«До Рамлы я считал людей перед боем, чтобы знать свою силу. После Рамлы я впервые считал их, чтобы узнать цену победы. Это были одни и те же числа. Но означали они уже совершенно разное».
Из «Записок Анселя де Нантеса»
Другие части цикла
Утром седьмого сентября нас было так мало, что я несколько раз пересчитал войско, решив, будто часть людей ещё не подошла. Ничего подобного. Передо мной действительно находилась почти вся сила, которую Балдуин сумел собрать навстречу египтянам: около двух с половиной сотен рыцарей и других конных воинов и меньше тысячи пехоты. Позднее называли разные числа — двести шестьдесят рыцарей, девятьсот пеших, иногда немного больше или меньше. Тогда никто из нас не ходил вдоль строя с писцом, записывая каждого человека. Зато египтян считали все. Один уверял, что видел пять тысяч. Другой слышал о десяти. Кто-то клялся, что их двадцать тысяч, и находились люди, готовые поверить даже этому. Я уже научился относиться к таким числам с подозрением. Несколько месяцев службы у Гуго способны испортить человеку удовольствие от хорошего слуха. Поэтому я не знал, сколько людей привёл Саад аль-Дауля. Знал только, что их было намного больше.
Моих было тридцать два.
Вот это число я знал точно.
Я пересчитал их перед рассветом, когда люди седлали коней. Потом ещё раз, когда мы занимали своё место. Пьетро и Марко были здесь. Георгий держался возле меня. Хакон сидел на своём коне чуть левее, положив щит за спину и ворча на ремень, который кто-то затянул неправильно. Были люди из Бейт-Ралифа, прошедшие со мной уже не одну дорогу, были те, кого прислал Гуго, были несколько человек, набранных после приезда в Рамлу. Тридцать два всадника не казались большой силой, пока я не посмотрел на всё войско и не понял, какую заметную его часть они составляют.
Раньше перед сражением я всегда искал глазами человека, которому должен был подчиняться. Под Никеей это был Роберт. При Дорилее — Клавье, пока он был жив. Потом другие десятники, рыцари, князья. Даже став рыцарем, я оставался частью чужого отряда и мог позволить себе роскошь думать прежде всего о том месте, которое занимал сам.
В Рамле всё оказалось иначе.
— Де Нантес!
Я повернулся.
Королевский сержант махнул мне рукой.
— Государь зовёт командиров.
Я ещё несколько мгновений смотрел на него.
— Тебя, — подсказал Хакон.
— Я понял.
— По лицу не скажешь.
Я передал поводья Георгию и пошёл к королю.
Балдуин стоял возле своего знамени вместе с несколькими рыцарями и командирами пеших отрядов. Перед нами лежала равнина, а дальше, за полосами садов и сухой земли, уже двигалось египетское войско. С такого расстояния отдельного человека почти невозможно было различить. Видны были массы пехоты, конница, знамёна, блеск оружия и пыль, висевшая над всем этим движением. Именно тогда я окончательно перестал пытаться считать противника. Можно было спорить, в пять раз их больше или в десять. Для человека, которому предстояло ехать навстречу, разница была скорее философской.
Балдуин говорил коротко. Войско разделили на несколько отрядов. Часть должна была вступить в бой первой, остальные оставались позади и вводились следом. Я слушал и ждал, когда мне объяснят, к кому присоединиться.
Вместо этого король посмотрел прямо на меня.
— Де Нантес.
— Государь.
— Сколько у тебя?
— Тридцать два копья.
— Все конные?
— Да.
— Держи их вместе. Останешься ближе ко мне.
Я помедлил.
— Под чьим началом?
Балдуин посмотрел на меня с лёгким удивлением.
— Под моим.
Наверное, именно тогда я должен был окончательно понять, что произошло за последние месяцы. Но человек удивительно медленно замечает изменения собственной жизни. Я поклонился, получил ещё несколько распоряжений и вернулся к своим.
Хакон посмотрел на меня.
— Ну?
— Остаёмся возле короля.
— Хорошо.
— Идём отдельной конруа.
— Тоже хорошо.
Я взял у Георгия поводья.
— Он говорил со мной как с командиром.
Хакон некоторое время молчал.
— Потому что ты командир.
— Я знаю.
— Тогда почему удивляешься?
Я не ответил.
Он посмотрел на людей за нами.
— Ты привык, что за твоей спиной стоит кто-нибудь старше.
— Наверное.
— Теперь там стоим мы.
После этого Хакон отвернулся и начал проверять строй, словно только что не сказал ничего важного.
Первый отряд ушёл вперёд.
Ждать перед боем всегда тяжелее, чем сражаться. Пока движешься, тело занято: держать щит, управлять конём, следить за человеком впереди. Когда стоишь, работать начинает воображение. Мы видели, как первые франки пересекли пространство между войсками, как навстречу им пришло движение египетской линии, как над полем поднялась первая настоящая пыль. Донёсся далёкий шум. Отдельные крики различить было невозможно. Потом появились стрелы — сначала редкие, затем целые тёмные росчерки над строем.
Египетская пехота стояла плотно. Среди неё было множество лучников, в том числе чёрных воинов, которых франки обычно называли суданцами. Конница держалась вокруг и позади. Мы уже встречались с подобным войском под Аскалоном, и я помнил, насколько обманчиво оно выглядело издалека. Человеку на коне кажется, что пеший лучник неподвижен и беззащитен. Потом воздух перед тобой становится чёрным от стрел.
Первый отряд вошёл в бой.
Некоторое время мы ещё различали его знамёна.
Потом перестали.
Я не могу сказать, в какой именно момент понял, что происходит. Сражение не сообщает человеку: вот сейчас вы начали проигрывать. Просто сначала несколько всадников показались из пыли и ехали назад. Потом их стало больше. Один конь пронёсся без седока. Появился раненый рыцарь, державшийся за шею животного обеими руками. За ним ещё двое. Потом люди уже не возвращались из боя — они отступали из него.
Вперёд отправили следующий отряд.
Я смотрел, как они проходят мимо.
Один из рыцарей узнал Хакона и поднял руку.
Хакон ответил.
Больше я этого человека не видел.
Второй удар также исчез в египетском строю. Сначала мы услышали крики, затем увидели движение конницы, потом обратно хлынули люди. На этот раз их преследовали. Египетские всадники вырывались вперёд отдельными группами, добивая отставших, и впервые стало видно, что противник не просто удержал удар.
Он побеждал.
Кто-то за моей спиной выругался.
— Тихо, — сказал я.
Я сам не заметил, что сказал это слишком резко.
Следующий франкский отряд двинулся вперёд, но теперь люди уже видели тех, кто возвращался им навстречу. Это страшная вещь — идти в бой через собственных бегущих. Один кричит, что всё потеряно. Другой требует освободить дорогу. Третий окровавлен настолько, что даже не может объяснить, где его люди. И каждому, кто идёт вперёд, приходится убеждать себя, что с ним произойдёт иначе.
Строй впереди дрогнул.
Кто-то остановился.
Несколько всадников повернули.
А потом назад пошли уже десятки.
Я услышал движение среди своих.
Обернулся.
Тридцать два человека смотрели на меня.
Не все. Кто-то смотрел вперёд, кто-то на египтян, кто-то проверял ремни. Но достаточно многие.
— Не оборачивайся, — тихо сказал Хакон.
Я повернул голову к нему.
— Почему?
— Они на тебя смотрят.
— Я уже заметил.
— Тогда смотри туда, куда хочешь, чтобы смотрели они.
Я снова повернулся к полю.
Страх я знал давно. Первый настоящий страх испытал ещё мальчишкой, задолго до крестового похода. Потом научился жить с ним, как человек живёт со старой болью: она никуда не исчезает, просто перестаёт удивлять. Но в тот день я обнаружил новую его разновидность. Раньше мне было достаточно справиться со своим страхом. Теперь за моей спиной находились люди, которым предстояло смотреть на меня и решать по моему лицу, насколько сильно должны бояться они.
Я выпрямился в седле.
— Сомкнуть строй.
Команда прошла назад.
Люди подтянулись друг к другу.
— Щиты проверить.
Кто-то засмеялся.
— Уже третий раз, господин!
— Значит, в третий раз проверь.
Смех прошёл по строю.
Мне стало немного легче.
Впереди происходило что-то хуже. Отступавшие франки смешивались с теми, кто ещё держался. Несколько египетских всадников приблизились настолько, что наши лучники начали стрелять по ним. Кто-то рядом с королём кричал, требуя перестроиться. Пехота двигалась. Знамёна исчезали и появлялись среди людей.
Я нашёл глазами Балдуина.
Он не отступал.
До сих пор не знаю, что именно видел тогда король. Возможно, то же, что и я: разбитые передовые отряды, бегущих людей, противника, который уже чувствовал победу. Возможно, он заметил что-то другое. Позднее каждый, переживший Рамлу, объяснял решение Балдуина по-своему. Одни говорили о вере. Другие — об отчаянии. Третьи уверяли, будто король заранее видел слабость египетского построения.
Мне кажется, всё было проще.
Отступать нам было почти некуда.
За нами находились Рамла, Яффа и Иерусалим.
Балдуин начал собирать оставшихся.
Королевское знамя переместилось вперёд.
К нам подскакал сержант.
— Де Нантес!
— Здесь!
— Держаться за королём. Когда пойдёт знамя — идёшь.
— Куда?
Он посмотрел на меня так, будто вопрос был странным.
— Вперёд.
И ускакал.
Я посмотрел на Хакона.
— Это безумие.
Он оценил поле.
— Похоже.
— Есть предложения?
— Есть.
— Какие?
Хакон поправил щит.
— Когда пойдём, не останавливайся.
— Очень полезно.
— Ты спросил.
Я повернулся к Георгию.
Он был бледен.
Не ребёнок уже — я видел это в пекарне Матфея. Но и не человек, способный смотреть на такую массу врагов совершенно спокойно.
— Держись возле меня.
— Я знаю.
— Что бы ни случилось — не уходи один.
— Знаю.
— Если потеряешь меня, ищи Хакона.
— Ансель.
— Что?
— Я понял.
Наверное, именно так когда-то смотрел на меня Роберт.
Эта мысль оказалась неприятной.
Я поднял копьё.
— Слушать меня! Не знамя, не людей впереди — меня. Пока я еду, держимся вместе. Если упаду, слушаете Хакона. Если упадёт Хакон…
— Тогда всё совсем плохо, — сказал варяг.
Кто-то рассмеялся.
— Если упадёт Хакон, слушаете Этьена.
— Его здесь нет, — заметил Пьетро.
Я выругался.
Теперь засмеялись уже почти все.
Даже Хакон.
— Тогда Пьетро.
— Почему я?!
— Потому что спросил.
Королевское знамя двинулось.
Смех исчез.
— Сомкнуться!
Я опустил копьё.
— За мной!
Мы пошли сначала шагом.
Потом рысью.
Перед нами двигались оставшиеся люди Балдуина. Не огромная рыцарская стена, какой её потом любили рисовать. Уставшие люди на уставших конях, некоторые уже побывавшие в бою, некоторые раненые, многие понимавшие, что передовые отряды разбиты. Между нами попадались пешие, которых пропускали назад. Один человек схватился за моё стремя и что-то закричал. Я не разобрал. Пришлось ударить его древком по руке, чтобы он отпустил.
Рысь стала галопом.
И тут начались стрелы.
Я услышал их раньше, чем увидел. Этот звук невозможно забыть: множество коротких шорохов над головой, а затем удары. Стрела попала в щит слева. Другая прошла мимо лица. Где-то позади закричала лошадь.
Не оборачиваться.
Хакон был прав.
— Держать!
Ещё один залп.
Человек справа от Марко качнулся, но остался в седле.
— Держать строй!
Расстояние исчезало.
Я видел лица.
Это всегда самый страшный момент атаки. Пока противник далеко, он войско. Потом вдруг превращается в отдельных людей.
Щиты.
Копья.
Луки.
Открытые рты.
Человек передо мной пытался натянуть тетиву ещё раз.
Не успел.
Удар выбил копьё из моей руки так резко, что плечо словно вырвали из сустава. Не помню, попал ли я в самого лучника или в человека рядом. Конь прошёл дальше. Я выхватил меч.
Мир сузился.
На несколько ударов я снова стал тем Анселем, которым был всегда.
Щит.
Меч.
Конь.
Лицо.
Удар.
Отвести.
Толкнуть.
Не дать схватить повод.
Потом кто-то справа крикнул:
— Ансель!
Я вспомнил.
Тридцать два.
Я поднялся в стременах.
— Ко мне! Ко мне!
Пьетро оказался слишком далеко слева. За ним шли ещё несколько человек.
— Пьетро! Правее!
Он услышал.
Хакон прорубался чуть впереди и, как всегда, делал всё так, будто правила человеческого тела на него распространялись лишь частично.
— Хакон! Не уходи!
Он оглянулся.
Удивление на его лице было почти оскорбительным.
Но замедлился.
Люди собрались.
Мы продолжили движение.
Только теперь я начал видеть, что происходит вокруг. Египетский строй, выдержавший первые удары, уже не был прежним. Часть конницы ушла преследовать разбитые франкские отряды. Люди перемешались. Те, кто ещё недавно наступал, теперь пытались развернуться навстречу свежему удару. Королевское знамя двигалось внутри этой массы, и там, где появлялся Балдуин, франки снова шли вперёд.
Мы ударили ещё раз.
На этот раз я не пытался быть первым.
Это оказалось труднее, чем кажется.
В молодости каждый рыцарь хочет оказаться впереди. Впереди слава. Впереди видно врага. Впереди никто не заслоняет удар.
Командиру иногда приходится ехать на полкорпуса сзади.
Чтобы видеть своих.
Я потерял копьё, щит был рассечён, на рукаве появилась кровь, происхождение которой я не знал. Но я видел Пьетро. Видел Марко. Видел Георгия. Видел Хакона. Видел большую часть людей.
Одного уже не видел.
Потом второго.
Не думать.
— Вперёд!
Египтяне начали отходить.
Сначала я не поверил.
Перед нами просто стало немного свободнее. Затем несколько лучников повернулись спиной. Кто-то побежал. Всадники пытались пройти через собственную пехоту. Люди кричали. Знамя накренилось и исчезло.
А потом движение перед нами изменилось целиком.
Они больше не пытались остановить нас.
Они уходили.
Франки почувствовали это одновременно.
Крик, поднявшийся вокруг, оказался громче всего, что я слышал за день.
— За ними!
Кто-то уже гнал коня.
Я тоже хотел.
Наверное, несколько лет назад погнал бы первым.
Но обернулся.
Мои люди растянулись на сотню шагов. Несколько человек ехали пешим шагом. Один держался за плечо. Другого поддерживал товарищ. На земле лежала лошадь, возле неё кто-то пытался подняться.
— Стой!
Не все услышали.
— Де Нантес! — крикнул Хакон. — Они бегут!
— Вижу!
— Тогда чего стоишь?
— Собрать людей!
Он посмотрел на меня.
Всего мгновение.
Потом развернул коня.
— Слышали?! К знамени де Нантеса! Собраться!
Пьетро подхватил приказ.
Марко тоже.
Через несколько минут вокруг меня снова появились люди.
Не все.
Я начал считать.
Один.
Два.
Три.
Сбился.
Начал заново.
Хакон понял раньше остальных.
— Потом.
— Сейчас.
— Ансель.
— Сейчас.
Я считал.
Двадцать четыре.
Ещё двое подъехали позже.
Двадцать шесть.
Георгий привёл человека, у которого лошадь была ранена.
Двадцать семь.
Появился Пьетро с ещё одним.
Двадцать восемь.
— Где остальные?
Никто не ответил.
— Где остальные?!
— Ищем, — сказал Хакон.
Нашли одного пешим. Его коня убили, сам он отделался ушибами.
Двадцать девять.
Ещё один лежал недалеко от места первого столкновения. Живой. Стрела прошла через бедро.
Тридцать.
Двух мы нашли мёртвыми.
Тридцать два вышли утром.
Тридцать вернулись живыми.
Из них семеро были ранены, двое настолько тяжело, что я тогда не был уверен, доживут ли они до ночи.
Я стоял возле одного из погибших и смотрел на него дольше, чем следовало.
Хакон подошёл сзади.
— Ансель.
— Двоих нет.
— Знаю.
— Я повёл их туда.
Он помолчал.
Я ждал, что он скажет что-нибудь из тех вещей, которые говорят человеку после боя. Что иначе было нельзя. Что они были воинами. Что мы победили. Что каждый сам выбрал эту дорогу.
Хакон сказал только:
— Да.
Я посмотрел на него.
— Очень умеешь утешать.
— Ты не просил утешать.
— А если попрошу?
— Скажу, что ты сделал всё правильно.
— А я сделал?
Хакон посмотрел туда, где ещё продолжалось преследование.
— Не знаю.
Это был лучший ответ, который он мог дать.
Мы всё-таки пошли за остальными, но поздно и недалеко. Битва уже превращалась в погоню. Египетское войско откатывалось к Аскалону, бросая людей, оружие и имущество. Франки преследовали тех, кого могли догнать. Некоторые ушли далеко вперёд вместе с королём. Другие уже возвращались к лагерю противника.
Там мы окончательно поняли размер победы.
Шатры.
Животные.
Оружие.
Еда.
Сундуки.
Ткани.
Всё то, что армия тащит с собой, когда ожидает провести в походе долгое время, теперь лежало перед людьми, которые утром ещё не знали, переживут ли день.
Начался грабёж.
После победы это слово редко употребляют. Говорят «добыча».
Разница зависит от того, на чьей стороне находился писец.
Я позволил своим взять то, что полагалось по обычаю, но сначала заставил отнести раненых в одно место и найти воду. Хакон хотел спорить, потом посмотрел на меня и не стал. Георгий ходил между людьми молча. На его одежде была кровь.
— Твоя?
Он посмотрел на себя.
— Не знаю.
— Ранен?
— Нет.
— Тогда умойся.
Он ушёл.
Я вдруг вспомнил Матфея.
«Берёг?»
«Как обещал».
«Вижу».
Обещание всё ещё действовало.
Балдуин вернулся после преследования позже. Я увидел его издалека — пыльного, измученного, но живого. Люди приветствовали короля так, как приветствуют человека, который несколько часов назад сделал то, что казалось невозможным. Кто-то говорил о Божьей помощи. Кто-то уже рассказывал, будто ангелы шли рядом с нами. Кто-то уверял, что египтян было двадцать тысяч и каждый франк убил по десятку.
К вечеру их, вероятно, стало бы сорок тысяч.
Я не смеялся.
Потому что сам видел поле.
Я видел, как были разбиты первые отряды.
Видел бегущих.
Видел момент, когда поражение казалось не возможным, а уже случившимся.
И видел Балдуина, который вместо отступления приказал атаковать.
Он поставил на этот удар всё, что у него оставалось.
И оказался прав.
Король заметил меня возле наших людей и подъехал.
— Де Нантес.
— Государь.
Его взгляд прошёл по раненым.
— Сколько?
Я понял вопрос сразу.
— Двое убиты. Семеро ранены. Двое тяжело.
Балдуин кивнул.
— Сколько вышло?
— Тридцать два.
Он снова посмотрел на людей.
— Хороший отряд.
Несколько месяцев назад я бы услышал только похвалу.
Теперь услышал цену.
— Был, государь.
Балдуин посмотрел на меня внимательнее.
— Есть разница между отрядом, который не терял людей, и отрядом, который умеет оставаться отрядом после того, как их потерял.
Я ничего не ответил.
Король тронул коня.
— Собирай своих. Завтра возвращаемся в Рамлу.
Он отъехал.
Хакон подошёл ко мне.
— Он прав.
— Сегодня все почему-то правы.
— Победителям свойственно.
Я посмотрел на короля.
Балдуин разговаривал с другими рыцарями. Вокруг смеялись. Люди вытаскивали добычу из египетских шатров. Где-то уже делили лошадей. Раненые стонали совсем рядом, но после победы человек удивительно быстро учится не слышать стона, если он не принадлежит его товарищу.
Мне был двадцать один год.
В тот вечер я смотрел на Балдуина и думал, что именно так, наверное, выглядит великий король.
Ему противостояло войско во много раз сильнее нашего. Его первые отряды были разбиты. Люди бежали. Всё разумное, чему меня когда-либо учили о войне, требовало спасать остатки армии.
Балдуин атаковал.
И победил.
Мне потребовалось восемь месяцев, чтобы понять, насколько опасным может оказаться такой урок.
На следующее утро я снова пересчитал своих.
Тридцать.
На этот раз число сошлось с первого раза.
