«Люди любят говорить, что Первый крестовый поход начался в Клермоне. Возможно, для истории так оно и было. Но для меня он начался несколькими днями позже, в тихой комнате герцогского дворца в Руане, где несколько взрослых людей спорили о вещах, которых пятнадцатилетний оруженосец тогда почти не понимал.»
Из записок Анселя де Нантеса.
После большой осенней охоты мы почти сразу покинули Кан. Обратная дорога прошла без происшествий, но настроение в отряде заметно изменилось. Еще несколько дней назад Жофруа с Дрого без конца спорили о дочери мельника, смеялись над моим смущением при разговоре с леди Агатой и придумывали все новые поводы для шуток. Теперь же разговоры неизменно возвращались к одному и тому же письму, которое привез папский гонец. Никто не знал его содержания, но все понимали: случилось нечто важное.
Руан встретил нас привычным шумом большого города. После Кана он всегда казался мне совсем другим. Кан был прежде всего крепостью — суровой, военной, подчиненной жизни гарнизона. Руан же жил торговлей. Еще издали были видны десятки кораблей на Сене. У причалов разгружали бочки с вином, связки шерсти, древесину и мешки с зерном. Над рынками поднимался дым бесчисленных очагов, звенели молоты кузнецов, перекликались лодочники, а улицы были настолько тесны, что двум нагруженным повозкам приходилось подолгу ждать, пока одна уступит дорогу другой. Именно здесь билось сердце герцогства, и именно отсюда Роберт управлял Нормандией.
На следующее утро после нашего возвращения герцог приказал собрать ближайших советников. Заседание проходило не в большом парадном зале, как я когда-то представлял себе подобные собрания, а в просторной рабочей палате. В центре стоял длинный дубовый стол, заваленный картами, свитками, восковыми табличками и тяжелыми счетными дощечками казначея. На стенах висели карты Нормандии, Южной Италии и земель, лежавших далеко за Константинополем. Здесь принимались решения, которым предстояло менять судьбы тысяч людей.
Мне, как оруженосцу герцога, было позволено находиться в комнате. Я стоял за креслом Роберта, стараясь не пропустить ни единого слова.
Когда все собрались, Роберт молча развернул письмо, полученное несколькими днями ранее.
— Его Святейшество Урбан, епископ Рима, сообщает, что на соборе в Клермоне обратился к князьям и государям Запада с призывом оказать помощь восточным христианам и освободить Святую землю. Император ромеев Алексей Комнин просит поддержки против турок, захвативших большую часть Малой Азии.
Он аккуратно свернул письмо и положил его на стол.
— Господа… Что вы думаете?
Первым заговорил один из старых баронов.
— Это беда греков. Пусть сами и разбираются.
Несколько человек согласно кивнули.
Архиепископ Руана спокойно сложил руки перед собой.
— После Манцикерта у них осталось не так уж много возможностей разбираться самостоятельно.
Барон нахмурился.
— Манцикерт был больше двадцати лет назад.
— Именно поэтому положение и стало столь тяжелым, — ответил архиепископ. — Тогда был пленен император Роман Диоген, а сельджуки получили возможность занять почти всю Малую Азию. Земли, которые веками кормили Константинополь, одна за другой оказались потеряны. Сегодня турки стоят там, где еще недавно находились богатейшие византийские провинции.
В комнате ненадолго воцарилась тишина.
Роберт медленно поднялся, подошел к карте и положил ладонь на побережье Малой Азии.
— Многие считают, что речь идет лишь об Иерусалиме, — тихо сказал он. — Но дело вовсе не в нем.
Его палец медленно двинулся по карте.
— Потеряй ромеи эти земли окончательно — и сельджуки выйдут к самому Босфору. За Босфором — Балканы. За Балканами — Адриатика. А там уже и Южная Италия.
Он посмотрел на собравшихся.
— До Апулии рукой подать.
Никто не возразил.
Все прекрасно знали, что нормандские князья рода де Отвилей всего несколько лет назад сами воевали на юге Италии и хорошо понимали, насколько близко находятся византийские и итальянские владения.
Молчание нарушил казначей.
Он осторожно придвинул к себе счетные книги.
— Если позволите, милорд…
Роберт кивнул.
— За последние годы через Руан прошло товаров с Востока больше, чем когда-либо прежде. Шелк. Перец. Корица. Благовония. Стекло. Краски. Лекарства. Книги.
Он перелистнул несколько страниц.
— Все это мы покупаем.
Роберт задал вопрос, который, как мне тогда показалось, не имел никакого отношения к войне.
— А что покупают у нас?
Казначей задумался.
— Немного шерсти. Иногда древесину. Железо…
Он покачал головой.
— Почти ничего.
— Значит, — спокойно произнес Роберт, — серебро всегда течет на Восток.
Никто не стал спорить.
— Мы платим за их богатства, — продолжил герцог. — Они почти не нуждаются в наших товарах.
Один из молодых баронов пожал плечами.
— Так было всегда.
— Именно это меня и беспокоит, — ответил Роберт. — Если поток серебра идет только в одну сторону, однажды кто-то останется без серебра.
Слова герцога заставили советников переглянуться. Для большинства из них война была привычным делом, но Роберт вновь показал себя человеком, который привык думать не только о поле боя, но и о том, что происходит далеко за его пределами.
Другой барон, седовласый владелец нескольких небольших замков, неожиданно сменил тему.
— Даже если Папа призовет к походу, кто туда пойдет?
Он невесело усмехнулся.
— У меня четверо сыновей. Землю после моей смерти получит старший. Второму останется служба в церкви. А двое младших…
Он развел руками.
— Им останется только меч.
— Как и тысячам других, — заметил маршал герцогства.
— Вот именно.
— Они найдут себе господина.
— Или начнут искать землю силой.
Роберт некоторое время молчал.
Потом сказал:
— Вспомните де Отвилей.
Все сразу поняли, о ком идет речь.
— Они тоже были младшими сыновьями. Им почти ничего не досталось в Нормандии. Они ушли на юг… и построили собственные владения.
Он посмотрел на каждого из присутствующих.
— Европа давно стала тесной для своих лучших воинов.
Эти слова почему-то запомнились мне сильнее многих проповедей.
Лишь спустя годы я понял, что речь тогда шла вовсе не о жажде славы. Европа действительно переживала время, когда множество молодых людей благородного происхождения умели только одно — воевать. Они рождались не наследниками, а людьми, которым отец мог оставить лишь коня, кольчугу, меч и доброе имя рода. Все остальное им предстояло добыть самостоятельно.
Совет продолжался еще долго. Спорили о деньгах, о риске, о вере, о долге перед христианами Востока. Каждый находил собственные доводы, и удивительнее всего было то, что почти каждый по-своему оказывался прав.
Когда разговор наконец стих, Роберт подошел к окну. Некоторое время он молча смотрел на серую осеннюю Сену, по которой медленно шли торговые суда.
Не оборачиваясь, он произнес:
— Через несколько дней я отправляюсь в Клермон.
В комнате стало тихо.
Никто больше не задавал вопросов.
Совет был окончен.
Мне тогда было всего пятнадцать лет. Я плохо понимал, что такое торговый баланс, государственные интересы, судьба Византии или право наследования. Мне казалось, что взрослые вновь обсуждают вопросы, которые никогда не коснутся простого оруженосца.
Я ошибался.
Теперь, прожив долгую жизнь, я знаю: именно в тот день, в небольшой рабочей палате герцогского дворца в Руане, для меня начался Первый крестовый поход. Еще не прозвучал клич «Deus vult!», никто не нашивал крест на плащ, не седлал коней и не давал торжественных обетов. Но решение уже медленно рождалось.
История редко меняет мир одним громким словом.
Гораздо чаще она начинается с тихого разговора за дубовым столом.
