Левантийское королевство. Записки старого рыцаря Акры. Глава III. Люди войны
«В детстве мне казалось, что рыцаря можно узнать по мечу. Позже я понял, что настоящий воин отличается вовсе не оружием. Его выдают спокойствие и уверенность, с которой он входит в любой двор, словно уже знает, чем закончится этот день.»
Из записей Анселя де Нантеса.
На следующее утро монастырь проснулся раньше обычного.
Впрочем, назвать это пробуждением было трудно. Скорее, никто по-настоящему и не ложился спать. Еще затемно на кухне снова растопили печи, в трапезной меняли скатерти, брат-погребщик лично проверял бочки с вином, а привратник уже несколько раз поднимался на надвратную башню, всматриваясь в дорогу, уходившую на север.
Нас, мальчишек, тоже подняли раньше обычного. Никто не объяснял причин, хотя объяснения уже и не требовались. Весть о прибытии сына Завоевателя успела облететь все аббатство. Даже старики, редко покидавшие библиотеку, теперь выходили во двор под любым предлогом. Каждый хотел увидеть принца Роберта собственными глазами.
Теперь, спустя столько лет, многие удивляются, зачем наследнику герцогства понадобилось путешествовать по своим владениям с тремя десятками вооруженных всадников. Они представляют Нормандию спокойной землей, где закон одинаково действовал от Руана до самого побережья. Хотел бы я, чтобы это было правдой.
После смерти великого герцога Вильгельма страна еще долго не знала настоящего покоя. Бароны ссорились между собой, старые счеты передавались от отца к сыну, а в лесах скрывались люди, для которых война закончилась лишь потому, что им больше никто не платил. Бывшие сержанты, дезертиры, наемники без хозяина, беглые крестьяне — все они легко сбивались в шайки и начинали жить разбоем. Богатый купец редко отправлялся в путь без охраны, а одинокий рыцарь вполне мог исчезнуть на лесной дороге, если против него оказалось полтора десятка отчаявшихся людей. Поэтому каждый объезд герцогских земель был не только путешествием, но и демонстрацией власти. Люди должны были видеть своего сеньора, а те, кто нарушал мир, — помнить, что рука герцога способна дотянуться и до самой глухой чащи.
Ближе к полудню брат-привратник наконец поднял руку.
— Едут.
Все разговоры сразу стихли.
Я взобрался на край каменной стены, стараясь не попасться на глаза настоятелю, и посмотрел туда, куда были обращены взгляды остальных.
Сначала показалось лишь облако дорожной пыли. Потом из него начали выступать отдельные фигуры всадников. Они двигались размеренно, без суеты, словно ехали не первый десяток миль за этот день. Не было ни знамен, развевающихся на ветру, ни блестящих лат, какими художники любят украшать героев старых сказаний.
Всю жизнь я считал, что именно тогда впервые увидел рыцарей.
Нет.
Рыцарей я узнал гораздо позже.
Тогда же я впервые увидел людей войны.
Это были крепкие мужчины, загорелые и небритые, с лицами, покрытыми дорожной пылью. Их кольчуги не сияли серебром. На многих звеньях уже проступала рыжая ржавчина, которую не всегда удавалось вовремя счистить. Сюрко были выгоревшими на солнце и не раз зашитыми грубыми нитками. На щитах виднелись глубокие зарубки, копья были испачканы засохшей грязью, а ножны некоторых мечей носили следы стольких ремонтов, что казались старше своих хозяев.
Но именно это производило на меня самое сильное впечатление.
Они выглядели не красивыми.
Они выглядели опасными.
Никто из них не оглядывался по сторонам. Никто не старался произвести впечатление. Они просто делали свое дело, и в каждом движении чувствовалась привычка человека, который уже много лет живет в седле. Позже я понял, что настоящая сила почти никогда не бывает шумной.
Во главе ехал высокий мужчина с густыми светлыми волосами и короткой бородой. Его плащ был почти такого же цвета, как дорожная пыль, а на поясе висел длинный меч без всяких украшений. Он ничем не отличался от остальных настолько, чтобы мальчишка сразу понял, кто перед ним. Лишь позже я заметил, что остальные всадники незаметно держались чуть позади него, словно само собой разумеющимся считали его право ехать первым.
Это и был принц Роберт.
Когда ворота закрылись за последним всадником, двор мгновенно ожил.
Не успели лошади остановиться, как люди уже занялись привычной работой. Одни снимали седла, другие развязывали поклажу, третьи проверяли подпруги, четвертые протирали кольчуги промасленной ветошью. Один из оруженосцев сразу же принялся точить меч своего господина, хотя тот еще даже не успел снять плащ.
Тогда я впервые понял одну вещь.
Воин заканчивает бой.
Но никогда не заканчивает службу.
Если оружие не привести в порядок сегодня, завтра оно может подвести тебя в самый неподходящий момент.
Нам, молодым послушникам, поручили помочь с лошадьми.
Именно тогда я впервые оказался так близко к настоящему боевому коню.
До этого мне приходилось видеть только монастырских тяжеловозов, возивших телеги, да крестьянских лошадок, годных скорее для плуга, чем для войны. Поэтому я ожидал встретить настоящее чудовище.
И снова ошибся.
Боевой конь оказался не намного выше остальных.
Не шире.
Не тяжелее настолько, чтобы это сразу бросалось в глаза.
Его отличие заключалось совсем в другом.
Он стоял неподвижно.
Вокруг лязгали кольчуги, стучало железо, кричали люди, хлопали двери конюшни, а он лишь изредка поводил ушами, внимательно прислушиваясь к каждому звуку. Когда оруженосец снимал с него седло, конь терпеливо ждал. Когда кто-то случайно уронил копье прямо рядом с его ногами, он даже не вздрогнул.
Мне доверили поднести ведро с водой.
Я приблизился осторожно, стараясь не смотреть животному прямо в глаза. Конь повернул голову и долго рассматривал меня. Никогда прежде мне не доводилось видеть столь спокойного взгляда у лошади. Казалось, будто передо мной стояло существо, прекрасно понимающее свое предназначение.
Позже один старый сержант сказал мне слова, которые я запомнил навсегда:
— Запомни, мальчик. Хорошего коня не делают сильные ноги. Хорошего коня делает смелое сердце.
Тогда я еще не понимал, насколько он прав.
К вечеру двор снова стих.
Всадники успели вымыться, привести себя в порядок и занять места в трапезной рядом с братией. По монастырскому обычаю никто не получал отдельного стола. Настоятель сидел рядом с гостями, простые монахи — рядом с оруженосцами, а мы, мальчишки, разместились в самом конце длинной дубовой лавки, откуда было прекрасно видно все происходившее.
Когда на столах появились хлеб, овощная похлебка, сыр и кувшины с вином, брат-чтец поднялся со своего места. По обычаю именно он должен был читать Священное Писание во время трапезы, пока остальные ели молча.
Он уже успел раскрыть книгу, когда принц Роберт неожиданно поднял руку.
В трапезной стало тихо.
Настоятель удивленно посмотрел на гостя.
Роберт улыбнулся.
— Простите меня, отец, — произнес он, чуть склонив голову. — Но, боюсь, сегодня Господь послал моим людям испытание, с которым они не справятся.
Настоятель вопросительно поднял бровь.
— Еще одна длинная проповедь перед ужином.
На мгновение воцарилась тишина.
Затем кто-то из сержантов негромко усмехнулся. За ним рассмеялись остальные. Даже несколько монахов не смогли скрыть улыбки.
Сам настоятель покачал головой.
— Ваше чувство юмора не изменилось, милорд.
— Зато аппетит стал только сильнее, — ответил Роберт. — А голодный человек слушает Писание хуже, чем сытый. Давайте сначала накормим людей, а затем поговорим о делах, которыми Господь поручил нам заниматься.
Настоятель закрыл книгу.
— Что же вас интересует?
Роберт отломил кусок хлеба и, словно речь шла о самых обыденных вещах, спросил:
— Каков нынче урожай?
Настоятель ответил сразу.
Затем последовал новый вопрос:
— Исправен ли мост через Авр?
— Да.
— Жалуются ли крестьяне на разбойников?
— В последние месяцы чаще прежнего.
— Десятина?
— Чуть меньше прошлогодней.
— Почему?
И разговор продолжился.
Я слушал его, забыв про еду.
В тот вечер я впервые понял, что человек, управляющий страной, думает совсем не так, как герои рыцарских песен. Он почти не говорил о войне. Его интересовали хлеб, дороги, мосты, налоги, урожай, безопасность паломников и благополучие людей, которых он, возможно, никогда больше не увидит.
В тот вечер за нашим столом сидел не просто сын Вильгельма Завоевателя.
Передо мной сидел человек, который нес на своих плечах целое герцогство.
И именно тогда, сам того не понимая, я впервые захотел стать частью его мира.
