«Люди думают, будто рыцаря создает битва. Это неправда. Битва лишь показывает, чему его научили долгие месяцы, когда никто не смотрел.»
Из записей Анселя де Нантеса.
Первые дни в Канском замке пролетели так быстро, что я почти перестал замечать течение времени. Лишь много позже я понял, что жизнь гарнизона подчинялась собственному распорядку, ничуть не менее строгому, чем устав святого Бенедикта. Только здесь вместо монастырского колокола людей будил ржущий жеребец, вместо настоятеля распоряжения отдавал десятник, а вместо молитвы каждый начинал утро с заботы о своем оружии и коне.
Просыпались мы еще затемно. Конюшня оживала раньше, чем над башнями замка появлялись первые лучи солнца. Лошади чувствовали приближение нового дня лучше любого человека. Стоило одной начать переступать копытами, как через несколько мгновений просыпались остальные. Затем вставали оруженосцы, конюхи и лишь потом — сами воины.
В первое же утро Жофруа разбудил меня легким толчком в плечо.
— Вставай.
Я сонно приподнялся.
— Еще темно…
Он только усмехнулся.
— Коню все равно, темно или светло. Есть он хочет сейчас.
Это было первое правило, которое мне предстояло выучить.
Пока рыцарь спит, его конь уже должен быть накормлен.
Пока рыцарь завтракает, его седло должно быть готово.
Пока рыцарь надевает кольчугу, оруженосец обязан убедиться, что ни один ремень не лопнул, ни одна пряжка не ослабла, а оружие находится там, где ему положено быть.
В монастыре мне казалось, что главное в жизни — дисциплина.
Теперь я понимал, что дисциплина бывает разной.
Там она спасала душу.
Здесь — жизнь.
Работы хватало с утра до вечера. Мы чистили стойла, меняли солому, вывозили навоз за пределы замка, поили лошадей, разбирали дорожную поклажу после каждой поездки, натирали кожаную сбрую жиром, чтобы она не пересыхала, и часами чистили кольчуги песком и маслом. Я искренне полагал, что после переезда в гарнизон меня сразу начнут обучать владению оружием, однако дни проходили один за другим, а вместо меча в руках у меня по-прежнему оказывались ведро, щетка или скребок.
Наконец однажды вечером я не выдержал.
Мы сидели возле конюшни, когда Жофруа в очередной раз разбирал седло после дневной тренировки.
— Когда же меня наконец начнут учить воевать?
Он даже не поднял головы.
— Уже учат.
Я недоуменно посмотрел на него.
— Но я ведь еще ни разу не держал настоящего оружия.
На этот раз ответил Дрого.
— А если завтра у милорда порвется подпруга во время боя?
Я пожал плечами.
— Тогда он упадет.
— И погибнет.
Он спокойно посмотрел мне в глаза.
— Так вот. Сейчас ты как раз учишься делать так, чтобы этого никогда не произошло.
Лишь спустя много лет я понял, насколько прав был Дрого. Победы рождаются задолго до первого удара меча.
Через несколько дней Клавье наконец подозвал меня к себе.
— Пойдем.
Он не стал объяснять куда. Мы пересекли внутренний двор, прошли мимо кузницы и остановились возле небольшой оружейной. За тяжелой дубовой дверью висели десятки копий, мечей, щитов, топоров и булав. В полумраке помещение казалось почти часовней, только вместо икон на стенах покоилось оружие.
Клавье молча снял со стены длинный меч и протянул его мне.
Я с благоговением взял его обеими руками.
Клинок оказался значительно тяжелее, чем представлялось в детских мечтах.
Несколько секунд десятник внимательно наблюдал за мной, затем неожиданно забрал меч обратно.
— Красивый?
— Очень.
— Забудь о нем.
Я удивленно поднял глаза.
Клавье усмехнулся.
— Все мальчишки мечтают о мече. Потому что в песнях рыцари машут именно мечами. Только песни редко рассказывают, сколько лет требуется, чтобы научиться владеть им по-настоящему.
Он снова повернулся к стене и снял совсем другое оружие.
Это был небольшой нормандский топор. Простое деревянное топорище, узкое лезвие без украшений, немного потемневшее от времени.
Ничего героического.
Ничего красивого.
Просто рабочее оружие.
Я долго рассматривал его.
Почему-то именно он сразу привлек мое внимание.
Клавье заметил мой взгляд.
— Этот нравится?
— Да.
— Хорошо.
Он вложил топор мне в руки.
— Запомни одну вещь, Ансель. Меч требует мастерства. Он не прощает ошибок. Чтобы владеть им достойно, нужны годы. А вот хороший топор честнее. Он проще. Понятнее. Не требует лишних движений.
Он сделал короткий взмах.
Лезвие со свистом рассекло воздух.
— Чтобы хорошо владеть мечом, нужно терпение.
Клавье снова посмотрел на меня.
— Чтобы хорошо владеть топором, нужно лишь не испугаться ударить первым.
Я молчал.
Он видел, что я внимательно слушаю.
— Когда-нибудь ты научишься владеть всем. Но начинать надо с простого. Никогда не стыдись простого оружия. Оно пережило не одного гордеца с дорогим мечом.
Я крепче сжал рукоять.
И почему-то сразу почувствовал, что этот топор действительно станет моим первым оружием.
С того дня начались настоящие тренировки.
Каждое утро после работы в конюшне мы выходили на учебный двор. Первые занятия совсем не походили на героические поединки, о которых рассказывали менестрели. Никто не разрешал размахивать оружием как вздумается. Напротив, большую часть времени мы вообще тренировались без него.
Клавье часами заставлял нас правильно ставить ноги, удерживать равновесие, поворачиваться по команде, двигаться вперед и назад, не ломая строй. Если кто-нибудь ошибался, упражнение начиналось сначала.
Иногда мне казалось, что десятник нарочно испытывает наше терпение.
Но однажды он остановился посреди двора и негромко произнес:
— Один человек может быть очень храбрым.
Он сделал несколько шагов.
— Десять человек могут выиграть драку.
Потом поднял руку.
— Но только строй выигрывает войну.
После этих слов никто больше не жаловался.
Постепенно к упражнениям добавились удары по деревянным чучелам, работа со щитом, бег в полном снаряжении и бесконечные часы, проведенные с учебным топором. К вечеру плечи горели огнем, ладони покрывались мозолями, а руки дрожали так сильно, что ложку приходилось держать двумя пальцами.
Жофруа лишь смеялся.
— Значит, завтра станет легче.
— Правда?
— Нет.
Зато ты привыкнешь.
Через несколько недель Клавье начал брать меня вместе с Жофруа и Дрого в городские патрули. До этого Кан казался мне просто большим поселением вокруг замка. Теперь же я увидел его совсем иначе.
Мы медленно ехали по узким улицам, здороваясь с ремесленниками, мельниками, кузнецами и торговцами. Возле пекарен пахло свежим хлебом, на кожевенном дворе — дубильными растворами, у речной пристани рыбаки разгружали утренний улов. Между лавками бегали дети, женщины спорили с торговцами, а где-нибудь в тени непременно сидел нищий, надеявшийся на милостыню.
— Запоминай, — сказал однажды Дрого. — Мы охраняем не стены.
Он обвел рукой улицу.
— Мы охраняем вот это.
Я посмотрел вокруг.
Людей.
Лавки.
Пекарню.
Колодец.
Детей.
Мастерские.
И вдруг понял простую вещь.
Замок существовал вовсе не ради себя самого.
Он существовал ради города.
Вечером, возвращаясь в конюшню после очередного патруля, я положил свой топор возле тюфяка и долго смотрел на него в полумраке.
Еще совсем недавно самым тяжелым предметом, который я ежедневно держал в руках, была монастырская Библия.
Теперь рядом со мной лежало оружие.
Странно устроен человек.
Он привыкает почти ко всему.
Даже к мысли о том, что однажды этим самым топором ему, возможно, придется защищать чужую жизнь или отнимать свою у другого человека.
И, сам того не замечая, я переставал быть мальчиком, которого принц Роберт однажды встретил в трапезной монастыря. В Канском замке из послушника медленно рождался оруженосец.
