Левантийское королевство. Записки старого рыцаря Акры. Глава IV. Негоже мечу ржаветь
«Иногда Господь открывает человеку новую дорогу самым обыденным способом. В моем случае это произошло из-за опустевшего кубка вина.»
Из записей Анселя де Нантеса.
Когда кубок принца опустел, настоятель едва заметно повернул голову в мою сторону.
— Ансель, принеси милорду еще вина.
Я поднялся почти мгновенно. На кухне брат-погребщик уже приготовил большой глиняный кувшин, будто заранее знал, что разговор за главным столом затянется. Обхватив его обеими руками, я осторожно двинулся обратно в трапезную. Кувшин был тяжелым, и я больше всего боялся не пролить драгоценное вино на каменный пол или, того хуже, прямо на плащ сына Вильгельма Завоевателя.
Когда я подошел к столу, разговор продолжался. Роберт сидел вполоборота к настоятелю, медленно разламывая ломоть еще теплого хлеба. Он слушал внимательно, не перебивая, а настоятель рассказывал последние новости, пришедшие из Англии вместе с купцами и паломниками.
— Говорят, король Вильгельм вновь собирает чрезвычайный налог, — произнес настоятель. — Некоторые епископы уже не скрывают недовольства, да и купцы начинают жаловаться. Торговля идет хуже прежнего, а люди опасаются новых поборов.
Роберт ненадолго задумался, потом сделал небольшой глоток вина и негромко усмехнулся.
— Моему брату всегда было проще считать серебро, чем человеческие сердца.
Настоятель не ответил. Подобные разговоры требовали осторожности.
— Наш отец, — продолжил Роберт уже серьезнее, — был рожден для войны. Он видел мир как поле, которое нужно покорить. Но удержать землю куда труднее, чем завоевать ее. Сюзерен должен думать не только о крепостях и мечах. Если крестьянин боится своего господина больше, чем разбойника в лесу, значит, власть уже начинает гнить изнутри.
Он говорил спокойно, без раздражения и без злобы. Это были не слова человека, осуждающего брата. Скорее, человека, которого печалит выбранный им путь.
Разговор постепенно перешел к делам самого герцогства. Роберт подробно расспрашивал о дорогах, о состоянии мостов, о том, насколько безопасно стало путешествовать паломникам, каков нынешний урожай, исправно ли окрестные деревни выплачивают десятину и не увеличилось ли число разбойников в соседних лесах. Тогда, сидя в самом конце трапезной, я впервые понял, что настоящий правитель большую часть времени думает вовсе не о войне. Его заботят мосты, мельницы, хлеб, торговые пути и безопасность людей, которых он, возможно, никогда не увидит. Лишь спустя годы я осознал, насколько важным оказался для меня тот разговор.
Я осторожно наклонил кувшин, стараясь наполнить кубок так, чтобы не расплескать ни капли. В этот момент Роберт неожиданно поднял на меня глаза.
— Как тебя зовут, мальчик?
— Ансель, милорд.
— Ансель… — повторил он, словно примеряя имя на слух. — А чей ты сын?
— Гуго де Нантеса, милорд.
Казалось, время на мгновение остановилось.
Роберт медленно поднял голову и внимательно посмотрел на меня. Его взгляд изменился. Исчезла легкая улыбка, с которой он разговаривал всего минуту назад. Теперь он словно видел перед собой не тринадцатилетнего послушника, а кого-то другого, давно ушедшего в прошлое.
— Гуго де Нантес… — тихо произнес он.
Настоятель сразу понял, что произошло.
— Да, милорд. Это его сын.
Несколько секунд принц молчал. Потом откинулся на спинку скамьи и едва заметно улыбнулся.
— Господи… Я ведь совсем забыл, что у него остался мальчишка.
Он посмотрел на меня так внимательно, будто искал знакомые черты.
— Подойди ближе.
Я сделал несколько шагов вперед.
— Ты очень похож на него ростом. Такой же долговязый. Только взгляд другой. Гуго смотрел на мир так, словно собирался немедленно броситься в драку. Ты же сначала наблюдаешь.
Я удивился.
Тогда я и сам не замечал этой своей привычки.
Роберт между тем продолжал разглядывать меня.
— Сколько тебе лет?
— Тринадцать.
— Читать умеешь?
— Да, милорд.
— Латынь?
— Да.
— Хорошо?
— Брат Матфей говорит, что лучше многих взрослых.
— А писать?
Я невольно улыбнулся.
— Намного хуже.
Теперь улыбнулся уже сам Роберт.
— Значит, не все Господь раздал тебе сразу.
За столом негромко засмеялись.
Даже настоятель позволил себе легкую улыбку.
— Почерк у него действительно ужасный, — подтвердил он. — Но память необыкновенная.
Роберт кивнул, словно сделал для себя какую-то отметку.
— Верхом ездить умеешь?
— Немного.
— А оружие?
— Только деревянный меч.
— И нравится тебе жизнь в монастыре?
Вопрос прозвучал неожиданно.
Я задумался. Настоятель никогда прежде не спрашивал меня, нравится ли мне что-либо. Здесь каждый просто исполнял свое предназначение.
— Да, милорд.
— Почему?
— Здесь спокойно.
Роберт внимательно посмотрел мне в глаза.
— А ты любишь спокойствие?
На этот раз я молчал долго.
Наконец честно ответил:
— Не знаю.
— Почему?
— Потому что… другого мира я никогда не видел.
На лице принца снова появилась улыбка. Но теперь в ней не было ни тени насмешки.
Он перевел взгляд на настоятеля.
— Отец, можно задать вашему воспитаннику еще один вопрос?
Настоятель утвердительно кивнул.
Роберт снова посмотрел на меня.
— Если бы Господь позволил тебе самому выбрать свою дорогу… какую жизнь ты предпочел бы?
Я почувствовал, как сердце забилось быстрее.
Вопрос оказался труднее всех предыдущих.
Я никогда не думал об этом.
Детей вроде меня редко спрашивали, чего они хотят.
Я медленно выдохнул.
— Не знаю, милорд.
— Но ведь о чем-то ты мечтаешь?
Я невольно посмотрел в сторону окон, за которыми в вечернем свете были видны кони его конруа.
Совсем тихо ответил:
— Иногда… когда вижу рыцарей… думаю, каково это — увидеть мир.
Роберт проследил за моим взглядом.
Потом очень спокойно сказал:
— А хотел бы сменить рясу на меч?
Настоятель едва не поперхнулся вином.
— Милорд!
В его голосе впервые за весь вечер прозвучало настоящее возмущение.
— Простите, но вы ставите мальчика в крайне неловкое положение. Он воспитывается здесь с младенчества, готовится принять обеты и является одним из лучших наших учеников. К тому же монастырь не настолько богат людьми, чтобы столь легко отдавать каждого грамотного послушника.
Роберт не стал спорить.
Он лишь спокойно поднялся из-за стола.
— Тогда окажите мне честь, отец. Поговорим наедине.
Они вышли из трапезной, оставив меня одного среди десятков людей. Никогда прежде ожидание не казалось мне таким долгим. Я пытался представить, о чем они говорят за закрытой дверью, но всякий раз мысли заводили меня в тупик.
Когда дверь наконец открылась, оба выглядели совершенно спокойными.
Настоятель первым подошел ко мне.
Роберт остановился рядом и положил тяжелую ладонь мне на плечо.
— Отец убедил меня лишь в одном.
Я вопросительно поднял глаза.
— Ты действительно мог бы стать хорошим монахом.
Он сделал небольшую паузу.
— Но мне кажется, Господь дал тебе слишком крепкие плечи не для того, чтобы всю жизнь носить книги.
На его лице появилась та самая спокойная улыбка, которую я запомнил на всю жизнь.
— Негоже хорошему мечу ржаветь в монастыре.
Он помолчал всего мгновение.
— Пойдешь ко мне на службу?
В тот момент я даже не подумал посмотреть на настоятеля.
Не стал просить времени.
Не попросил помолиться.
Мне казалось, что ответ я знал всю жизнь, просто никогда не произносил его вслух.
— Да, милорд.
Роберт коротко кивнул.
— Тогда на рассвете ты покинешь аббатство.
И только позже, уже лежа без сна на своем соломенном тюфяке, я вдруг понял, что впервые за тринадцать лет не жду утреннего колокола. Впереди меня ждала совсем другая жизнь. И, как выяснилось, Господь давно приготовил ее для меня.
