«Есть земли, которые завоёвывают один раз. Есть земли, которые приходится завоёвывать каждый год. И лишь гораздо позже я понял, что самые трудные из них приходится завоёвывать не у врага».
Из «Записок Анселя де Нантеса»
Другие части цикла
Карта, которую Гуго развернул передо мной после суда Гильома де Виллара, была хуже приговора.
Я узнал Галилейское море, Иордан и дорогу, уходившую от Иерусалима на север. Тивериада была обозначена небольшим крестом, вокруг неё стояло несколько названий, часть которых мне ничего не говорила. Гуго прижал край карты деревянной дощечкой, той самой, на которой ещё несколько минут назад были записаны двадцать семь безантов покойного Гильома, и указал на пять маленьких отметок западнее озера.
— Здесь.
— Что здесь?
— Пять деревень.
— Вижу.
— Не уверен.
Я посмотрел на него.
Балдуин всё ещё сидел напротив и наблюдал за нами с тем выражением, которое я уже начинал узнавать. Оно означало, что король знает нечто неприятное и собирается позволить Гуго сообщить это мне.
— Кому они принадлежат? — спросил я.
— Вот это ты и выяснишь.
Я снова посмотрел на карту.
— Государь, я только что…
— Знаю.
— У меня Рамла.
— Знаю.
— Люди.
— Знаю.
— Дороги, стены, запасы…
— Де Нантес.
Я замолчал.
Балдуин указал на карту.
— Что ты знаешь о Галилее?
— Земля Танкреда.
В комнате стало тихо.
Гуго посмотрел на короля.
Балдуин — на меня.
Я понял, что сказал что-то не то.
— Была, — поправился я.
— Уже лучше, — сказал король.
Мне стало немного стыдно. Разумеется, я знал, что Танкред ушёл. Об этом знало всё королевство. Но некоторые вещи человек продолжает называть старым именем даже после того, как они перестают ему принадлежать.
Для меня Галилея оставалась землёй Танкреда.
Я впервые увидел его ещё во время похода. В те годы мне было легко восхищаться людьми. Боэмунд казался мне человеком, способным выиграть войну одним взглядом, Роберт Куртгёз — величайшим рыцарем христианского мира, а Танкред принадлежал к той редкой породе воинов, рядом с которыми молодой человек начинает стыдиться собственной осторожности. Он был там, где происходило самое опасное, появлялся там, где строй начинал ломаться, и каким-то образом всегда выглядел так, словно именно этого и ждал. Позже я узнал, что люди подобного рода бывают гораздо сложнее, чем кажутся оруженосцам. Но в двадцать один год я всё ещё помнил Танкреда прежде всего таким, каким видел его в походе.
— Боэмунд в плену, — сказал Балдуин. — Антиохии понадобился правитель.
— И Танкред уехал.
— В марте.
— Я знаю.
— Тогда почему это его земля?
Я пожал плечами.
— Привык.
Балдуин усмехнулся.
Гуго наклонился над картой.
— Когда Танкред уходил, он передал свои палестинские владения королю. Если вернётся в установленный срок, вопрос придётся решать заново. Пока же Хайфа отошла Гельдемару Карпенелю, а Тивериада и Галилея — Гуго де Фокамбергу.
— Я знаю Фокамберга.
— Лично?
— Нет.
— Тогда не знаешь.
Это начинало становиться привычным.
— Видел его при короле.
— Это другое.
Балдуин провёл пальцем вдоль западного берега озера.
— Фокамберг получил Галилею весной. Землю ему дали быстрее, чем объяснили, где она начинается и где заканчивается.
— Такое бывает?
Король посмотрел на меня.
Я вспомнил собственные восемь деревень.
— Глупый вопрос.
— Очень.
Гуго постучал пальцем по пяти отметкам.
— Люди Фокамберга считают эти деревни частью его владения. Один из королевских сборщиков считает иначе. В старых записях три относятся к Тивериаде, две — нет. В других записях четыре. Местные говорят что-то третье.
— А пятая?
— Пятая платит всем.
— Всем?
— Королю. Фокамбергу. И, насколько я понял, ещё какому-то человеку в Назарете.
Я посмотрел на него.
— Богатая деревня.
— Уже нет.
Балдуин откинулся на спинку стула.
— Мне не нужны пять деревень настолько, чтобы из-за них ссориться с Фокамбергом. Но мне ещё меньше нравится не знать, где заканчивается моя земля и начинается земля моего вассала.
— И что я должен сделать?
— Поехать.
— Это я уже понял.
— Посмотреть.
— Тоже.
— Вернуться и рассказать мне, что там происходит.
Я ждал продолжения.
Его не последовало.
— И всё?
— А тебе мало?
— Я думал, мне надо решить.
— Нет.
Это меня удивило.
Балдуин заметил.
— Ты не едешь судить князя Галилеи, Ансель.
— Я понимаю.
— Хорошо. Потому что он тоже понимает.
Гуго добавил:
— Ты соберёшь сведения. Посмотришь землю. Поговоришь с людьми. Выяснишь, кто кому платит, кто чем пользуется и кто что считает своим. Потом предложишь решение.
— Королю?
— Кому же ещё?
Я снова посмотрел на пять точек.
— Почему я?
Балдуин ответил:
— Потому что у тебя восемь деревень.
— Это не ответ.
— Для короля — ответ.
Гуго улыбнулся.
Я вздохнул.
— Когда ехать?
— Завтра.
— Конечно.
— Возьми людей.
— Сколько?
— Сколько считаешь нужным. Но не пятьдесят.
— Почему?
— Потому что Фокамберг может решить, что ты приехал не считать мельницы.
— Я ещё не собирался считать мельницы.
Гуго посмотрел на меня.
— Собирался.
Я ненавидел этого человека.
Перед тем как я вышел, он остановил меня.
— Ансель.
— Что?
— Фокамберг не враг.
— Я знаю.
— Хорошо.
Я уже взялся за дверь.
— И там будет Гервез де Базош.
Я обернулся.
— Кто?
Гуго немного подумал.
— Узнаешь.
Я взял двенадцать человек.
Хакон заявил, что двенадцать — число дурное, и предложил взять тринадцать. Я спросил, с каких пор он разбирается в числах. Он ответил, что достаточно хорошо разбирается в стрелах, чтобы предпочитать иметь рядом лишний щит. Поэтому нас стало тринадцать, если считать меня, и четырнадцать, когда Георгий объявил, что тоже едет.
— Ты нужен в Рамле.
— Там Мартин.
— Мартин не умеет читать.
— Я умею.
— Поэтому ты нужен в Рамле.
— Там Пьетро.
— Пьетро тоже не умеет читать.
— Зато считает.
— Плохо.
— Лучше Хакона.
Хакон, затягивавший подпругу неподалёку, поднял голову.
— Я всё слышу.
Георгий посмотрел на меня.
Я сдался.
Рамлу я оставил на людей, которые уже однажды доказали, что способны прожить без меня. Это становилось неприятной привычкой.
Чем дальше мы уходили на север, тем меньше земля напоминала ту, к которой я привык. Дороги становились иными, холмы — зеленее, поселения попадались чаще. Где-то над каменными домами поднимались кресты местных христиан, где-то нас встречали настороженно, где-то дети выбегали посмотреть на франкских всадников, словно мы были бродячими зверями. Здесь иначе говорили, иначе одевались и иначе смотрели на вооружённых людей. Даже Хакон, обычно не замечавший ничего, кроме качества дороги, женщин и возможности получить по голове, на второй день сказал:
— Здесь пахнет не так.
— Чем?
Он задумался.
— Севером.
— Ты провёл слишком много лет у греков.
— Поэтому и знаю.
Я не стал спорить.
На третий день мы увидели Галилейское море.
Я ожидал большего.
Наверное, после рассказов священников человек ждёт, что места, по которым ходил Господь, должны отличаться от остального мира. Но вода была водой, холмы — холмами, рыбаки вытаскивали сети, женщины несли корзины, а мальчишка на берегу ругался на осла с таким выражением, какого я не слышал даже от Хакона.
— Святая земля, — сказал Георгий.
— Особенно осёл, — ответил Хакон.
Тивериада встретила нас жарой, запахом воды, рыбы, лошадей и камня. Город ещё не успел стать тем, чем его хотели видеть новые хозяева. Франкские воины попадались среди местных жителей, над некоторыми зданиями появились новые знаки власти, но большая часть жизни продолжала течь так, словно люди просто дождались очередного господина и теперь пытались понять, сколько он будет брать.
Фокамберг встретил нас не в зале.
Он вышел во двор, когда мы спешивались.
Я узнал его сразу. Видел раньше при короле, хотя никогда не разговаривал. Ему было около сорока пяти, может, немного больше; широкоплечий, крепкий, с тёмными волосами и бородой, в которой уже пробивалась седина. Он двигался как человек, привыкший носить кольчугу чаще, чем праздничный плащ.
— Де Нантес?
— Господин.
Он пожал мне руку.
— Гранье писал о тебе.
Я посмотрел на него.
— Когда?
— После Рамлы.
Конечно.
— Надеюсь, только хорошее.
— Нет.
Фокамберг рассмеялся.
— Значит, точно Гранье.
Он посмотрел на моих людей.
— Сколько привёл?
— Тринадцать.
Хакон кашлянул.
— Четырнадцать.
— Он считает себя отдельно, — объяснил я.
Фокамберг посмотрел на Хакона.
— Варяг?
— Был.
— Они перестают ими быть?
— Когда перестают платить.
Фокамберг снова рассмеялся.
Мне он понравился.
Это было неудобно.
Я приехал разбираться в споре между его людьми и королевскими сборщиками и предпочёл бы обнаружить перед собой самодовольного барона, который просто решил прибрать к рукам несколько лишних деревень. С такими людьми всё понятно.
Вместо этого Гуго де Фокамберг приказал накормить моих людей, нашёл место для лошадей и прежде, чем спросить о королевском поручении, поинтересовался ранеными после Рамлы.
— Гранье писал, что твой отряд удержался.
— Мы отступали.
— Все отступали.
— Значит, он приукрасил.
— Евстахий не умеет приукрашивать. Это один из его недостатков.
Потом он спросил:
— Король хочет свои деревни?
— Король хочет понять, его ли они.
— Уже лучше.
— А вы считаете их своими?
— Некоторые.
— Какие?
— Завтра покажу.
— А сегодня?
— Сегодня ты поешь.
Он хлопнул меня по плечу.
— Земля никуда не уйдёт.
— Именно это мне говорили о пяти деревнях.
Фокамберг остановился.
— Пяти?
— Да.
Он нахмурился.
— Было четыре.
— Пока я ехал, появилась ещё одна.
Несколько мгновений он смотрел на меня.
Потом расхохотался.
— Добро пожаловать в Галилею, де Нантес.
Гервеза де Базоша я впервые увидел за ужином.
Если бы мне тогда сказали, сколько раз в последующие годы этот человек заставит меня ругаться, менять планы, спорить с королём и сомневаться в собственных решениях, я, вероятно, выбрал бы другое место за столом.
Он сидел через двух человек от Фокамберга. Лет тридцати с небольшим, крепкий, подвижный, с лицом человека, которому скучно молчать. Он говорил много, но не пусто; слушал тоже внимательно, что встречается гораздо реже. Несколько раз за вечер он заставил смеяться весь стол. Один раз — даже Хакона, хотя тот не понял половины слов и потом потребовал перевести шутку ещё раз.
Сначала Гервез мне понравился.
Мы говорили о походе. Он расспрашивал об Антиохии, о Роберте Куртгёзе, о дороге через Малую Азию. Когда разговор дошёл до Танкреда, я, наверное, говорил больше, чем следовало.
— Значит, ты его любишь, — сказал Гервез.
— Я не женщина.
— Это не ответ.
— Я видел, как он сражается.
— И?
— Если бы мне пришлось выбирать человека, рядом с которым идти в плохой бой, я бы выбрал его.
Фокамберг, услышавший последние слова, повернулся.
— Даже после Рамлы?
— Особенно после Рамлы.
— Король расстроится.
— Не говорите ему.
— Обязательно скажу.
Гервез улыбнулся.
— Забавно.
— Что?
— Ты приехал разбирать землю, которую Танкред завоевал мечом.
— Не всю.
— Достаточно.
— Я ничего не разбираю. Король хочет знать, кому принадлежат пять деревень.
— Четыре, — сказал Фокамберг.
— Уже пять, — напомнил я.
— Не привыкай.
Разговор ушёл в сторону. Кто-то заговорил о лошадях, потом о дороге на Дамаск. Гервез снова обратился ко мне гораздо позже.
— Де Нантес.
— Да?
— Нант — это Бретань.
— Сейчас да.
— Сейчас?
— Мой отец был нормандцем.
— А имя?
Я объяснил коротко. Он выслушал.
— Значит, у вашей семьи там земля?
— Нет.
— В Нормандии?
— Тоже нет.
— Потеряли?
— Никогда особенно не имели.
Он сделал глоток вина.
— Ваш отец служил?
— Герцогу Вильгельму.
Это его заинтересовало.
— В Англии?
— Да.
— Землю получил?
— Нет.
— Почему?
— Погиб раньше.
Гервез кивнул.
Вопросы были немного бесцеремонными, но ничего необычного я в них не видел. На Востоке происхождение спрашивали почти так же часто, как имя. Особенно у человека, которого встречали впервые.
— А ты служил Куртгёзу?
— Был его оруженосцем.
— Потом рыцарем?
— Да.
— Сейчас?
— Что сейчас?
— Чей ты человек?
— Короля.
Гервез посмотрел на меня внимательнее.
— Через Сент-Омера?
— Я исполняю его поручения.
— Значит, его.
— Нет.
— Гранье?
— Нет.
Он нахмурился.
— Тогда что значит «человек короля»?
— Видимо, именно это.
Гервез несколько секунд молчал.
— У тебя есть люди?
— Есть.
— Сколько?
— Здесь?
— Всего.
— Около пятидесяти.
Он решил, что ослышался.
— Пятьдесят?
— Когда все собираются.
— Рыцарей?
— Нет. Рыцарей мало. В основном сержанты и другие люди.
— Король дал тебе пятьдесят человек?
— Часть дал Гуго. Часть набрал сам.
— Для чего?
Я подумал.
— В последнее время в основном чтобы ездить туда, куда мне не хочется.
Фокамберг усмехнулся.
Гервез — нет.
— Земля есть?
— Есть.
— Где?
— Бейт-Ралиф.
— Большая?
— Восемь деревень.
Он поставил кубок.
Вот тогда Гервез де Базош впервые посмотрел на меня так, как потом будет смотреть ещё много лет.
Не со злостью.
Пока ещё нет.
С недоумением.
Словно перед ним лежала задача, в которой числа не сходились.
Я был слишком молод, чтобы понять это сразу.
Для меня восемь деревень были восемью деревнями. Я знал, сколько там колодцев, какие поля хуже пережили войну, где вернулись мустарибы, сколько людей способен собрать Хакон, почему Масул ругается из-за одной межи и где Лейла поставила новый стол. Я редко думал о том, что всё это означает для человека, который впервые слышит моё имя.
Гервез думал.
— Тебе сколько лет?
Вот теперь мне стало неприятно.
— Двадцать один.
Он коротко рассмеялся.
Не весело.
— Конечно.
— Что?
— Ничего.
Фокамберг посмотрел на него.
— Гервез.
— Я ничего не сказал.
— Именно поэтому я и предупреждаю.
Я не понял.
Гервез поднял кубок.
— За Бейт-Ралиф.
Я поднял свой.
— За Галилею.
Мы выпили.
Так всё и началось.
На следующее утро мы выехали рано.
Фокамберг взял около десятка людей. Гервез поехал с ним. Я взял Хакона, Георгия и пятерых наших. Остальные остались в Тивериаде.
До первой деревни добрались ещё до полудня.
Там я впервые понял, почему Балдуин послал именно меня.
Королевский сборщик утверждал, что деревня принадлежит короне.
Человек Фокамберга утверждал, что она всегда относилась к Тивериаде.
Староста утверждал, что до прихода франков они платили одному человеку, потом другому, потом никому, потом Танкреду, а теперь предпочли бы вообще закончить этот разговор.
— Спроси, кому они платили в прошлом году, — сказал я Георгию.
Он перевёл.
Староста ответил.
— Танкреду.
Гервез развёл руками.
— Вот.
— Что «вот»?
— Танкред владел Галилеей. Теперь ею владеет Фокамберг. Что ещё тебе нужно?
— Узнать, за что они платили.
Гервез посмотрел на меня.
— За землю.
Я попросил Георгия спросить ещё раз.
Староста заговорил долго.
Георгий слушал, несколько раз уточнял, потом повернулся ко мне.
— За землю. За пастбище. За воду. И отдельно за мельницу.
— Какую мельницу?
Он показал вниз по склону.
Мы поехали смотреть мельницу.
Гервез ехал рядом.
— Де Нантес.
— Да?
— Кому принадлежит деревня?
— Именно это выясняем.
— Тогда зачем мы едем смотреть мельницу?
— Потому что за неё платят отдельно.
— И?
— Хочу знать кому.
Он вздохнул.
Мельница стояла у воды между двумя поселениями. Старая, каменная, с деревянным колесом, которое скрипело так, словно молилось о смерти. Возле неё нас встретил мельник. Разговор занял почти четверть часа.
Оказалось, что мельница принадлежит людям первой деревни.
Вода приходила с земли второй.
А жители третьей имели право молоть зерно два дня в неделю.
Гервез выслушал перевод.
Посмотрел на мельницу.
Потом на меня.
— Ни слова.
Я улыбнулся.
Фокамберг рассмеялся.
— Теперь понимаешь, зачем король прислал его?
— Нет.
— Я тоже. Но становится интереснее.
Мы поехали дальше.
Во второй деревне платили Фокамбергу.
В третьей — королевскому человеку.
Четвёртая успела заплатить обоим.
В пятой нас встретили так настороженно, что я сначала решил, будто они вообще собираются отказаться от разговора. Выяснилось, что помимо людей короля и Фокамберга туда действительно приезжал человек из Назарета, утверждавший, что часть полей принадлежит его господину.
К вечеру у меня болела голова.
У Георгия — язык.
Хакон был счастлив.
— Я говорил, что надо взять больше людей.
— Чем они помогли бы?
— Не знаю. Но мне было бы спокойнее.
Фокамберг предложил остановиться в небольшом доме, принадлежавшем одному из его людей. Пока готовили еду, мы сидели во дворе. Перед нами лежала дощечка, на которой Георгий пытался записать всё, что услышал за день.
Фокамберг посмотрел на неё.
— Ну?
— Что?
— Чьи деревни?
— Пока не знаю.
Гервез фыркнул.
— Мы целый день ездили, чтобы услышать это?
— Нет. Утром я даже не знал, почему они считают себя вашими.
— А теперь?
— Теперь знаю пять разных причин.
— Это хуже.
— Значительно.
Фокамберг налил себе вина.
— Я получил Галилею весной. Было бы полезно, если бы вместе с ней мне дали список того, что такое Галилея.
— Король, кажется, тоже хотел бы его получить.
— Поэтому прислал тебя?
— Видимо.
Гервез сидел напротив.
— Всё гораздо проще.
Я посмотрел на него.
— Хорошо.
— Танкред держал эту землю. Теперь её держит господин Гуго. Значит, деревни, которые платили Танкреду как господину Галилеи, должны платить ему.
— Возможно.
— Не возможно. Так и есть.
— А если Танкред получал плату не как господин Галилеи?
— А как кто?
— Как человек, контролировавший дорогу. Или мельницу. Или пастбище. Или потому, что больше некому было платить.
— Какая разница?
— Большая.
— Земле нужен господин.
— Есть.
— Кто?
— Король.
Гервез усмехнулся.
— Король в Иерусалиме.
— Когда я уезжал, был там.
Фокамберг прикрыл рот кубком.
Гервез посмотрел на него.
— Вам смешно?
— Пока да.
Гервез снова повернулся ко мне.
— Значит, здесь должен быть человек короля.
— Есть.
— Кто?
— Староста.
Он даже не сразу понял.
— Этот сириец?
— Да.
— Его назначил король?
— Нет.
— Ты?
— Нет.
— Фокамберг?
— Думаю, он сегодня впервые его увидел.
— Тогда кто его назначил?
Я пожал плечами.
— Никто.
Гервез смотрел на меня.
— И ты называешь его человеком короля?
— Пока он собирает положенное, поддерживает порядок и исполняет приказ — почему нет?
— Потому что он был здесь до нас.
— Именно поэтому знает, что делать.
Гервез откинулся назад.
— Де Нантес, ты уверен, что мы вообще завоевали эту землю?
— Судя по тому, сколько людей теперь требует с неё деньги, совершенно уверен.
Фокамберг всё-таки рассмеялся.
Но Гервез уже не улыбался.
— Вот в этом и разница между нами.
— Мы знакомы один день.
— Хватило.
Я тоже перестал улыбаться.
— И в чём разница?
Он указал рукой на деревню за стеной.
— Ты смотришь на них и думаешь, как оставить всё работающим.
— А ты?
— Как сделать это нашим.
— Оно уже наше.
— Тогда почему там сидит тот же староста, который сидел при прежнем господине?
— Потому что он умеет быть старостой.
— А мой сержант научится.
— Пока научится, кто будет распределять воду?
— Найдём.
— Кто знает границы полей?
— Узнаем.
— Кто знает, какая семья имеет право на пастбище?
— Запишем.
— Кто скажет тебе правду?
Гервез замолчал.
Я продолжил:
— Человек, которого они знают.
Он покачал головой.
— Однажды тебе придётся выбирать, де Нантес.
— Между чем?
— Между тем, чтобы управлять этой землёй, и тем, чтобы позволять людям, которые жили здесь до нас, делать вид, что ничего не изменилось.
Я хотел ответить.
И не ответил.
Потому что вопрос был хорошим.
Это раздражало больше всего.
Фокамберг поставил кубок.
— На сегодня хватит.
Гервез посмотрел на него.
— Мы ещё ничего не решили.
— Поэтому и хватит. Люди, которые пытаются решить землю после вина, обычно заканчивают тем, что получают ещё одну войну.
Он поднялся.
— Завтра посмотрим две деревни ещё раз.
— И мельницу? — спросил Гервез.
— Обязательно мельницу.
Я видел, как ему хотелось что-нибудь сказать.
Он удержался.
Почти.
На следующий вечер мы снова сидели за столом в Тивериаде.
За день стало понятнее немногое. Одна из деревень действительно, по всему, относилась к владениям Тивериады. Другая, напротив, платила Танкреду за защиту дороги, а не как своему непосредственному господину. С остальными всё оставалось запутаннее.
Фокамберг слушал мой рассказ.
Не перебивал.
Иногда задавал вопросы.
Гервез сидел рядом.
Чем дольше продолжался разговор, тем мрачнее становилось его лицо.
— Значит, — сказал Фокамберг, когда я закончил, — одну я забираю.
— Думаю, да.
— Одну оставляем королю.
— Думаю, да.
— Три?
— Нужно смотреть дальше.
— Ненавижу тебя.
— Мне уже говорили.
— Кто?
— Масул.
— Кто такой Масул?
— Человек, который знает мои восемь деревень лучше меня.
Фокамберг усмехнулся.
— Умный человек.
— Очень.
— Хорошо. Завтра продолжим.
Гервез неожиданно спросил:
— Господин.
— Что?
— Вы действительно будете ждать?
— Чего?
— Пока де Нантес решит, кому принадлежат ваши деревни?
Фокамберг посмотрел на него.
— Он не решает.
— Но вы спрашиваете его мнение.
— Именно для этого его прислал король.
— Король прислал его собрать сведения.
— И предложить решение.
— Ему двадцать один год.
Тишина наступила мгновенно.
Я почувствовал, как Хакон, сидевший дальше, перестал жевать.
Фокамберг посмотрел на Гервеза уже без улыбки.
— И?
— Ничего.
— Нет. Ты начал. Продолжай.
Гервез некоторое время молчал.
Потом повернулся ко мне.
— Можно задать личный вопрос?
— Ты второй день только этим и занимаешься.
— Кто был твоим дедом?
Я нахмурился.
— Что?
— Дедом.
— Зачем?
— Просто интересно.
Я назвал имя. Он мне почти не запомнился из рассказов отца, и сказать о нём я мог немного.
— Земля?
— Нет.
— Служба?
— Не знаю.
— А прадед?
Теперь я понял.
— Понятия не имею.
Гервез кивнул.
— Вот как.
— Зачем тебе мой прадед?
Он посмотрел прямо на меня.
— Пытаюсь понять, как далеко мне придётся копать, чтобы найти причину, почему король тебя слушает.
Никто не засмеялся.
Я чувствовал взгляд Фокамберга.
Хакона.
Георгия.
Наверное, правильнее всего было промолчать.
Мне был двадцать один год.
— Не копай.
Гервез чуть поднял бровь.
— Почему?
— Лучше спроси короля.
Несколько мгновений он смотрел на меня.
— Возможно, однажды спрошу.
Фокамберг вздохнул.
— Не советую.
Гервез повернулся к нему.
— Почему?
— Балдуин иногда отвечает.
Хакон рассмеялся первым.
Потом кто-то ещё.
Напряжение ушло из-за стола, но не между нами.
Гервез поднял кубок.
Я поднял свой.
Мы выпили.
Много лет спустя я пытался вспомнить, был ли какой-нибудь настоящий повод для нашей вражды. Женщина, деньги, земля, убитый родственник, оскорбление рода — что-нибудь достойное двух рыцарей, которые годами не могли спокойно согласиться друг с другом хотя бы в том, с какой стороны лучше поставить караул.
Ничего такого не было.
Гервез де Базош просто считал, что я занимаю чужое место.
Если бы мир был устроен правильно, я должен был служить в конруа человека вроде Фокамберга, иметь хорошего коня, пару сержантов и надеяться когда-нибудь получить маленькое держание за верную службу. Вместо этого у меня были восемь деревень, люди, королевское поручение и отвратительная привычка отвечать, когда меня спрашивали.
Самое же неприятное заключалось в том, что Гервез не был дураком.
Уже на следующий день он впервые доказал мне, что иногда человек, который выступает против тебя просто потому, что предложение исходит от тебя, всё равно может оказаться прав.
