«Монастырь научил меня молиться. Конруа научила меня жить среди людей. И, признаться, второе оказалось куда труднее первого.»
Из записей Анселя де Нантеса.
Ночь почти прошла без сна.
Я лежал на своем жестком соломенном тюфяке, вслушиваясь в знакомые звуки аббатства, и вдруг понял, что слышу их в последний раз. За тринадцать лет они стали настолько привычными, что я давно перестал обращать на них внимание: тихие шаги ночного брата по коридору, потрескивание огня в кухонной печи, посвистывание ветра под крышей и мерное дыхание десятков спящих послушников. Только теперь, зная, что утром покину монастырь, я понял, насколько родными стали эти звуки. Человек редко замечает счастье привычки, пока не приходит время расстаться с ней.
Колокол прозвонил, как всегда, еще до рассвета. Мы собрались на утреню, и впервые за все годы молитва показалась мне слишком короткой. Я украдкой рассматривал каменные стены, старые деревянные скамьи, лица монахов, которых знал почти всю жизнь. Настоятель после службы подозвал меня к себе. Он не произнес длинного наставления и не пытался удержать. Лишь положил руку мне на голову и сказал:
— Куда бы Господь ни привел тебя, Ансель, помни: читать Писание легче, чем жить по нему. Не забывай утренние молитвы, даже если однажды вместо колокола тебя будут будить боевые трубы.
Я молча кивнул. В тот момент мне казалось, что отвечать что-либо бессмысленно. Некоторые слова человек понимает лишь спустя годы.
Получив благословение, я вернулся в келью, забрал свой нехитрый скарб — сменную рясу, нож, несколько восковых табличек для письма, псалтырь, подаренный братом Матфеем, и шерстяное одеяло. Все мое имущество легко поместилось в небольшой дорожный мешок. Сейчас это кажется удивительным, но тогда мне казалось, что я уношу с собой целую жизнь.
Во дворе монастыря царила совсем иная атмосфера, чем час назад в храме. Если братия начинала день с молитвы, то люди Роберта — с работы. Одни уже седлали лошадей, другие подтягивали подпруги, третьи проверяли наконечники копий. Кто-то точил нож, кто-то смазывал кольчугу жиром, кто-то ворчал на оруженосца, забывшего вечером вычистить стремена. Никто не кричал и не суетился. Каждый точно знал, что должен сделать, и потому весь двор напоминал хорошо отлаженный механизм.
— Эй, монашек!
Я обернулся.
Невысокий широкоплечий воин с густой седеющей бородой стоял возле конюшни, опершись рукой на шею своего коня. Лицо его было испещрено мелкими шрамами, а нос, судя по всему, ломали не меньше двух раз.
— Ты Ансель?
— Да.
Он внимательно оглядел меня с головы до ног.
— Хорошо. Меня зовут Клавье Вьель. Я десятник. Пока не научишься чему-нибудь полезному — будешь делать то, что скажу я. И сразу запомни: не называй меня господином. Господ здесь один.
Он кивнул в сторону Роберта.
— Для остальных я просто десятник. Или Клавье. Если заслужишь.
Я поспешно кивнул.
— Вот и славно. Жофруа! Дрого! Забирайте мальца.
Из-за конюшни появились двое молодых воинов. Одному было лет двадцать пять, другому едва перевалило за двадцать. Первый оказался высоким и светловолосым, с открытым лицом и вечной улыбкой человека, который умудряется находить повод для шутки даже в самый скверный день. Второй был ниже ростом, темноволосый, с хитрым прищуром и таким выражением лица, словно заранее знал обо всех человеческих слабостях.
— Это наш новый брат, — объявил Клавье. — Не сломайте его до вечера.
— Постараемся, — совершенно серьезно ответил темноволосый.
— Не обещай того, чего не сможешь выполнить, — буркнул десятник и ушел проверять остальных.
Жофруа первым протянул мне руку.
— Жофруа.
— Дрого.
Мы пожали друг другу руки, после чего Жофруа без лишних слов вручил мне поводья спокойной серой кобылы.
— Она вьючная. На ней поедешь, пока не заслужишь что-нибудь получше. И не обижайся. С нее почти все начинают.
Я с благодарностью взял поводья.
Пока мы заканчивали сборы, разговор как-то сам собой перешел на совсем невоенные темы.
— Ну что? — спросил Дрого, затягивая подпругу. — К дочке мельника опять собираешься?
Жофруа даже не поднял головы.
— Собираюсь.
— Значит, все-таки решил жениться?
— Если Господь позволит.
Дрого тяжело вздохнул.
— Ох, не нравится мне эта барышня. Помяни мое слово, Жофруа: если тебя однажды не прикончат валлийцы, бретонцы или разбойники, то она точно сведет тебя в могилу.
Жофруа рассмеялся.
— Это еще почему?
— Потому что она смотрит на тебя так же, как мясник на откормленного кабана.
Оба громко расхохотались.
Даже я невольно улыбнулся.
Через несколько секунд Дрого вдруг повернулся ко мне.
— А ты-то чего смеешься? Женщин хоть видел?
Я честно кивнул.
— Конечно.
— Голых?
Я почувствовал, как кровь мгновенно прилила к щекам.
— Нет.
— Ну тогда не считается.
Жофруа хлопнул друга по плечу.
— Отстань от него. Он вчера еще в монастыре жил.
— Вот потому и спрашиваю.
Дрого хитро прищурился.
— Не переживай, Ансель. Если Господь приведет тебя в добрый город, мы быстро исправим этот страшный недостаток.
Я окончательно покраснел.
Оба снова рассмеялись, но смех их не был злым. Скорее, так старшие братья подшучивают над младшим.
Когда мы наконец выехали за ворота аббатства, дорога потянулась между полями и влажными лугами Нормандии. Утреннее солнце только начинало разгонять туман, стелившийся над небольшими речками. По обе стороны дороги тянулись яблоневые сады, за которыми поднимались дубовые рощи. Изредка попадались деревушки — десяток соломенных крыш, маленькая каменная церковь, мельница и дым, лениво поднимавшийся из очагов. Мне казалось, что мир бесконечно велик. Теперь, спустя полвека, я понимаю, насколько маленькой была тогда моя вселенная.
Дорога располагала к разговорам.
— А что вообще делает оруженосец? — наконец решился спросить я.
Жофруа посмотрел на меня.
— Все.
— Это не ответ, — заметил Дрого.
— Зато честный.
Он немного подумал.
— Запоминай. Пока ты оруженосец, твоя главная задача — сделать так, чтобы твой рыцарь думал только о бое. Конь накормлен — твоя забота. Кольчуга почищена — твоя забота. Меч наточен, копье цело, ремни не порвались, вода есть, седло не натирает лошади спину — все это твоя работа.
— А если что-то забудешь… — добавил Дрого.
— То милорд может погибнуть.
Последняя фраза прозвучала без тени улыбки.
Несколько минут мы ехали молча.
Потом я спросил:
— А десятник?
— Командует десятком.
— А выше?
— Сотник.
— А выше всех?
Жофруа улыбнулся.
— Выше всех Господь. А если говорить о нашей конруа — милорд Роберт.
— И запомни еще кое-что, — неожиданно сказал Дрого. — Здесь ты больше не монастырский послушник. Здесь никто не станет смотреть, сын ты рыцаря или крестьянина. Если в бою ты прикроешь товарища щитом — станешь своим. Если побежишь — никто не вспомнит, насколько хорошо ты знал латынь.
Эти слова почему-то запомнились мне лучше многих проповедей.
Так, разговаривая и почти не замечая дороги, мы ехали до самого вечера.
Солнце уже начинало клониться к горизонту, когда головные всадники внезапно остановились. По цепочке мгновенно прошла команда соблюдать тишину. Разговоры стихли сами собой.
Впереди, у дороги, стояла перевернутая купеческая повозка.
Один мул лежал с распоротым брюхом. Второй еще был жив и слабо перебирал ногами. Возле телеги неподвижно лежали двое мужчин в дорожной одежде, а чуть дальше несколько человек торопливо стаскивали с мертвецов сапоги и переворачивали мешки с товаром.
Разбойники.
Они даже не подозревали, что смерть уже смотрит им в спину.
Роберт выехал вперед.
Достаточно было одного взгляда.
Он не стал долго рассуждать.
Не стал требовать сдачи.
Лишь спокойно произнес:
— Копья.
По всему строю раздался глухой стук древков.
Потом последовал второй приказ.
Короткий.
Холодный.
— Никого не щадить.
И в следующее мгновение конруа сорвалась с места.
Я остался возле вьючных лошадей вместе с двумя оруженосцами. Перед моими глазами пронеслась лавина людей и коней. Послышался топот копыт, чей-то крик, лязг железа… а потом все закончилось так же быстро, как началось.
Когда пыль начала оседать, разбойники уже лежали на земле. Кто-то был мертв, кто-то еще пытался ползти, но сопротивления больше не было.
Меня поразило не само сражение.
Оно длилось слишком недолго, чтобы я успел что-либо понять.
Меня поразили лица победителей.
Они не радовались.
Не смеялись.
Не кричали.
Люди Роберта молча вытирали мечи, проверяли своих коней и так же спокойно возвращались в строй, словно только что выполнили тяжелую, но совершенно обычную работу.
В монастыре меня учили, что убийство — тяжкий грех.
В тот вечер я впервые увидел людей, которые убивали не из ненависти и не ради удовольствия.
Они делали это потому, что иначе нельзя.
И именно тогда я понял, что мир за монастырскими стенами устроен куда сложнее, чем мне казалось прежде.
