«До Рима мы были паломниками. Покидая его, мы стали крестоносцами. Но главным открытием для меня оказался вовсе не Святой престол, а сам город, переживший собственную славу.»
Из записок Анселя де Нантеса.
Когда после долгих недель пути перед нами наконец показались стены Рима, я поймал себя на мысли, что волнуюсь сильнее, чем перед любой битвой. Еще в монастыре это имя звучало почти в каждой молитве. Рим был городом апостолов, местом, куда стремились паломники со всей Европы, столицей христианского мира. В моем воображении он давно превратился в нечто почти сказочное. Мне представлялись бесконечные дворцы, золотые купола и улицы, по которым когда-то ходили великие императоры. Я ожидал увидеть величайший город земли.
Действительность оказалась куда интереснее.
Наш лагерь разбили за городскими стенами. Десятки тысяч людей невозможно было разместить внутри, и равнины вокруг Рима быстро покрылись бесчисленными шатрами. Если смотреть с ближайшего холма, казалось, будто рядом с древним городом вырос второй — полотняный. Повсюду дымились костры, ржали лошади, звенели молоты кузнецов, а между палатками сновали купцы, монахи, оруженосцы и паломники. Никогда прежде мне не доводилось видеть столь огромного войска. Здесь были нормандцы, французы, фламандцы, лотарингцы, бургундцы, провансальцы, ломбардцы. Люди говорили на разных наречиях, спорили, торговались, смеялись, но всех объединял один и тот же красный крест на одежде.
На следующий день Жофруа, Дрого и еще нескольким оруженосцам разрешили войти в город. Мне выпала честь сопровождать их.
Мы прошли через старые ворота, сложенные из таких огромных каменных блоков, что я невольно подумал: люди ли вообще строили подобное? Широкая мощеная дорога уходила вперед, а по обе стороны поднимались здания, не похожие ни на что из увиденного мною прежде. Огромные полуразрушенные арки возвышались над небольшими средневековыми домами, древние колонны соседствовали с деревянными лавками ремесленников, а жители без всякого почтения использовали мрамор, добытый из античных храмов, для строительства новых стен.
Я долго молчал, стараясь понять собственные чувства.
Рим был прекрасен.
Но его красота оказалась иной.
Передо мной стоял не молодой победитель, а старый воин, переживший десятки битв. Он уже не владел миром, но одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, кем он был когда-то.
Мы вышли к Колизею.
Даже разрушенный, он поражал воображение. Огромное кольцо из камня возвышалось над городом подобно крепости. Сквозь проломы в стенах прорастали деревья, между арками бегали дети, а возле входа какой-то торговец продавал лепешки и сыр.
— Здесь действительно дрались люди? — спросил я.
— Говорят, десятки тысяч приходили смотреть на это, — ответил Жофруа.
Я покачал головой.
Мне трудно было представить столько зрителей в одном месте.
Потом мы долго ходили по развалинам древнего Форума. От многих зданий остались лишь колонны да обломки стен, но даже они внушали благоговение. Старый монах, сопровождавший группу паломников, остановился возле одной из арок и тихо сказал своим спутникам:
— Когда-то отсюда управляли всем известным миром.
Я посмотрел вокруг.
Между мраморными колоннами паслись козы. Торговец громко спорил с покупателем из Генуи. Несколько мальчишек гоняли деревянный мяч прямо там, где когда-то проходили триумфы римских императоров.
В тот момент я впервые понял простую вещь.
Даже величайшие государства смертны.
Мы уже собирались возвращаться к главным улицам, когда Жофруа неожиданно улыбнулся.
— Ну что, монашек…
Он хлопнул меня по плечу.
— Хочешь увидеть настоящий Рим?
Не дожидаясь ответа, он свернул в узкий переулок.
Чем дальше мы уходили от больших храмов и площадей, тем сильнее менялся город. Широкие улицы исчезли, уступив место тесным проходам между двух- и трехэтажными домами. Из открытых окон свисало белье, где-то громко ругались женщины, пахло дымом, жареным мясом и кислым вином. Здесь уже не было благоговейной тишины паломнических кварталов. Рим жил своей обычной жизнью.
Мы вышли к небольшой площади.
Вокруг нее теснилось сразу несколько трактиров. Под навесами сидели люди в самых разных одеждах. За одним столом спорили немецкие наемники, рядом пили вино какие-то ломбардцы, чуть дальше громко смеялись фламандские сержанты. На крыльце скучали женщины в ярких платьях, слишком открытых для добропорядочных горожанок. Они лениво переговаривались между собой, время от времени окликая проходивших мимо мужчин. Возле дверей самого большого трактира стоял широкоплечий вышибала с дубиной, а неподалеку старый ветеран пытался продать прохожим потрепанный шлем и короткий меч с зазубренным лезвием.
Я остановился как вкопанный.
— Разве…
Я не сразу нашел слова.
— Разве здесь можно так жить?
Дрого посмотрел на меня с легкой улыбкой.
— Это Рим.
Жофруа рассмеялся.
— Здесь можно жить как угодно.
Будто подтверждая его слова, одна из женщин заметила нас и громко окликнула Жофруа.
— Эй, красавчик! Неужели проходишь мимо?
Жофруа картинно поклонился.
— Прости, милая. Господь сегодня требует от меня другого путешествия.
Женщина звонко рассмеялась.
— Возвращайся живым. Тогда поговорим.
Когда мы отошли подальше, Дрого не удержался:
— Смотри-ка… Даже в Риме ты умудряешься заводить знакомства.
— Завидуешь?
— Конечно.
— Почему?
— Потому что тебя женщины любят. А меня только трактирщики, когда я плачу серебром.
Мы дружно рассмеялись.
Я же невольно оглянулся назад.
Всего в нескольких сотнях шагов отсюда возвышались величественные храмы, где тысячи людей преклоняли колени перед мощами апостолов. Здесь же шумели трактиры, играли в кости наемники, торговцы спорили о цене вина, а женщины искали себе клиентов.
Это были два совершенно разных мира.
И оба назывались Римом.
На следующий день еще до рассвета весь лагерь пришел в движение. По рядам ходили священники, напоминая людям привести оружие и одежду в порядок. Многие рыцари надевали лучшие плащи, словно собирались не на войну, а на коронацию. Кто-то исповедовался прямо возле палаток, кто-то молился в одиночестве, кто-то молча точил меч, стараясь не думать о том, что ожидало нас впереди.
Сам герцог Роберт вместе с другими предводителями похода отправился в город еще затемно. Нас, оруженосцев, дальше внешнего двора не пустили. Мы лишь наблюдали, как один за другим исчезали за древними стенами люди, чьи имена уже знала вся Европа: герцог Роберт Нормандский, Раймунд Тулузский, Готфрид Бульонский, Боэмунд Тарентский и другие князья, которым предстояло вести тысячи людей через половину известного мира.
— Представляешь, — тихо сказал Жофруа, глядя им вслед. — Если собрать всех этих людей за одним столом, получится половина западной Европы.
— Скорее половина всех неприятностей Европы, — усмехнулся Дрого.
Мы рассмеялись, но совсем тихо. Даже Жофруа понимал, что сегодня не время для громких шуток.
Ожидание длилось несколько часов. За это время площадь перед собором Святого Петра постепенно заполнилась людьми. Одни становились на колени прямо на холодную землю, другие читали псалмы, третьи молча перебирали четки. Никогда прежде я не видел столько людей, объединенных одной целью. Здесь не было привычных споров между нормандцами и французами, не вспоминали старые распри между баронами, никто не мерился богатством или происхождением. Все различия словно растворились под красными крестами, пришитыми к плащам.
Когда князья наконец появились вновь, я сразу заметил перемену в лице Роберта. Он выглядел спокойным, но спокойствие это стало другим. Так выглядит человек, который окончательно принял решение и больше не собирается оглядываться назад.
Клавье подошел к нему первым.
— Милорд?
Роберт коротко кивнул.
— Завтра выступаем.
Всего два слова.
Но именно тогда я окончательно понял: обратной дороги уже не существует.
На следующее утро папские легаты совершили торжественную службу для собравшихся войск. Тысячи людей заполнили равнину перед городом. Над морем голов колыхались сотни знамен, а легкий ветер заставлял одновременно трепетать тысячи красных крестов. Голоса священников поднимались над лагерем, смешиваясь со звоном колоколов и шумом многотысячной толпы.
Каждый понимал происходящее по-своему.
Для кого-то это было великое паломничество.
Для кого-то — возможность заслужить отпущение грехов.
Для кого-то — долг перед Христом.
Для кого-то — шанс обрести землю, которой никогда не смог бы получить дома.
Я тогда еще не знал, что спустя годы летописцы будут спорить, почему именно десятки тысяч людей покинули Европу. Одни будут писать только о вере, другие — лишь о богатстве Востока, третьи вспомнят о безземельных младших сыновьях и бесконечных междоусобицах.
Но, стоя среди этих людей, я понял одну простую вещь.
У каждого была своя причина.
И все они одновременно были правы.
После службы многие составляли завещания. За длинными столами сидели монахи и нотариусы, записывая последние распоряжения рыцарей. Один оставлял мельницу старшему сыну, другой просил аббатство заботиться о престарелой матери, третий завещал серебро на строительство часовни. Никогда прежде я не видел столько людей, спокойно готовившихся к собственной смерти.
Жофруа долго смотрел на очередь.
— Пойдешь?
— Куда?
Он кивнул в сторону монахов.
— Завещание писать.
Я рассмеялся.
— Что я могу оставить? Старый топор?
— Вот именно, — улыбнулся он. — Тебе проще.
Мы оба засмеялись.
Только Дрого почему-то не поддержал шутку.
Он долго молчал, потом тихо произнес:
— Странная штука жизнь.
Еще год назад самым большим моим страхом было не получить новый щит к весеннему смотру.
Теперь я думаю о том, увижу ли когда-нибудь Нормандию.
Никто ничего не ответил.
Иногда молчание говорит больше любых слов.
Вечером я снова поднялся на один из холмов, откуда открывался вид на город. Солнце медленно опускалось за древние стены, окрашивая их теплым золотистым светом. Отсюда Рим казался одновременно величественным и усталым. Огромные базилики возвышались над лабиринтом небольших домов, древние арки бросали длинные тени на площади, а над всем этим неспешно поднимался дым сотен очагов.
Я вспомнил Форум.
Колизей.
Полуразрушенные акведуки.
Торговцев, продававших хлеб прямо среди античных колонн.
Шумный квартал трактиров.
Женщин, смеявшихся вслед Жофруа.
И величественную базилику Святого Петра, где тысячи людей преклоняли колени.
Все это существовало одновременно.
В тот день я понял, что человек остается человеком в любом городе. Святыня не делает всех святыми, так же как трактир не превращает каждого посетителя в грешника. Господь создал людей разными, и, наверное, именно поэтому великие города всегда состоят из множества противоположностей.
Лишь спустя много лет, уже сидя у окна собственного дома в Акре, я осознал еще одну мысль.
Рим больше не владел миром.
Его легионы давно исчезли, императоры стали воспоминанием, а многие великие дворцы превратились в руины. Но стоило епископу Рима обратиться к христианам, как князья почти всей Европы подняли свои знамена и двинулись в путь.
Рим потерял власть над землями.
Но сохранил власть над человеческими сердцами.
На рассвете следующего дня наш лагерь начали сворачивать. Повозки вновь выстроились в длинные колонны, кузнецы затушили горны, а конюхи выводили оседланных лошадей. Роберт, как всегда, ехал впереди своего конруа. Он молча посмотрел на город, перекрестился и дал знак трубачу.
Мы покидали Рим.
Тогда мне казалось, что оставляю позади прошлое человечества.
Я еще не знал, что впереди меня ждет город, который совсем не походил на древнюю столицу апостолов. Если Рим был величественным старцем, сохранившим мудрость, но утратившим былую силу, то Константинополь оставался молодым исполином — богатым, шумным, блистающим золотом и мрамором, городом, где еще жила Империя.
Именно между этими двумя столицами мне предстояло впервые задуматься о том, каким должно быть настоящее королевство. Но до этого были еще тысячи лье дороги, византийские земли и первое знакомство с Востоком, который до сих пор существовал для меня лишь на страницах монастырских книг.
