«Память удивительно избирательна. Я уже не вспомню, сколько раз за те годы точил свой топор, но до последнего дня буду помнить запах осеннего леса в ту охоту. Наверное, потому, что никто из нас тогда еще не знал — это была последняя осень нашего прежнего мира.»
Из записей Анселя де Нантеса.
Странно устроена человеческая память. Она способна сохранить один-единственный вечер во всех подробностях и одновременно стереть из памяти целые годы. Если бы меня попросили подробно рассказать обо всем, что происходило между моим прибытием в Кан и осенью тысяча девяносто пятого года, я, пожалуй, не смог бы сделать этого. Перед глазами возникает не множество отдельных дней, а один бесконечный, длинный день, пахнущий лошадиным потом, угольным дымом кузницы, свежей соломой и льняным маслом, которым мы натирали кольчуги после каждой тренировки.
Я рос почти незаметно для самого себя. Руки стали крепче, плечи шире, движения увереннее. Топор, который когда-то казался тяжелым, теперь ощущался продолжением собственной руки. Клавье уже не следил за каждым моим шагом, а Жофруа и Дрого все чаще поручали мне работу, которую прежде выполняли сами. Наступил день, когда десятник неожиданно приказал мне показать новичку, как правильно чистить кольчугу и укладывать седло. Лишь тогда я понял, что сам перестал быть мальчишкой.
Осень того года выдалась необыкновенно теплой. Октябрь окрасил нормандские леса золотом и багрянцем, воздух стал прозрачным, а утренние туманы поднимались над речными долинами медленно, словно не желая покидать землю. Именно в это время герцог Роберт объявил большую охоту.
Для человека, никогда не жившего среди знати, подобное мероприятие могло показаться простым развлечением. На самом же деле охота была не менее важной частью жизни герцогства, чем военный совет или собрание баронов. Она позволяла встретиться людям, редко видевшимся в течение года, обсудить дела своих владений, заключить новые соглашения, устроить браки, разрешить старые споры и напомнить всем, кто является хозяином этих земель. Поэтому к назначенному дню в Кан начали съезжаться бароны, рыцари, аббаты, епископы, их семьи, оруженосцы, сокольничие, псари и слуги. Казалось, сам замок стал тесен для такого количества людей.
Я никогда прежде не видел столько знатных дам одновременно.
Они совершенно не походили на тех крестьянок и городских женщин, которых мы встречали в Кане. Их платья были сшиты из тонкой шерсти и дорогих тканей, украшены вышивкой, а волосы скрывали легкие покрывала, расшитые серебряной нитью. Однако сильнее всего меня удивило другое — почти все они уверенно держались в седле. Позже я понял, что для нормандской знати это было столь же естественным умением, как чтение псалмов для монаха.
Среди прибывших была и младшая сестра герцога — леди Агата.
К тому времени ей исполнилось около тридцати лет. Она уже давно была замужем, однако возраст лишь прибавил ей достоинства. Сейчас, вспоминая тот день, я понимаю, что тогда впервые увидел настоящую благородную женщину. Не менестрельную красавицу из песен, а человека, воспитанного при дворе Вильгельма Завоевателя. Она говорила спокойно, смеялась редко, но искренне, уверенно управляла лошадью и держалась так, что окружающие невольно уступали ей дорогу.
Охота началась еще до полудня.
Псарни спустили собак, егеря ушли вперед искать следы, а длинная процессия всадников медленно углубилась в осенний лес. Воздух был наполнен запахом сырой листвы, влажной земли и прелых желудей. Где-то далеко слышался лай гончих, перекликались рожки загонщиков, а солнечный свет пробивался сквозь пожелтевшие кроны широкими золотыми полосами.
К вечеру собаки наконец подняли крупного кабана.
Зверь, словно пушечное ядро, вылетел из густого орешника, с треском ломая молодые деревца. Лошади шарахнулись в стороны, собаки бросились следом, и вся охота мгновенно превратилась в беспорядочную скачку.
Именно тогда произошло то, чего никто не ожидал.
Лошадь леди Агаты испугалась выскочившего зверя, резко взвилась на дыбы и сорвалась в галоп. Несколько всадников попытались перехватить поводья, но было уже поздно. Испуганное животное неслось прямо через лес, ломая кустарник и не разбирая дороги.
— За ней! — коротко приказал Роберт.
Я даже не успел подумать.
Ударил пятками своего коня и первым бросился следом.
Ветки хлестали по лицу, копыта скользили по мокрой листве, впереди лишь изредка мелькало светлое платье Агаты. Она отчаянно пыталась удержать поводья, но лошадь уже не слушалась человека.
Все закончилось внезапно.
Земля впереди резко оборвалась.
Испуганное животное не успело остановиться, сорвалось в неглубокий овраг и вместе с всадницей покатилось вниз. Я натянул поводья в последний момент, соскочил с коня и бросился вниз.
Леди Агата лежала возле поваленного дерева. К счастью, падение смягчила влажная листва, однако подняться самостоятельно она уже не могла.
Именно тогда я услышал рычание.
Пять волков появились почти бесшумно.
Наверное, их привлек шум падения или запах крови пораненной лошади. Они не спешили нападать. Медленно расходились полукругом, внимательно наблюдая за нами.
Позже мне доводилось видеть сарацинские атаки, штурмы крепостей и десятки сражений. Но самые страшные минуты моей жизни связаны вовсе не с ними.
Самыми страшными были те несколько мгновений, когда волки еще только решали, нападать или нет.
Я почти не помню, как схватил рогатину.
Наверное, сделал это машинально.
Встал между зверями и Агатой, выставив древко вперед, как нас когда-то учил Клавье. Волки не боялись меня. Они лишь внимательно смотрели, ожидая, когда человек допустит ошибку.
Мне казалось, что прошла целая вечность.
На самом же деле — несколько ударов сердца.
Потом где-то наверху послышался топот множества лошадей.
Раздались крики.
Охотничьи рожки.
Волки одновременно подняли головы, прислушались и почти беззвучно растворились среди деревьев.
Через несколько мгновений в овраг уже спускались Роберт, Жофруа, Дрого и остальные.
Я только тогда почувствовал, как сильно дрожат мои руки.
Вечером, когда охота уже закончилась, а добытого кабана разделывали возле лагеря, Роберт неожиданно подозвал меня к своему костру.
Вокруг сидели почти все участники охоты.
Герцог некоторое время молча смотрел на меня, затем снял с собственного пояса небольшой охотничий нож в простых кожаных ножнах.
Никаких драгоценных камней.
Никакой золотой отделки.
Хорошая сталь.
Роговая рукоять.
Рабочая вещь.
Он протянул его мне.
— Возьми.
Я растерянно посмотрел на Роберта.
— Милорд…
— Хороший нож нужен человеку каждый день.
Он улыбнулся.
— А меч…
На мгновение замолчал.
— Дай Бог, чтобы как можно реже.
Я принял подарок обеими руками.
В этот момент ко мне подошла леди Агата.
Она внимательно посмотрела сначала на нож, потом на меня.
На губах появилась едва заметная улыбка.
— Значит, теперь вы будете носить при себе вещь, которая всегда будет напоминать вам обо мне, сэр Ансель.
Я почувствовал, как лицо мгновенно вспыхнуло жаром.
Кажется, тогда покраснели даже мои уши.
Агата тихо рассмеялась и, слегка склонив голову, вернулась к остальным дамам.
Жофруа терпел ровно столько, сколько требовали приличия.
Когда она отошла достаточно далеко, он наклонился ко мне и совершенно серьезно прошептал:
— Все.
Пропал наш монашек.
Дрого сокрушенно покачал головой.
— Не успел человек получить первый нож, как уже начал нравиться благородным дамам.
За костром прокатился добродушный смех.
Я лишь еще крепче сжал подарок Роберта, не зная, куда девать глаза.
Праздник продолжался почти до самой темноты.
Музыканты играли, слуги разносили жареное мясо и молодое вино, а люди оживленно обсуждали удачную охоту.
Именно тогда во двор лагеря въехал всадник.
Конь был покрыт пеной, сам гонец едва держался в седле.
Он сразу потребовал проводить его к герцогу.
Веселье постепенно стихло.
Роберт внимательно прочитал принесенное письмо.
Лицо его осталось спокойным, но в глазах появилось выражение, которого я прежде никогда не видел.
Он медленно поднял голову.
— Из Клермона…
Больше он тогда ничего не сказал.
Но теперь, спустя столько лет, я точно знаю:
именно с этого письма закончилась наша юность.
Впереди нас ждала совсем другая история. История, которая навсегда изменит не только наши жизни, но и весь христианский мир.
