— Вот теперь ты мне нравишься.
Ночью он долго не спал.
Перед глазами оставалось поле.
Холмы.
Виноградники.
Переправа.
И французская конница, которой когда-нибудь придётся пройти здесь.
Чёрные всадники
Арслан не собирался давать французам времени понять, что происходит.
Из Сен-Мало две тысячи чёрных клобуков вышли сразу после короткого отдыха. Они двигались налегке и быстро, не таща за собой тяжёлого обоза. Кони менялись там, где удавалось купить или получить свежих, продовольствие приобретали по дороге согласно договорённости с Артуром Бретонским.
Пока шли по Бретани, порядок соблюдался почти показательно.
Ни одного ограбленного двора.
Ни одной отнятой без платы овцы.
Ни одной драки с местными.
Арслан прекрасно помнил условия герцога.
Но главное — ему не хотелось, чтобы бретонцы закрыли дороги за его спиной.
За несколько тяжёлых переходов они пересекли Бретань. После Сен-Мало дорога в земли Плантагенетов занимала у такой подвижной конницы примерно пять-шесть дней, если не терять время и не пытаться двигаться единым огромным отрядом.
А после границы армия исчезла.
Две тысячи всадников разделились.
Сотни.
Полусотни.
Иногда два-три десятка человек.
Они растеклись по дорогам между северным Пуату и французской армией.
Теперь Арслану не требовалось брать города.
Не требовалось штурмовать крепости.
Не требовалось даже искать Людовика.
Ему требовалось, чтобы Людовик начал искать его.
Первый обоз исчез почти бесследно.
Двадцать телег с зерном, вином и солониной вышли к французской армии и не дошли.
Второй потерял половину телег.
Третий повернул назад.
Потом начали пропадать курьеры.
Затем фуражиры.
Потом небольшой отряд, отправленный купить скот в соседних деревнях.
Чёрные клобуки появлялись неожиданно. Несколько десятков всадников могли возникнуть на дороге, выпустить стрелы, ударить по охране и исчезнуть прежде, чем ближайший французский гарнизон узнавал о нападении.
Если охрана была сильной — они не нападали.
Просто ехали следом.
Ждали.
Иногда сутки.
Иногда два дня.
Пока кто-нибудь не совершал ошибку.
Арслан никуда не спешил.
Война только начиналась.
Праздник закончился
В лагере Людовика ещё несколько дней продолжали жить так, словно осада Пуатье была неприятной, но вполне решаемой задержкой.
Первый штурм провалился.
Хорошо.
Будет второй.
Или третий.
Город всё равно никуда не денется.
Люди играли в кости. Рыцари спорили о турнирах. Кто-то всё ещё распевал дурацкую песню о том, как Генрих бежит, потеряв коня. Вино пока имелось. Мяса хватало.
Первым признаком того, что что-то изменилось, стал человек, появившийся на дороге с севера.
Он шёл пешком.
Когда его заметили часовые, он уже почти падал.
Одежда была порвана, лицо покрыто засохшей кровью, одна рука висела плетью. Его привели к командиру караула, потом — выше, и через час возница оказался перед людьми короля.
— Где обоз?
Мужчина сглотнул.
— Нет обоза.
— Что значит — нет?
— Сожгли.
— Кто?
Возница посмотрел на спрашивавшего так, словно вопрос был странным.
— Чёрные.
— Кто?
— Всадники.
— Какие всадники?
— Чёрные.
Он повторял это снова и снова.
Чёрные одежды.
Чёрные щиты.
Восточные шлемы.
Луки.
Они появились из леса, ударили по охране, потом часть всадников обошла дорогу и атаковала с другой стороны. Всё заняло несколько минут.
— Сколько их было?
— Не знаю.
— Сто?
— Может.
— Двести?
— Может.
— Ты видел?
— Я под телегой лежал.
Людовик слушал молча.
Гуго де Лузиньян стоял рядом.
— Обычный налёт, — наконец сказал один из рыцарей.
Гуго посмотрел на него.
— Обычный?
— Разбойники. Наёмники. Разгоним.
Людовик кивнул.
Тогда это действительно казалось разумным.
Через неделю перестало.
За семь дней в лагерь не пришёл ни один большой обоз.
Через две недели положение стало серьёзным.
Армия ещё не голодала. При Пуатье имелись запасы, продовольствие можно было собирать в округе, но десятки тысяч людей и лошадей съедали окружающую землю с чудовищной скоростью. Фураж приходилось искать всё дальше. Цены росли. Сено становилось важнее вина.
А главное — французские солдаты начали бояться дорог.
Страх возникал постепенно.
Сначала рассказывали о десятках чёрных всадников.
Потом о сотнях.
Через несколько дней один сержант совершенно серьёзно утверждал, что видел три тысячи.
Никто не мог сказать, где они находятся.
Потому что они находились везде.
И нигде.
Сто рыцарей
Гийом де Шовиньи терпеть это не собирался.
Он был вассалом французской короны, человеком опытным, храбрым и достаточно состоятельным, чтобы привести к Людовику собственный рыцарский отряд. Ему было чуть больше сорока, и рассказы перепуганных возниц о всадниках, которые появляются из воздуха и растворяются в лесах, раздражали его всё сильнее.
На военном совете он положил ладонь на стол.
— Дайте мне сто рыцарей.
Гуго посмотрел на него.
— Зачем?
— Очистить дороги.
— От двух тысяч степняков?
— От разбойников.
— Это не разбойники.
— Тем лучше.
Людовик поднял голову.
— Что ты предлагаешь?
— Провести обоз.
Гийом говорил уверенно.
— Собираем большой. Зерно, фураж, мясо. Ставим хорошую охрану. Сто рыцарей. Сержанты. Арбалетчики. Пусть нападут.
Гуго покачал головой.
— Не нападут.
— Тогда обоз дойдёт.
— А потом?
— Проведу следующий.
— И будешь водить обозы до весны?
Гийом пожал плечами.
— Если понадобится.
Людовик посмотрел на карту.
Решение казалось простым.
— Иди.
Гийом поклонился.
Обоз вышел через два дня.
Сто рыцарей.
Несколько десятков сержантов.
Арбалетчики.
Возницы.
Телеги.
Они ушли на север.
Первый день ничего не произошло.
Второй тоже.
На третий заметили всадников.
Пятеро.
Они стояли на холме далеко от дороги.
Гийом отправил за ними двадцать человек.
Всадники исчезли.
Через час показались снова.
Уже с другой стороны.
Потом ещё.
И ещё.
Они не нападали.
Просто смотрели.
На четвёртый день исчез один разъезд.
На пятый — второй.
Гийом приказал никого больше не преследовать.
На шестой день чёрные клобуки ударили.
Не по рыцарям.
По лошадям.
Стрелы полетели с обеих сторон дороги. Несколько телег загорелись. Французы развернулись для атаки.
Степняки ушли.
Через час ударили снова.
Потом ночью.
Потом на рассвете.
Гийом продолжал идти.
Арслан продолжал ждать.
Когда французский отряд наконец попытался догнать одну из отступающих сотен, он именно этого и хотел.
Обоз остался позади.
Рыцари ушли вперёд.
А дорога впереди оказалась пустой.
Слишком пустой.
Мешок
Прошла неделя.
Потом ещё одна.
Гийом де Шовиньи не вернулся.
Не вернулся ни один из ста рыцарей.
В лагере Людовика уже перестали спрашивать, где они.
А потом на дороге появился одинокий всадник.
Французские часовые схватились за оружие.
Всадник не приближался.
Он остановился далеко от лагеря.
Несколько мгновений смотрел на людей у ворот.
Потом бросил что-то на землю.
Мешок.
Развернул коня и ускакал.
За ним отправили погоню.
Через несколько минут преследователи вернулись.
Не нашли.
Мешок принесли в лагерь.
Развязали.
Первый человек, заглянувший внутрь, сразу отступил.
Там лежали головы.
Не сто.
Арслан не собирался возить по Пуату бессмысленный груз.
Несколько.
Этого хватало.
Одну узнали сразу.
Гийом де Шовиньи.
Гуго долго смотрел на неё.
Людовик отвернулся первым.
К мешку была привязана небольшая дощечка.
На ней по-французски было вырезано несколько слов:
«Дорога закрыта».
Гуго выпрямился.
— Теперь понимаешь?
Людовик посмотрел на него.
— Что?
— Это не разбойники.
Король ничего не ответил.
Праздник закончился.
Нельзя сидеть
К концу второй недели положение стало очевидным.
Пуатье держался.
Лузиньян держался.
Первоначальный расчёт на быстрый успех провалился.
Теперь французская армия сама начинала испытывать проблемы со снабжением. Продовольствие ещё было, но каждый мешок зерна приходилось доставлять под охраной. Каждый обоз требовал солдат. Каждая дорога могла оказаться ловушкой.
И где-то на западе уже находился Генрих.
С Олафом.
С нортумбрийской армией.
Людовик созвал совет.
На этот раз вина на столе не было.
— Сколько их в Ла-Рошели? — спросил он.
Один из людей разведки ответил:
— Не меньше восьми тысяч.
— Генрих там?
— Да.
— Олаф?
— Да.
Гуго стоял над картой.
— И ещё две тысячи этих всадников между нами и севером.
— Чёрных клобуков, — сказал кто-то.
Название уже знали.
Людовик провёл пальцем по карте.
Пуатье.
Лузиньян.
Ла-Рошель.
Он слишком долго позволял противнику выбирать, где действовать.
Теперь это нужно было менять.
— Если останемся здесь, — сказал Гуго, — они продолжат резать дороги.
— Знаю.
— А Генрих будет ждать подкреплений.
— Знаю.
— Тогда…
— Я сказал, что знаю.
Гуго замолчал.
Людовик ещё несколько мгновений смотрел на карту.
Потом спросил:
— Сколько людей мы можем вывести отсюда, не снимая осады полностью?
Начали считать.
Часть войск следовало оставить перед Пуатье. Другую — у Лузиньяна. Но основная армия могла двигаться.
У Людовика всё ещё оставалось главное преимущество.
Людей у него было больше.
Значительно больше.
И это преимущество ничего не стоило, пока он сидел под стенами Пуатье.
— Значит, хватит ждать.
Гуго поднял голову.
— Куда?
Людовик положил ладонь на дорогу, ведущую к западу.
— На Ла-Рошель.
В шатре стало тихо.
— Если Генрих спрячется за стенами, — продолжил король, — обложим город. Если выйдет навстречу — разгромим его.
Гуго посмотрел на карту.
— Олаф выйдет.
— Уверен?
— Да.
— Почему?
Гуго вспомнил Ирландию.
Ингваря.
Ричарда.
И младшего брата Ингваря, которого тогда ещё почти никто не воспринимал всерьёз.
— Потому что он не приехал во Францию сидеть за стенами.
Людовик медленно кивнул.
— Тем лучше.
Он ещё не знал, что Олаф уже нашёл место, где хотел его встретить.
Холмы.
Виноградники.
Переправа через Ламбон.
И большое сухое поле перед замком Бугуэн.
Место, на котором французской тяжёлой коннице будет очень удобно разогнаться.
Именно поэтому Олаф его и выбрал.
