«После большой беды человек почему-то ждёт большого начала. Обычно же всё начинается с починки крыши, покупки лошади и человека, который спрашивает, найдётся ли для него место у твоего огня.»
Из «Записок Анселя де Нантеса»
Другие части цикла
Гуго де Сент-Омер прожил у нас пять дней и всё это время утверждал, что отдыхает.
В первый день я ему почти поверил. Он долго спал, завтракал во дворе, позволил Жофруа ещё раз ухватить себя за бороду и даже просидел добрую половину утра под навесом, не задав никому ни одного вопроса. После полудня он сходил к Хакону, вечером выпил с Тариком вина, а перед сном заявил, что начинает понимать людей, которые добровольно живут вдали от Иерусалима.
На следующий день я обнаружил его разговаривающим с Масулом.
— Ты работаешь.
— Нет.
— Ты спрашиваешь, сколько зерна осталось после зимы.
— Мне стало интересно.
На третий день к нему приехал человек из Рамлы. На четвёртый на столе появились какие-то записи. На пятый Гуго уже знал, сколько повозок прошло за неделю по дороге на Лидду и почему староста одной из моих деревень поссорился с человеком из соседнего владения из-за канавы.
— Ты работаешь, — повторил я.
Гуго посмотрел на лежавшие перед ним дощечки.
— Они сами меня нашли.
— Дощечки?
— Люди.
— Это ещё хуже.
Он не стал спорить.
Впрочем, одно полезное известие его отдых мне всё-таки принёс. Рамла стояла. Ворота закрывались, караулы выходили вовремя, зерно никто не разворовал, а люди, которых я оставил там перед походом короля, каким-то образом продолжали выполнять свои обязанности, хотя уже несколько недель никто не стоял у них над душой. Для человека двадцати двух лет это было несколько обидным открытием. Мне тогда ещё казалось, что хороший управляющий — тот, без которого ничего не делается. Потребовалось немало времени, чтобы понять: всё как раз наоборот.
Письмо прислал Пьетро. Оно было коротким, написанным рукой местного писца и заканчивалось словами, которые я перечитал дважды: «Если господин не возражает, полагаю, что теперь могу оставить город на тех, кого мы поставили».
— Значит, справился, — сказал Гуго.
— Похоже.
— Хорошо.
Он помолчал, затем спросил:
— Сколько у тебя осталось людей?
Я не ответил сразу.
До Рамлы я мог назвать число, не задумываясь. После неё мои люди оказались разбросаны между Яффой, Рамлой, Бейт-Ралифом и домами тех, кто ещё не мог сидеть в седле. Одни были ранены, другие потеряли коней, третьи остались при обозах и караулах. Некоторые не вернулись вовсе.
— Не знаю.
Гуго поднял бровь.
— Это на тебя не похоже.
— Поэтому и собираюсь посчитать.
— Нужны люди?
— Нужны.
— Могу дать.
— Нет.
— Почему?
— Потому что тогда это будут твои люди, которых ты дал мне.
Гуго некоторое время смотрел на меня, потом кивнул.
— Разумно.
— Кроме того, король уже дал мне достаточно серебра.
— Ты быстро привык отказываться от помощи.
— Я пять дней смотрю, как ты отдыхаешь. Это плохо действует на человека.
Он усмехнулся и больше к этому разговору не возвращался.
Пьетро появился через два дня после его отъезда. Я увидел его с крыши хозяйственной пристройки, которую Масул заставил меня осматривать после зимы. По дороге поднимались четверо всадников. Впереди ехал человек в запылённой кольчуге и старом плаще, который когда-то был красным. За месяцы в Рамле Пьетро похудел, отрастил бороду и приобрёл ту особенную привычку смотреть на ворота, крыши и людей, которой прежде у него не было.
Я спустился во двор раньше, чем они подъехали.
Пьетро соскочил с коня.
— Господин.
— Рамла стоит?
— Стояла утром.
— Склады?
— На месте.
— Ворота?
— Тоже.
— Значит, можно было не возвращаться.
— Я тоже так подумал.
— Я ему говорил, — раздалось за моей спиной.
Марко вышел из дома с кружкой в руке. Они посмотрели друг на друга, а потом обнялись так, как обнимаются люди, которым несколько месяцев приходилось довольствоваться слухами о том, жив другой или нет.
— Говорят, ты собирал людей по всей стране, — сказал Пьетро.
— Пока ты сидел в городе.
— Возле которого египтяне только что разбили королевскую армию.
— Зато у тебя была крыша.
— Иногда.
Марко протянул ему кружку.
Так Пьетро вернулся домой.
Через три дня мы начали считать.
Никогда прежде мне не приходило в голову, что война заканчивается списками. В песнях она заканчивается победой, погребением павших или возвращением героя. На деле после неё остаются долги.
Мы сидели за большим столом в нижней комнате. Писал Георгий. Пьетро и Марко вспоминали людей по десяткам. Я сверял их слова с тем, что помнил сам. Иногда приходилось звать кого-нибудь со двора, потому что никто из нас не мог решить, получил ли человек жалованье за последний месяц перед Рамлой или только обещал получить.
Некоторые имена мы вычёркивали.
Возле других Георгий ставил знак.
Этим ещё предстояло вернуться.
Были и те, напротив которых писать уже было нечего.
У одного осталась жена в Яффе. У другого мать где-то возле Назарета. Третий задолжал мне за коня, которого потерял вместе с собственной жизнью, и Марко спросил, что делать с долгом.
— Ничего.
— Совсем?
— Он мне уже не заплатит.
— Я это понимаю.
— Тогда зачем спрашиваешь?
Марко пожал плечами.
— Чтобы потом никто не сказал, что я плохо считаю.
Пьетро посмотрел на него.
— Ты плохо считаешь.
— Зато я умею собирать людей.
— Особенно тех, которых должен был считать.
Они начали спорить, а я впервые за долгое время слушал их с удовольствием.
Серебро короля лежало в соседней комнате. После приезда Гуго сундук перестал казаться мне сказочным богатством. У серебра обнаружилось неприятное свойство: едва начинаешь решать, что с ним делать, оно быстро превращается в совершенно обыкновенные вещи.
Вдове — столько.
Матери — столько.
Раненому, который больше не сможет держать копьё, — столько.
За двух потерянных коней.
За кольчугу.
За лечение.
За дорогу домой.
Лейла вошла, когда мы дошли до человека по имени Рено, погибшего возле меня в Рамле. У него остались жена и две дочери. Я назвал сумму. Георгий записал.
— Ты платишь мёртвым? — спросила она.
— Их семьям.
Она посмотрела на дощечку.
— Тогда правильно.
И ушла.
Мне почему-то запомнились именно эти слова.
К концу дня сундук стал заметно легче.
На следующий — ещё легче.
Тарик наблюдал за этим с выражением человека, которому очень хочется высказаться, но он решил проверить, насколько далеко зять способен зайти самостоятельно. Я выдержал до вечера.
— Говори.
— Я ничего не сказал.
— Именно это меня беспокоит.
Он улыбнулся.
Мы сидели во дворе. Масул принёс нам вино, но уходить не стал. Лейла кормила Жофруа возле двери. Солнце уже опустилось за холмы, и после дневной жары становилось прохладно.
— Тебе нужны лошади, — сказал Масул.
— Да.
— Хорошие.
— Желательно.
— Они дорогие.
— Я знаю.
— Нет, — вмешался Тарик. — Пока не знаешь.
Я посмотрел на него.
— Я покупал лошадей.
— Ты покупал лошадь. Теперь тебе нужны десять. Человек, у которого есть десять хороших лошадей, тоже умеет считать.
— Значит, купим пять.
— Уже лучше.
Масул загнул палец.
— Ещё семена. Два канала надо чистить. В нижней деревне хотят восстановить давильню. И быков мало.
— Оружие, — сказал я.
— Запасы, — сказала Лейла.
Мы посмотрели на неё.
— Что?
— Ничего.
— Тогда почему вы оба так смотрите?
Тарик сделал глоток.
— Продолжай.
Лейла пересадила Жофруа на другое колено.
— Если осенью цена на зерно будет плохой, мы должны иметь возможность не продавать. Если будет хороший урожай, понадобится место его хранить. Если плохой — понадобится серебро покупать. Ты собираешься снова набирать людей. Люди едят каждый день, даже когда не воюют.
— Особенно когда не воюют, — заметил Масул.
— И ещё дом в Иерусалиме, — продолжила Лейла. — Его тоже надо содержать.
Я посмотрел на Тарика.
— А ты?
— Ничего.
— Тарик.
— Оставь часть серебра.
— Для чего?
— Ни для чего.
— Очень полезный совет.
— Именно.
Он поставил чашу.
— Серебро не обязательно тратить только потому, что оно у тебя есть.
— Тогда зачем король мне его дал?
— Чтобы однажды тебе не пришлось продавать то, что ты не хотел продавать.
Я хотел возразить и не нашёл чем.
В двадцать два года человеку особенно трудно понять пользу денег, которые нельзя потратить. Мне потребовалось ещё несколько лет, чтобы признать: Тарик тогда преподал мне один из самых дорогих уроков моей жизни, причём совершенно бесплатно.
В конце концов мы разделили серебро. Часть ушла людям и семьям погибших. Часть предназначили для коней и снаряжения. Масул получил свою долю на хозяйство. Лейла — на запасы и дом. Ещё часть снова закрыли в сундуке.
Ключ Тарик отдал Лейле.
— Почему ей?
— Потому что ты его откроешь.
— А она?
— Сначала подумает.
Лейла улыбнулась.
Я решил, что спорить с двумя людьми одновременно неразумно.
Люди начали приезжать раньше, чем мы купили первых коней.
Первым оказался худой сержант лет тридцати с копьём, щитом, собственным конём и шрамом через подбородок. Он назвался Этьеном и сказал, что был в Яффе.
— Я тебя не помню.
— Я стоял у южных ворот.
— Тогда почему приехал ко мне?
— Сказали, вам нужны люди.
— Кто сказал?
Он задумался.
— В Яффе.
Это было не имя, но другого ответа я не получил.
Через два дня появился ещё один. Потом двое братьев из Нормандии, из которых только старший имел кольчугу. Потом человек Марко привёл знакомого. Затем приехал молодой рыцарь без земли, зато с прекрасным конём и таким количеством рассказов о собственных подвигах, что Хакон выслушал его меньше минуты.
Хакона к тому времени уже выпускали во двор.
Именно выпускали. Другого слова подобрать не могу, потому что решение о том, когда ему вставать, сколько ходить и где сидеть, принимал не он. Мариам каким-то непостижимым образом добилась того, чего не удавалось ни мне, ни Роберту Куртгёзу, ни, подозреваю, императору Алексею: Хакон начал исполнять приказы.
Разумеется, только её.
Он всё ещё сильно хромал и ходил с палкой. После нескольких десятков шагов лицо у него становилось серым, хотя сам он утверждал, что просто устал смотреть на нас. Большую часть дня он проводил под навесом возле стены, откуда было видно тренировочный двор.
Туда я и привёл молодого рыцаря.
Тот говорил долго. Служил в Антиохии. Участвовал в каких-то схватках, названия которых я не знал. Был знаком с человеком, который был знаком с Танкредом. Однажды якобы сбил с коня троих турок подряд.
Хакон слушал.
Потом посмотрел на меня.
— Нет.
Молодой рыцарь замолчал.
— Почему? — спросил я.
— Слишком много говорит.
Рыцарь покраснел.
— Я могу доказать…
— Вот.
Хакон указал на него пальцем.
— Опять.
Рыцарь уехал.
Следующий оказался сержантом лет сорока. Ничего особенного в нём не было. Он спешился у ворот, отвёл коня к корыту, проверил подпругу, только потом подошёл к нам.
Хакон посмотрел.
— Этот останется.
— Ты с ним даже не говорил.
— Лошадь сначала напоил.
Так начался отбор.
Поначалу меня раздражало, что человек, который едва мог дойти от дома до стены, решает, кто годится в мой конруа. Потом я заметил, что ошибался он редко. Хакон смотрел, как человек садится, как обращается с конём, где кладёт оружие, как разговаривает со слугой, насколько быстро начинает хвастаться. Иногда задавал один вопрос. Иногда не задавал ни одного.
Георгий однажды спросил его:
— А если хороший воин плохо обращается с конём?
Хакон ответил:
— Скоро будет пешим хорошим воином.
На этом урок закончился.
С топором дело обстояло хуже.
Он висел внутри дома, достаточно высоко, чтобы Жофруа когда-нибудь не решил познакомиться с ним поближе, и достаточно далеко от Хакона, чтобы Мариам была спокойна.
Однажды я застал их возле стены.
— Дай, — сказал Хакон.
— Нет.
— Я только подержу.
— Нет.
— Он мой.
— Поэтому я знаю, кому его не давать.
— Женщина…
Мариам посмотрела на него.
Хакон замолчал.
Я осторожно начал отходить.
— Ансель.
Пришлось остановиться.
— Да?
— Дай мне топор.
Мариам перевела взгляд на меня.
— Нет.
Хакон смотрел на меня ещё несколько мгновений.
— Трус.
— Живой трус.
— Пока.
Я ушёл.
К началу следующего месяца у нас снова было достаточно людей, чтобы во дворе стало тесно. Я не считал их конруа в полном смысле этого слова. Одни ещё не получили коней. Другие только учились двигаться вместе. Несколько старых людей после ранений не могли решить, вернутся ли вообще. Но между новыми лицами снова появились знакомые: Пьетро, Марко, Георгий, старые сержанты, пережившие Рамлу и Яффу.
И произошло нечто, чего я прежде не замечал.
Раньше людей искал я.
Теперь они искали меня.
Слухи о Рамле и Яффе расползлись быстрее, чем мне хотелось. Каждый новый человек приносил немного другую историю. В одной я вывел из окружения половину королевского войска. В другой удерживал стену Яффы едва ли не один. Один нормандец уверял меня, что слышал, будто под Рамлой из тридцати моих людей погибло двадцать девять, а последний вынес меня на спине.
— Это неправда, — сказал я.
— Конечно, господин.
— Тогда зачем рассказываешь?
— Так говорят.
Я повернулся к Пьетро.
— Надо это прекратить.
— Зачем?
— Потому что это ложь.
— Если начнут говорить, что вы один перебили египетскую армию, тогда прекратим.
— А если скажут завтра?
Пьетро подумал.
— Тогда попросим называть число поменьше.
Марко рассмеялся.
Мне было не смешно.
Позднее я привык к тому, что человек почти не властен над рассказами о самом себе. Стоит сделать что-нибудь на глазах у сотни людей, и уже через месяц ты узнаешь, что совершил совсем другой поступок. Через год окажется, что всё происходило не там. Через десять — тебе самому начнут объяснять, как именно ты это сделал.
Но тогда подобные рассказы меня раздражали.
Я ещё не знал, что самое нелепое прозвище в моей жизни мне только предстояло получить.
Через несколько недель пришло первое обычное поручение.
Никакой армии. Никаких египтян. Никакой осады.
Две деревни спорили о воде. Кто-то выше по течению поставил новую запруду, кто-то ниже её разобрал, после чего один человек получил камнем по голове, а другой поклялся сжечь соседям сад. Сент-Омер прислал записку, в которой было всего несколько строк и совершенно не было сочувствия к моему недавно обретённому покою.
Я прочитал её за завтраком.
— Когда? — спросила Лейла.
— Сегодня.
— Когда вернёшься?
— Через три дня.
Она посмотрела на меня.
— Точно?
— Постараюсь.
— Это не одно и то же.
Я вздохнул.
— Через три дня.
— Хорошо.
К полудню люди были готовы.
Я надел кольчугу, пристегнул меч и впервые после Яффы почувствовал странность происходящего. Доспех был тот же. Меч тот же. Конь подо мной был новый, потому что прежнего я потерял под Рамлой. Вокруг снова сидели вооружённые люди.
Только никто не собирался нас убивать.
По крайней мере, я на это надеялся.
Пьетро проверял вьюки. Марко спорил с одним из новых сержантов. Георгий затягивал подпругу. Масул стоял у ворот и напоминал, с кем поговорить в деревне прежде, чем решать вопрос о воде. Лейла держала Жофруа на руках.
Хакон сидел под навесом.
Пока ещё не с нами.
Я уже собирался тронуть поводья, когда он окликнул:
— Ансель.
— Что?
— К вечеру дождь.
Я посмотрел на небо.
Оно было чистым.
— Где?
— Здесь.
— Ни одного облака.
— Будут.
Марко тоже посмотрел вверх.
— Откуда ты знаешь?
Хакон потёр ногу.
— Знаю.
— Нога сказала?
— Она.
— И давно она разговаривает?
Хакон задумался.
— С Рамлы.
Я покачал головой и дал коню шенкеля.
Мы выехали из Бейт-Ралифа после полудня. Впереди была дорога, две деревни, одна разобранная запруда и несколько очень сердитых людей, которых следовало убедить не убивать друг друга из-за воды.
После последних месяцев это казалось почти отдыхом.
Так я снова оказался в седле.
Не ради битвы, не ради короля и даже не ради славы, которой, как мне тогда казалось, у меня уже было больше, чем требовалось разумному человеку. Просто потому, что где-то двое людей не смогли договориться и кто-то должен был приехать, выслушать обоих и решить, кому чинить запруду.
В двадцать два года я ещё не понимал, что именно из таких поездок и складывалась большая часть моей дальнейшей жизни.
К вечеру начался дождь.
Хакон, разумеется, не ошибся.
