I. Каждый делает свое дело
«Государства редко рождаются в день великой победы. Обычно они появляются незаметно — когда кто-то кладет первый камень в новую стену.»
— Из воспоминаний Анселя де Нантеса.Другие части цикла
Прошла почти неделя с тех пор, как мы разбили лагерь у древней крепости. За это время место изменилось настолько, что я сам порой с трудом узнавал его. Там, где в первый день лежали лишь завалы обрушившихся стен, теперь появились ровные проходы, аккуратные штабеля камня и несколько навесов для инструментов. Возле источника уже работали мастера, в центре двора дымил кузнечный горн, а на вершине холма все выше поднимались деревянные леса вокруг будущей башни.
Я впервые увидел, как быстро война может уступить место самой обыкновенной работе.
Каждое утро начиналось одинаково. С первыми лучами солнца Дрого поднимал сотню, но вместо привычного построения люди разбирали кирки, ломы, лопаты и корзины для камня. Одни разбирали древнюю кладку, осторожно откладывая целые блоки, другие очищали внутренний двор от многолетнего мусора, третьи вытаскивали из-под песка старые балки, надеясь, что хоть часть древесины еще удастся использовать.
Особенно непривычно было видеть сержантов. Еще совсем недавно они первыми поднимались на стены Иерусалима, а теперь, закатав рукава, вместе с простыми воинами ворочали многопудовые камни, натягивали веревки и крутили ворот, поднимая наверх новые балки.
Как-то утром Дрого остановился, вытер пот со лба и посмотрел на своих людей.
— Посмотри только…
Он усмехнулся.
— Три года мы шли через полмира, чтобы стать каменщиками.
Я рассмеялся.
— Не каменщиками.
Строителями.
— Большая разница?
— Огромная.
Я поднял лежавшую рядом тесаную плиту.
— Каменщик кладет стену.
Строитель строит страну.
Дрого несколько секунд молча смотрел на меня.
Потом покачал головой.
— Слушай…
Он прищурился.
— Еще год назад ты бы такого никогда не сказал.
Я и сам задумался.
Наверное…
Он был прав.
Работа постепенно меняла всех нас.
К полудню на вершине холма неизменно появлялся старый сирийский мастер-каменщик, которого прислал Тарик. Его звали Михаил, и за всю неделю я ни разу не видел, чтобы он повысил голос. Вместо этого он просто подходил к человеку, молча отбирал у него инструмент и показывал, как нужно делать правильно.
— Нет…
говорил он своим негромким, слегка хриплым голосом.
— Камень должен лечь сам.
Не заставляйте его.
После чего ставил тяжелый блок на место так легко, словно тот сам находил предназначенное ему место.
Дрого наблюдал за этим несколько дней подряд, а потом однажды тихо пробормотал мне:
— В бою нами никто столько не командовал.
Я не удержался от улыбки.
— Потому что стены не умеют бояться.
Их приходится убеждать.
Даже Михаил негромко рассмеялся, услышав мои слова.
С каждым днем стройка жила все размереннее. Мы уже почти перестали считать дни и начали считать выполненные работы. Утром разбирали завалы, днем поднимали стены, вечером пересчитывали оставшийся камень и инструмент. После захода солнца я, как когда-то во время осады Иерусалима, снова садился с восковой табличкой, только теперь записывал уже не лестницы и стрелы, а количество извести, железных скоб, бревен и людей, занятых на каждом участке.
Самым удивительным было то, что стройка ни на день не останавливалась.
Каждые два-три дня на дороге появлялся новый караван Тарика. Один привозил балки из кедра, другой — железо и скобы, третий — известь, смолу и канаты. Иногда приходили всего две повозки, иногда десяток мулов, нагруженных инструментом, но ни разу не случилось так, чтобы люди сидели без дела, ожидая следующего груза.
И почти каждый раз во главе каравана ехала Лейла.
Она никогда не задерживалась надолго. Спешивалась, проверяла груз по своему списку, коротко разговаривала с мастерами, спрашивала, чего не хватает, и уже через несколько часов снова отправлялась обратно в Иерусалим или навстречу следующему обозу.
Иногда мне казалось, что она знает о нашей стройке больше, чем мы сами.
Однажды она подошла к только что сложенному штабелю балок, внимательно посмотрела на него и покачала головой.
— Переложите.
Я удивленно посмотрел на нее.
— Почему?
— Нижние отсыреют.
Я невольно улыбнулся.
— Здесь дождей почти не бывает.
Она спокойно подняла взгляд.
— Зато бывает роса.
И ее достаточно.
Мы все-таки переложили балки так, как она сказала.
Через несколько дней оказалось, что Лейла снова была права.
Тогда я впервые поймал себя на мысли, что перестал воспринимать ее как просто дочь богатого купца.
Она знала свое дело ничуть не хуже, чем старый Михаил — каменную кладку, а Дрого — военное ремесло.
И, пожалуй, именно это вызывало у меня уважение больше всего.
II. Вода дороже камня
«Только на Востоке я понял простую истину: крепость погибает не тогда, когда падает стена. Она погибает тогда, когда высыхает колодец.»
— Из воспоминаний Анселя де Нантеса.
Если башня постепенно становилась лицом нашей заставы, то ее сердцем оказался старый источник, бивший у подножия холма. Именно вокруг него в свое время и появилась эта небольшая крепость. Георгий рассказывал, что еще до римлян здесь останавливались караваны, а потом воду брали византийские солдаты. За долгие годы русло занесло песком, каменная облицовка местами осыпалась, но источник продолжал жить, словно терпеливо ожидая людей, которые вновь приведут его в порядок.
Работы здесь оказались ничуть не легче, чем на стенах. Сначала пришлось почти полностью расчистить древний водосборник, вытащить сотни корзин с илом и мелкими камнями, восстановить разрушенные канавы и вновь направить воду туда, куда ее когда-то пустили старые мастера. Лишь после этого источник вновь зажурчал так, как должен был, и впервые за многие годы прозрачная вода наполнила небольшой каменный бассейн.
Но на этом работа не заканчивалась. Один из мастеров, присланных Тариком, долго осматривал двор крепости, постукивал деревянным молотком по скале и наконец объявил, что под нами сохранилась древняя цистерна. Ее свод почти полностью обрушился, вход был засыпан, но сама емкость, по его словам, еще могла послужить.
Дрого тогда только махнул рукой.
— Зачем нам еще одна?
— Затем, — спокойно ответил старик, — что источник можно отравить.
Он поднял палец вверх.
— Его можно перекрыть.
Потом постучал ногой по земле.
— А воду, которая хранится здесь, у вас никто не отнимет.
После этого возражений уже не осталось.
Следующие дни сотня вновь взялась за кирки. Работали все — от молодых воинов до седых сержантов. Одни разбирали завалы над старой цистерной, другие укрепляли стены шахты, третьи поднимали наверх тяжелые корзины с камнем. Когда наконец открылся древний резервуар, мы все невольно замолчали. Несмотря на столетия запустения, византийские мастера когда-то построили его на совесть. Каменная кладка сохранилась удивительно хорошо, а оставалось лишь заново покрыть стены известковым раствором, чтобы вода не уходила в трещины.
Я тогда спросил старого мастера Михаила:
— Почему вы уделяете столько внимания воде? Стены ведь важнее.
Он посмотрел на меня так, словно услышал вопрос ребенка.
— Нет, господин.
Он медленно провел рукой по холодной каменной кладке.
— Стены защищают людей.
Потом указал на темный провал цистерны.
— А вода позволяет им жить.
Без нее стены становятся просто грудой камней.
Эти слова я запомнил надолго.
Мы, франки, выросли среди рек, ручьев и дождей. На родине редко задумываешься, откуда берется вода. Здесь же каждый бурдюк, каждый колодец и каждый источник могли решить судьбу целого гарнизона. Лишь спустя годы я понял, почему большинство крепостей Святой земли строилось не вокруг башен, а вокруг воды.
К вечеру того же дня к заставе вновь подошел караван. Впереди, как и прежде, ехала Лейла. На этот раз вместо железа и леса повозки были нагружены большими дубовыми бочками, мешками с известью и странными глиняными сосудами, тщательно переложенными соломой.
Увидев мое недоумение, она улыбнулась.
— Смола.
Я вопросительно поднял брови.
— Для цистерны.
Она легко спрыгнула с коня и подошла к мастерам.
— Отец сказал, что без хорошей смолы и извести вода найдет себе дорогу наружу быстрее, чем вы успеете закончить крышу.
Старый Михаил лишь одобрительно кивнул.
— У вашего отца умная дочь.
Лейла только пожала плечами.
— Это не отец.
Она улыбнулась чуть шире.
— Это жизнь научила.
И почему-то именно после этих слов мне впервые показалось, что передо мной уже не просто дочь богатого караванщика, а человек, который с самого детства привык жить дорогой, людьми и бесконечной заботой о том, чтобы следующий караван обязательно дошел до места назначения.
III. Плохая весть
«На войне человек быстро привыкает к тишине. Потому что знает — она редко длится долго.»
— Из воспоминаний Анселя де Нантеса.
К концу второго месяца крепость уже почти перестала походить на развалины, которые встретили нас в первый день. Башня вновь поднялась над дорогой, пусть пока и не такой высокой, как прежде, но с нее уже можно было видеть караванную тропу, уходившую к Иерихону. Стены замкнули внутренний двор, ворота получили новые дубовые створки, а над казармой наконец появилась крыша. Еще оставалось закончить несколько хозяйственных построек, укрепить внешние откосы и завершить сигнальную площадку, но главное было сделано.
Особенно приятно оказалось увидеть, как постепенно менялись сами люди. Воины уже не путались в строительных инструментах, а старые мастера почти перестали делать им замечания. Сержанты сами учили молодых, как правильно поднимать каменные блоки, пользоваться воротом или замешивать известковый раствор. Иногда мне казалось, что за эти недели сотня Дрого научилась не меньшему, чем за три года похода.
В тот вечер мы впервые позволили себе закончить работу немного раньше обычного. Люди сидели у костров, латали одежду, точили инструменты или просто молча отдыхали после долгого дня. Из кухни тянуло запахом свежего хлеба — Лейла утром снова привезла караван с мукой и несколькими бочками оливкового масла, а заодно передала письмо от Тарика. Купец сообщал, что торговля постепенно оживает, и все больше караванщиков начинают пользоваться дорогой к Иерусалиму. Значит, наша застава уже выполняла ту задачу, ради которой Роберт отправил нас сюда.
Дрого сел рядом со мной на бревно и некоторое время молча смотрел на башню, силуэт которой темнел на фоне закатного неба.
— Знаешь… — наконец сказал он. — Когда мы сюда приехали, я был уверен, что герцог сошел с ума.
Я улыбнулся.
— Почему?
— Потому что приказал сотне строить крепость.
Он покачал головой.
— А теперь…
Дрого ненадолго задумался.
— Теперь мне кажется, что он снова оказался умнее нас.
Я тоже посмотрел на стены.
За последние недели по дороге прошло уже несколько небольших караванов. Пастухи перестали обходить холм стороной, а однажды возле источника остановилась семья сирийских земледельцев, возвращавшихся к своим полям. Люди начинали доверять этой дороге.
Именно этого и добивался Роберт.
— Еще несколько дней, — продолжил Дрого, — и можно будет писать герцогу, что работа почти закончена.
— Почти, — усмехнулся я.
— Ну да…
Он рассмеялся.
— Ты ведь все равно найдешь, что еще достроить.
Я уже собирался ответить, когда со стороны дороги донесся тревожный окрик часового.
Мы оба мгновенно поднялись.
Из сгущавшихся сумерек к крепости на полном скаку несся всадник. Лошадь была покрыта белой пеной, а сам наездник едва держался в седле. Не дожидаясь, пока откроют ворота, он буквально свалился на землю и, тяжело переводя дыхание, попытался подняться.
Я сразу узнал его.
Это был один из караванщиков Тарика.
— Воды… — прохрипел он.
Кто-то уже протянул ему бурдюк.
Сделав несколько жадных глотков, он поднял на нас испуганный взгляд.
— Господин Ансель…
Я сделал шаг вперед.
— Что случилось?
Он тяжело вдохнул.
— Сегодняшний караван…
Ему снова не хватило дыхания.
Несколько мгновений вокруг стояла такая тишина, что было слышно только хрип загнанной лошади.
Наконец караванщик выдавил из себя два слова:
— На нас…
Пауза.
— Напали.
Над крепостью вновь повисла та самая тишина, которую я слишком хорошо запомнил за годы похода.
Тишина перед тем, как люди снова берутся за оружие.
