«Молодому человеку легко понять, когда его хотят убить. Для этого существуют мечи, копья, луки и множество других вполне честных приспособлений. Гораздо труднее понять, когда от него чего-то хотят. Особенно если человек, который чего-то хочет, улыбается, наливает тебе хорошее вино и называет другом. Этому искусству я учился значительно дольше, чем владеть мечом».
Из «Записок Анселя де Нантеса»
Другие части цикла
I. Яффа
Море мы увидели задолго до Яффы. Сначала над дорогой появился ветер — влажный, прохладный, совсем не похожий на тот сухой воздух, который неделями таскал по улицам Рамлы пыль и забивал ею одежду, волосы, бороду и даже страницы Мартиновых записей. Потом на горизонте возникла тонкая синяя полоса, которую я сперва принял за облака. Она росла по мере того, как дорога спускалась к побережью, пока наконец не заняла половину мира. Я видел Средиземное море и прежде, но в тот день почему-то смотрел на него иначе. Возможно, виноват был Гуго. После нескольких месяцев службы рядом с ним я приобрёл неприятную привычку рассматривать всё, что встречалось на пути, с точки зрения того, сколько людей это может прокормить, сколько телег пропустить и сколько неприятностей доставить королю. Поэтому вместо того, чтобы любоваться морем, я почти сразу начал считать корабли.
— Девять, — сказал я.
Гуго де Сент-Омер ехал рядом и даже не повернул головы.
— Одиннадцать.
Я снова посмотрел на море. Два небольших судна действительно стояли значительно дальше остальных и почти сливались с горизонтом.
— Ты знал, что они там.
— Нет.
— Тогда как?
— Ты сказал девять.
— И?
— Значит, их наверняка больше.
Хакон, ехавший немного позади нас, хмыкнул. Георгий улыбнулся, а я решил больше ничего не считать вслух. Нас было немного: сам Гуго, я, Хакон, Георгий и несколько людей из наших отрядов. Пьетро и Марко я оставил в Рамле, где работы хватало и без меня, а Этьен получил на время моего отсутствия полномочия, которыми был явно недоволен, что я считал хорошим признаком. Человек, слишком радующийся оставленной ему власти, всегда вызывал у меня подозрение. Ехали мы не по делу, что само по себе казалось странным. За последние месяцы я успел привыкнуть, что дорога обязательно заканчивается сломанной мельницей, спором из-за воды, исчезнувшим зерном, плохими стенами или человеком, который утверждает, что не обязан исполнять королевский приказ. На этот раз в Яффе нас ожидало вино.
Королева устраивала приём в честь победы при Рамле. Так было написано в приглашении, которое доставили мне двумя днями раньше. Сама по себе эта новость меня не особенно удивила. Победу праздновали уже несколько недель, и, если бы каждый кубок, поднятый за здоровье Балдуина после нашего возвращения, превратился в одного нового рыцаря, к зиме мы могли бы без труда взять Каир. Удивило другое. Приглашение было адресовано мне.
Не Гуго де Сент-Омеру и его людям. Не королевскому представителю в Рамле. Не кому-то из людей короля, оказавшихся поблизости.
Господину Анселю де Нантесу.
Я прочитал эти слова несколько раз, потом велел Мартину прочитать их ещё раз, на случай если внезапно разучился понимать латынь. Мартин подтвердил, что королева действительно приглашает меня, и при этом ухитрился сделать такое лицо, будто всегда знал, что именно этим всё закончится. На следующее утро приехал Гуго. У него оказалось собственное приглашение.
До самой дороги я не придавал этому большого значения. Теперь же, когда вдали уже были видны стены Яффы, вопрос начал беспокоить меня сильнее.
— Почему два?
Гуго повернулся.
— Что?
— Приглашения.
— Потому что нас двое.
— Я еду с тобой.
— Вижу.
— Мог бы приехать как твой человек.
— Мог бы.
— Но она пригласила меня отдельно.
— Да.
Я подождал.
Гуго молчал.
— Ты собираешься заставить меня вытягивать из тебя каждое слово?
— Пока получается.
— Почему королева пригласила меня отдельно?
— Потому что хотела пригласить тебя отдельно.
— Спасибо.
— Не за что.
Я уже достаточно хорошо его знал, чтобы понимать: если Гуго начинает отвечать подобным образом, значит, ответ у него есть и он почему-то хочет, чтобы я дошёл до него сам. Обычно это заканчивалось тем, что я раздражался, говорил что-нибудь неправильное, а он с довольным видом объяснял, почему я неправ. На этот раз я решил не доставлять ему удовольствия.
Мы проехали ещё с полмили.
— Она хочет чего-то от меня.
Гуго наконец посмотрел на меня.
— Возможно.
— Чего?
— Вот теперь снова торопишься.
— Гуго.
— Ансель, если бы я знал, чего хочет королева, мне не пришлось бы ехать в Яффу.
— Ты хочешь сказать, что не знаешь?
— Именно.
Это мне не понравилось гораздо больше предыдущих ответов. Сент-Омер редко признавался, что чего-то не знает, а если признавался, значит, действительно не знал. Я ещё раз вспомнил приглашение. Оно было составлено безупречно: несколько вежливых строк, поздравление с победой, упоминание службы королю, пожелание видеть меня среди гостей. Ничего такого, что можно было бы истолковать как просьбу, приказ или предложение. Именно поэтому теперь оно казалось мне подозрительным.
— Я ей зачем-то понадобился.
— Не обязательно.
— Тогда зачем приглашать?
— Чтобы посмотреть на тебя.
— Она меня видела.
— Видеть человека и знать, кто он, — разные вещи.
— И кто я?
— Вот это, думаю, она и хочет выяснить.
Я рассмеялся, но Гуго не поддержал меня. Некоторое время он смотрел вперёд, туда, где дорога уже начинала заполняться людьми, направлявшимися к городу. Потом заговорил снова, и теперь в его голосе исчезла привычная насмешка.
— Ты всё ещё думаешь о себе как о человеке Роберта.
— Иногда.
— Потом ты был человеком Готфрида, хотя никогда ему не служил. Потом одним из тех молодых рыцарей, которые остались после похода. Теперь у тебя земля, люди, жена, сын и поручение короля. Ты командовал своим отрядом при Рамле. До этого в Иерусалиме несколько человек почему-то решили тебя послушать именно тогда, когда никого другого слушать не хотели. Балдуин знает твоё имя. Я приезжаю к тебе, а не ты каждый раз ездишь ко мне. Всё это замечают.
— Кто?
— Люди, которые умеют замечать.
— И королева одна из них?
Гуго усмехнулся.
— Королевы редко долго остаются королевами, если ничего не замечают.
Я задумался. В моём представлении Арда всё ещё оставалась прежде всего женой Балдуина — армянской княжной, на которой он женился ещё в Эдессе и которая совсем недавно приехала в новое королевство вслед за мужем. Я видел её несколько раз, но никогда не разговаривал дольше нескольких обязательных фраз. Она была частью королевского двора примерно так же, как королевское знамя, патриарх или люди, стоявшие возле дверей во время аудиенции: важной, заметной, но находившейся далеко от моего собственного мира. Мысль о том, что она могла специально интересоваться мной, казалась почти нелепой.
— Но я никто.
— Нет.
Я посмотрел на Гуго.
— Это должно было прозвучать утешительно?
— Это должно было прозвучать точно. Никто не присылает отдельное приглашение человеку, который действительно никто. Но и большим человеком ты пока не стал.
— Спасибо ещё раз.
— Поэтому ты удобен.
— Для чего?
— Для всего.
Он увидел выражение моего лица и наконец рассмеялся.
— Не смотри так. Это хорошее положение. Ты достаточно мал, чтобы никого не пугать, и достаточно заметен, чтобы тебя запоминали. У тебя ещё нет силы, ради которой с тобой пришлось бы договариваться, но уже есть возможность однажды её получить. Умные люди предпочитают знакомиться с такими заранее.
— А глупые?
— Приходят потом и предлагают дружбу.
— Значит, мне следует радоваться?
— Тебе следует есть, пить, улыбаться и не обещать ничего, чего не собираешься выполнять.
— Я умею есть и пить.
— Поэтому я за тебя спокоен.
— А улыбаться?
— Потренируемся у ворот.
Хакон снова хмыкнул. Я обернулся.
— Тебе весело?
— Очень.
— Ты тоже едешь.
— До ворот.
— Почему?
— Потому что меня не приглашали.
Он произнёс это с таким удовлетворением, что мне впервые пришло в голову: старый негодяй с самого начала прекрасно понимал, куда мы направляемся, и всё это время наслаждался моим положением. Я хотел сказать ему что-нибудь неприятное, но в этот момент дорога поднялась на небольшой холм, и перед нами наконец открылась Яффа.
Она не была похожа ни на Иерусалим, ни на Рамлу. Иерусалим стоял на высоте, тяжёлый, каменный, замкнутый в своих стенах, словно весь мир должен был сам прийти к нему. Рамла лежала среди дорог и жила тем, что через неё постоянно кто-то проходил. Яффа же казалась обращённой не к земле, а к морю. Стены охватывали город неровным каменным поясом, дома теснились друг к другу на склоне, а за ними лежала гавань — не такая, какую я когда-то видел в Константинополе, где море само становилось продолжением великого города, а небольшая, шумная и неудобная, заставлявшая крупные суда держаться дальше от берега. Между ними и сушей сновали лодки. Одни тащили людей, другие бочки, третьи мешки и тюки, четвёртые, казалось, всё сразу. На воде перекликались моряки, на берегу отвечали грузчики, и над всем этим стоял такой шум, что даже Хакон некоторое время молчал.
Чем ближе мы подъезжали, тем сильнее становился запах моря, а вместе с ним запах рыбы, дыма, мокрого дерева, смолы, навоза, вина, пряностей и человеческого пота. Возле дороги появились склады и навесы, затем постоялые дворы. Нам навстречу тянулись телеги, нагруженные бочками и мешками; мимо прошла группа паломников, судя по одежде только недавно сошедших с корабля и всё ещё смотревших вокруг с тем выражением, которое я хорошо помнил по первым дням нашего похода: они наконец достигли Святой земли и пока ещё не успели обнаружить, что здесь тоже торгуются, воруют, ругаются и требуют плату за ночлег. Чуть дальше армянский купец о чём-то кричал человеку в итальянской одежде, каждый на своём языке и, похоже, прекрасно понимая друг друга. Сирийские носильщики разгружали лодку, франкский сержант пытался освободить дорогу, два осла решили, что именно середина ворот является лучшим местом для выяснения отношений, а какой-то мальчишка уже предлагал нам купить финики по цене, за которую в Рамле можно было приобрести половину дерева.
Яффа жила.
После Рамлы это ощущалось почти физически. Там всё ещё слишком многое напоминало о близости войны. Здесь море каждый день приносило новых людей и новые товары. Через этот маленький неудобный порт королевство дышало. Отсюда в Иерусалим шли паломники, оружие, вино, деньги и новости из стран, которые многие из нас уже начали называть просто Западом. Сюда же стекалось зерно из внутренних областей, товары из Сирии и всё то, что можно было продать людям, прибывшим поклониться Гробу Господню. Я поймал себя на том, что снова смотрю не на корабли, а на склады возле гавани, на дорогу от ворот, на число телег и на людей, проверявших грузы.
— Что? — спросил Гуго.
— Ничего.
— Ты опять считаешь.
— Нет.
— Врёшь.
— Думаю.
— Ещё хуже.
Я указал на гавань.
— Если потерять Яффу, Иерусалим почти отрежут от моря.
— Почти.
— Поэтому египтяне после Рамлы пошли бы сюда.
— Поэтому.
— А мы держим всё это вот этими стенами?
Гуго посмотрел туда же.
— Теперь понимаешь, почему Балдуин так хочет другие порты.
Ещё несколько месяцев назад я бы ответил, что понимаю. Теперь я знал достаточно, чтобы промолчать. Каждый новый порт означал новые стены, новый гарнизон, новых людей, новые склады и ещё одну дорогу, которую требовалось охранять. Но без этих портов королевство оставалось привязанным к одному месту, которое можно было задушить одним удачным ударом. Мы снова делали себя сильнее и слабее одновременно. Видимо, королевская служба действительно состояла главным образом из таких вещей.
У ворот пришлось ждать. Поток людей был настолько плотным, что даже присутствие Гуго не заставило его расступиться мгновенно. Стража узнала Сент-Омера, потом узнала королевский знак у одного из наших людей, и только после этого перед нами начали освобождать дорогу. Внутри стало ещё теснее. Улицы были узкими, дома местами почти сходились над головой, а людей оказалось столько, что последние несколько сотен шагов мы ехали медленнее пешеходов. Георгий вертел головой, рассматривая лавки. Хакон ругался каждый раз, когда кто-нибудь подходил слишком близко к его коню. Я же неожиданно понял, что почти не слышу французской речи. Она была вокруг, но растворялась среди армянской, арабской, греческой, итальянской и ещё нескольких языков, которых я не узнавал. В Рамле смешение людей стало для меня обычным. Здесь оно было другим: Рамла собирала окрестную землю, Яффа собирала море.
Резиденция королевы находилась в верхней части города, подальше от гавани и её запахов, хотя от шума моря невозможно было избавиться даже там. Чем выше мы поднимались, тем просторнее становились дома и тем чаще возле дверей появлялись вооружённые люди. Наконец один из людей Гуго указал на большой каменный дом с внутренним двором, возле которого уже стояли лошади и толпились слуги. Судя по числу гербов, дорогих плащей и вооружённых сопровождающих, половина людей, имевших в Яффе хоть какое-нибудь значение, решила сегодня доказать королеве свою преданность.
Я остановил коня.
— Это всё гости?
Гуго посмотрел на двор.
— Часть.
— Сколько здесь будет людей?
— Не знаю.
— Ты опять пользуешься этим ответом.
— Он очень удобный.
Хакон подъехал ближе и некоторое время разглядывал дом.
— Хорошее место.
— Ты про дом?
— Про логово.
Я посмотрел на него.
— Какое ещё логово?
— Львиное.
— Короля здесь нет.
Хакон повернул голову ко мне. На его лице появилось то выражение, которое обычно означало, что сейчас он скажет нечто, по его мнению, чрезвычайно мудрое.
— Лев опасен.
— Спасибо, Хакон.
— Но львица опаснее стократ.
Гуго усмехнулся.
— Почему? — спросил я.
— Потому что лев сначала решает, хочет ли он тебя съесть.
— А львица?
Хакон посмотрел на двери, возле которых уже ждали люди королевы.
— Она сначала решает, зачем ты ей нужен.
Я рассмеялся. Тогда мне это действительно показалось смешным.
Мы спешились. Хакон с совершенно довольным видом передал поводья одному из наших людей. Георгий должен был остаться вместе с ним; приглашение распространялось только на меня. Я поправил пояс, проверил, насколько прилично лежит плащ, и вдруг обнаружил, что перед дверями этого дома волнуюсь сильнее, чем утром перед многими боями.
Гуго заметил.
Разумеется, заметил.
— Не бойся.
— Я не боюсь.
— Хорошо.
— Я просто не люблю места, где не понимаю правил.
Сент-Омер посмотрел на меня и улыбнулся.
— Тогда сегодня будет полезный вечер.
У дверей нас уже ждал распорядитель. Он поклонился Гуго, назвал его имя, затем повернулся ко мне.
— Господин Ансель де Нантес?
Я почему-то ещё раз посмотрел на Сент-Омера.
Он ничего не сказал.
— Да.
Распорядитель поклонился и отступил в сторону.
— Её величество ожидает вас.
Только переступая порог, я впервые подумал, что Хакон, возможно, вовсе не шутил.
II. Львица
«Есть власть, которую дают корона, земля и люди с копьями. А есть другая — та, при которой человек сам не замечает, как начинает говорить тише, слушать внимательнее и вспоминать каждое сказанное слово. В молодости я считал первую власть настоящей. Позднее мне пришлось изменить своё мнение».
Из «Записок Анселя де Нантеса»
Внутренний двор оказался значительно просторнее, чем можно было предположить с улицы. По периметру шла крытая галерея, под которой уже стояли гости, слуги носили кувшины и блюда, а из открытых дверей тянуло жареным мясом, хлебом, пряностями и вином. В центре журчала вода небольшого каменного фонтана — роскошь, которую после нескольких месяцев в Рамле я оценивал совсем иначе, чем прежде. Первой моей мыслью было не то, насколько красиво он сделан, а откуда сюда приходит вода и кто следит за каналом. Я тут же мысленно обругал Сент-Омера. Человек не должен смотреть на фонтан и думать о водоснабжении. Впрочем, долго размышлять об этом мне не дали. Распорядитель громко назвал Гуго де Сент-Омера, потом — отдельно — Анселя де Нантеса, и несколько человек повернули головы. Не все. Но достаточно, чтобы я это заметил.
Вот тогда я впервые понял, зачем королеве понадобились два приглашения. Если бы я вошёл следом за Гуго как один из его людей, никто не стал бы спрашивать, кто я такой. Теперь спросили. Я видел это по лицам. Кто-то сразу отвернулся, узнав имя, кто-то продолжал смотреть, кто-то наклонился к соседу. Я вдруг почувствовал себя лошадью, которую вывели на рынок, и невольно проверил, хорошо ли застёгнут пояс. Гуго тем временем совершенно спокойно принял кубок у слуги и сделал глоток.
— Ты знал.
— Что?
— Что нас объявят отдельно.
— Тебя отдельно пригласили.
— Ты мог предупредить.
— Тогда ты начал бы готовиться.
— Разумеется.
— Вот поэтому и не предупредил.
Я посмотрел на него.
— Ты иногда бываешь отвратительным человеком.
— Иногда?
Он пошёл дальше, оставив меня решать, была ли последняя реплика шуткой. Я последовал за ним. Знакомых лиц оказалось больше, чем я ожидал. Некоторые я помнил ещё по походу, других видел при дворе Балдуина, нескольких встречал после Рамлы. Были здесь рыцари из Яффы и Иерусалима, люди королевского двора, духовные лица, несколько богатых горожан, которых невозможно было спутать с простыми торговцами хотя бы потому, что одеты они были дороже половины присутствовавших рыцарей. Среди франков мелькали армянские лица. Их было достаточно много, чтобы это бросалось в глаза. Я заметил нескольких женщин в одежде, непривычной для наших дам, пожилого человека с богато вышитым поясом, двух молодых армян, говоривших между собой вполголоса, и ещё нескольких людей, которые явно чувствовали себя здесь увереннее, чем при дворе Балдуина в Иерусалиме. Это был первый знак, который я тогда не понял.
Вторым стало то, как были расставлены люди.
При дворе короля всё казалось проще. Там всегда существовал невидимый порядок, который довольно быстро начинал ощущать даже такой человек, как я. Чем ближе к Балдуину стоял человек, тем большее значение он имел в данный момент. Кто-то ожидал приказа, кто-то докладывал, кто-то просил, кто-то спорил. Власть находилась в одной точке, и все остальные так или иначе были обращены к ней. Здесь никакой единственной точки я сначала не увидел. Люди разговаривали небольшими группами, переходили от одной к другой, знакомили друг друга, исчезали и появлялись снова. Несколько раз я замечал, как слуга подходил к одному из гостей и тихо говорил ему что-то, после чего тот словно случайно оказывался рядом с совершенно другим человеком. Один рыцарь, с которым Гуго обменялся несколькими словами, уже через минуту беседовал с армянским купцом. Двух людей, которые начали спорить слишком громко, каким-то образом развели в разные стороны ещё до того, как спор успел стать неприятным. Никто никому не приказывал. Однако всё происходило слишком удачно, чтобы быть случайностью.
— Гуго.
— Мм?
— Кто всем этим занимается?
Он сделал вид, что не понял.
— Чем?
— Людьми.
— Они сами умеют ходить.
— Ты прекрасно понял.
Он оглядел двор.
— А ты быстро заметил.
— Что?
— Ничего.
Я уже открыл рот, но в этот момент разговоры начали стихать. Не сразу. Никто не крикнул, никто не ударил посохом о пол, не потребовал внимания. Просто люди один за другим поворачивались к дальней галерее, и через несколько мгновений весь двор словно изменил направление. Я посмотрел туда же.
Королева Арда вошла без той пышности, которую я ожидал. За ней шли две женщины и несколько людей её дома, но впереди не было ни герольда, ни стражи, расчищавшей дорогу. Она была моложе, чем почему-то сохранилось в моей памяти, и совсем не походила на тех королев, которых изображали в монастырских книгах. Не было ни тяжёлой короны, ни неподвижного величия святой на иконе. Тёмные волосы были убраны под лёгкое покрывало, одежда отличалась от франкской — не настолько, чтобы казаться чужой, но достаточно, чтобы среди окружающих женщин её невозможно было не заметить. На шее лежало золото, на пальцах блестели кольца. Она была красива, хотя не это заставило людей расступаться перед ней. Красивых женщин я видел и раньше. Арда двигалась так, словно заранее знала, кто стоит в каждом месте двора и что скажет ему, когда подойдёт.
Первого человека она приветствовала по имени и спросила о ране его брата. Второму напомнила о жене, которая не смогла приехать из Иерусалима. С пожилым армянином обменялась несколькими фразами на его языке, после чего тот рассмеялся. Молодому рыцарю сказала что-то, отчего он сначала покраснел, а потом расплылся в улыбке. Возле одного из священников задержалась дольше, чем возле остальных, затем подозвала к нему человека, стоявшего на другом конце галереи, и оставила их разговаривать. Она не спешила. Никому не уделяла слишком много времени, но и никто после разговора с ней не выглядел так, будто от него просто отделались.
Я наблюдал за ней достаточно долго, чтобы Гуго это заметил.
— Ну?
— Что?
— Ты так внимательно смотришь, что мне стало интересно.
— Она всех знает.
— Она королева.
— Она здесь недавно.
Гуго посмотрел на меня поверх кубка.
— Вот теперь начинаешь понимать.
Я снова посмотрел на Арду. В Эдессе, насколько мне было известно, её положение было совсем иным. Там она была не просто женой Балдуина. Она происходила из этой земли, за ней стояли родня, люди, связи, старые договорённости, те самые невидимые нити, которые существуют задолго до того, как человек входит в комнату. В Иерусалиме ничего этого не было. Здесь почти все значимые люди принадлежали прежде всего королю. Они пришли с Балдуином, служили Балдуину, получали землю от Балдуина или надеялись получить её в будущем. Даже сама корона была его победой. Арда приехала в страну, где её называли королевой, но почти всё, что делало её королевой, принадлежало её мужу.
И, похоже, это её совершенно не устраивало.
Я не могу сказать, что понял это тогда именно такими словами. В двадцать один год я вообще значительно хуже понимал людей, чем мне казалось. Но ощущение возникло сразу. Этот двор не был развлечением скучающей жены короля. Арда строила что-то своё. Не против Балдуина — по крайней мере, я не увидел ничего подобного. Наоборот, почти каждый разговор так или иначе возвращался к победе короля, к его армии, к благодарности Господу за спасение королевства. На стене висело королевское знамя. За здоровье Балдуина уже поднимали кубки. Но именно Арда решала, кто сегодня будет стоять рядом с кем. Именно к ней приходили люди. Именно она запоминала их имена. И именно её слуги незаметно соединяли между собой тех, кто ещё вчера мог даже не знать друг друга.
Я почувствовал лёгкое движение рядом. Гуго поставил пустой кубок на поднос проходившего слуги.
— Идёт к нам.
— Кто?
Он даже не ответил.
Я повернулся.
Арда действительно шла к нам.
Сент-Омер поклонился первым. Я последовал его примеру, стараясь не сделать это ни слишком поспешно, ни недостаточно почтительно. Королева остановилась перед Гуго, и на несколько мгновений мне показалось, что всё моё беспокойство было глупостью: разумеется, она подошла к нему. Сент-Омер был одним из старых людей королевства, человеком Готфрида, затем Балдуина, сеньором, которого знали все. Я стоял рядом исключительно потому, что приехал вместе с ним.
— Господин де Сент-Омер.
— Ваше величество.
— Я рада, что вы всё-таки покинули свои дороги, колодцы и шпионов ради моего стола.
Гуго улыбнулся.
— У меня нет шпионов, ваше величество.
— Разумеется.
— Только очень разговорчивые знакомые.
— Тогда мне спокойнее.
Она произнесла это с совершенно серьёзным лицом. Гуго тоже сохранил серьёзность. Я понял, что между ними идёт какой-то разговор, правила которого мне неизвестны, и решил молчать. Это оказалось правильным решением, потому что в следующую секунду Арда повернулась ко мне.
— Господин де Нантес.
Вот тогда я понял, что она действительно подошла к нам обоим.
— Ваше величество.
— Наконец мы можем поговорить дольше, чем требуется для поклона.
Я не нашёл ничего умнее, чем ответить:
— Для меня большая честь.
— Надеюсь, к концу вечера вы не измените своего мнения.
Гуго кашлянул. Я был почти уверен, что он скрывает смех.
— Мне говорили, вы недавно вернулись в Рамлу.
— После битвы, ваше величество.
— И остались там.
— Это мой приказ.
— Я знаю.
Ответ последовал слишком быстро. Арда взяла кубок с подноса слуги, но пить не стала.
— Мне также говорили, что город вам нравится.
— Кто вам это сказал?
Вопрос вырвался раньше, чем я успел подумать. Гуго едва заметно повернул голову. Я приготовился исправляться, но Арда неожиданно рассмеялась.
— Никто. Теперь я знаю, что не нравится.
— Я не это хотел сказать.
— Знаю. Именно поэтому спросила.
Она отпила вина.
— Как ваши стены?
Я посмотрел на неё, не сразу поняв вопрос.
— В Рамле.
— Лучше, чем были.
— Ворота?
— Одни уже привели в порядок. Вторые ещё требуют работы.
— Запасы?
Теперь я окончательно перестал понимать происходящее.
— На несколько недель есть. Если придётся принимать людей из окрестных деревень, меньше.
— Колодцы?
Я бросил быстрый взгляд на Гуго. Тот рассматривал что-то на другом конце двора с таким видом, будто наш разговор его совершенно не касается.
— Работают.
— Южная дорога?
— Мы следим за ней.
— Хорошо.
Арда кивнула, словно получила именно те ответы, которые ожидала.
— Гуго говорил, что вы любите считать.
— Гуго много говорит.
— Неправда, — заметил Сент-Омер. — Я тщательно выбираю, кому говорить.
— Вот поэтому я и слушаю.
Она снова посмотрела на меня.
— Тридцать два человека при Рамле?
Я почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось.
— Да.
— Тридцать вернулись.
На этот раз я не ответил сразу.
— Да, ваше величество.
Улыбка на её лице стала слабее.
— Мне жаль тех двоих.
Это прозвучало без придворной сладости, и я неожиданно поверил, что ей действительно жаль. Возможно, поэтому ответил проще, чем собирался.
— Мне тоже.
Несколько мгновений мы молчали. Потом она сменила тему так легко, будто заранее знала, сколько именно времени следует оставить между этими словами и следующими.
— А Бейт-Ралиф?
Вот теперь я насторожился по-настоящему.
— Что с ним?
— Ничего, надеюсь. Ваш дом.
— Всё хорошо.
— Восемь деревень?
Я посмотрел на неё.
— Да.
— Говорят, люди туда возвращаются.
— Возвращаются.
— Даже те, кто ушёл после войны?
— Некоторые.
— Целыми семьями?
— Иногда целыми общинами.
Арда кивнула. В её взгляде появилось выражение, которое я уже видел у Гуго, когда тот впервые приехал в Бейт-Ралиф и начал задавать вопросы о мельнице, воде и числе людей. Только Гуго тогда не скрывал, что изучает увиденное. Арда делала это значительно изящнее.
— Почему?
— Что почему?
— Почему они возвращаются к вам?
— Это их земля.
— Земля многих людей осталась там, откуда они ушли. Они не все возвращаются.
Я задумался.
— У них есть дома. Поля. Вода. Мы не трогаем их старост без причины. Первое время они почти не платят налогов. Если возникает спор о земле, стараемся выяснить, кому она принадлежала раньше.
— «Стараемся»?
— Иногда трое людей помнят четыре разных границы.
Она улыбнулась.
— Вот теперь я вам верю.
— В чём?
— В том, что вы действительно управляете деревнями.
Гуго опять сделал вид, что ему чрезвычайно интересна архитектура галереи.
Арда помолчала.
— Мне рассказывали ещё одну историю о вас.
— Боюсь спрашивать какую.
— Иерусалим. Перед коронацией.
Я почувствовал, как Гуго снова становится внимательным, хотя внешне в нём ничего не изменилось.
— Там много чего происходило.
— Именно поэтому мне интересно то, что произошло с вами.
— Я ничего особенного не сделал.
— Эту фразу я слышу удивительно часто от людей, которые сделали что-то особенное.
— Я просто разговаривал с несколькими людьми.
— С несколькими очень сердитыми людьми.
— Они не хотели драки.
— Некоторые хотели.
— Некоторые.
— Но драки не случилось.
— Не только из-за меня.
— Разумеется.
Она произнесла это так спокойно, что я не сразу понял: спорить дальше бессмысленно. Арда не пыталась приписать мне заслугу. Её интересовало другое.
— Почему они вас послушали?
— Не знаю.
— Гуго?
Сент-Омер наконец перестал разглядывать стены.
— Я тоже не знаю, ваше величество.
Я повернулся к нему.
— Ты же сам мне объяснял.
— Я говорил, что произошло. Это не одно и то же.
Арда улыбнулась.
— Значит, у нас есть загадка.
— Боюсь, не слишком интересная.
— Не решайте за меня, что мне интересно, господин де Нантес.
Сказано это было всё тем же мягким голосом. Но я вдруг очень ясно почувствовал границу, до которой позволялось шутить. Передо мной снова была не молодая женщина с кубком вина, а королева.
— Простите, ваше величество.
— Не за что. Просто запомните.
И почти сразу улыбнулась снова.
Вот это я запомнил.
Много лет спустя мне приходилось разговаривать с людьми, которые пытались внушать страх криком, угрозами, вооружённой стражей или долгим перечислением своих титулов. Арде ничего подобного не требовалось. Она могла поставить человека на место пятью словами и через мгновение сделать так, чтобы он был почти благодарен ей за урок.
— Ваша жена сейчас в Бейт-Ралифе?
Я уже не удивился.
— Да.
— Лейла?
Всё-таки удивился.
Наверное, это отразилось на лице, потому что Арда слегка подняла бровь.
— Я правильно произнесла?
— Да, ваше величество.
— И ваш сын с ней?
— Да.
— Жоффруа.
Я посмотрел на неё чуть дольше, чем следовало.
Она рассмеялась.
— Господин де Нантес, не смотрите на меня так.
— Как?
— Будто я пробралась ночью в ваш дом и пересчитала детей.
Гуго кашлянул.
На этот раз я совершенно точно знал, что он смеётся.
— Простите.
— У королев бывают способы узнавать имена детей.
— Начинаю понимать.
— Нет, — сказала Арда. — Пока ещё нет.
Она произнесла это почти весело, но почему-то именно эти слова заставили меня вспомнить Хакона перед дверями.
Львица сначала решает, зачем ты ей нужен.
Я посмотрел на Арду внимательнее. Она была молода, находилась далеко от земли, где выросла, среди людей, почти все связи которых вели не к ней, а к её мужу. В Эдессе имя её семьи само открывало двери. Здесь двери приходилось открывать самой. И она делала это. Одну за другой. Запоминала людей. Их жён. Их детей. Их земли. Их обиды. Их победы. Возможно, даже их мельницы и колодцы.
Впервые мне стало неуютно не потому, что я увидел угрозу.
Наоборот.
Я начинал понимать, насколько разумно было бы иметь такую женщину своим другом.
И именно поэтому стало неуютно.
— Вы должны когда-нибудь привезти жену в Яффу, — сказала Арда.
— Думаю, ей понравится море.
— Я говорила не о море.
Я не успел спросить, о чём именно. К нам подошёл пожилой армянин, которого я видел раньше, и Арда сразу повернулась к нему. Но прежде чем уйти, она снова посмотрела на меня.
— Надеюсь, вы останетесь к трапезе, господин де Нантес.
— Разумеется, ваше величество.
— Хорошо. Там будет несколько людей, с которыми вам стоит познакомиться.
Это прозвучало совершенно невинно.
Она ушла.
Я проводил её взглядом, потом повернулся к Гуго.
— Ты знал?
— Что именно?
— Всё это.
— Боюсь, тебе придётся выражаться точнее.
— Она знает имя моего сына.
— Очень красивое имя.
— Гуго.
— Что?
— Она знает про Бейт-Ралиф. Про деревни. Про людей, которые возвращаются. Про Рамлу. Про то, сколько человек я вывел и сколько вернул. Про Иерусалим.
— Да.
— Почему?
Сент-Омер посмотрел вслед Арде. Вокруг неё уже снова собирались люди. Она слушала старого армянина, одновременно жестом подозвала слугу и через мгновение каким-то образом включила в разговор ещё одного гостя.
— Потому что она королева.
— Это не ответ.
— Это единственный ответ, который тебе сегодня нужен.
— Хакон был прав.
Гуго усмехнулся.
— Не говори ему.
— Почему?
— Придётся слушать об этом лет десять.
Слуги начали приглашать гостей к столам. Шум во дворе изменился, люди пришли в движение, распадаясь на новые группы. Я ещё раз посмотрел на Арду. Она встретилась со мной взглядом через весь двор и едва заметно улыбнулась.
Мне вдруг очень захотелось обратно в Рамлу.
Там, по крайней мере, если человек хотел от тебя мельницу, он обычно так и говорил.
III. За одним столом
«За долгую жизнь я усвоил простое правило: если после тяжёлого разговора тебе предлагают сесть, поесть и выпить вина, не спеши считать испытание законченным. Иногда оно только начинается. Впрочем, от вина отказываться всё равно не следует».
Из «Записок Анселя де Нантеса»
Трапезу устроили в большом зале, выходившем дверями во внутренний двор. Столы стояли не так, как на пирах, которые я помнил по Нормандии или по первым годам похода, когда расположение человека можно было определить почти с той же точностью, что его титул: господин выше, вассалы ниже, самые важные ближе к нему, остальные настолько далеко, насколько позволяли их происхождение и удача. Здесь порядок тоже существовал, но понять его оказалось значительно труднее. Королева сидела во главе главного стола, рядом разместились духовные лица, несколько знатных дам и людей, которых я знал по двору Балдуина, однако остальные места словно намеренно перемешивали гостей. Франкские рыцари оказывались рядом с армянами, человек из Иерусалима — с богатым жителем Яффы, старый крестоносец — с кем-то, прибывшим в Святую землю совсем недавно. Я уже собирался спросить Гуго, где нам следует сесть, когда один из слуг подошёл и без малейшего сомнения указал Сент-Омеру место у главного стола, а мне — за другим, чуть дальше.
Я посмотрел на Гуго.
Он улыбнулся.
— Даже не думай.
— О чём?
— Идти за мной.
— Я ничего не сказал.
— У тебя лицо сказало.
— И что мне делать?
— Сесть.
— Там?
— Именно там.
— Почему?
— Ансель.
— Что?
— Когда королева сама решает, куда тебя посадить, лучшее, что можно сделать, — сесть туда.
Он ушёл прежде, чем я успел спросить что-нибудь ещё. В тот вечер Сент-Омер вообще проявлял удивительную способность исчезать именно тогда, когда становился нужен. Я пробрался к указанному месту и обнаружил, что один из моих соседей — пожилой рыцарь с красным лицом и тяжёлыми усами — уже разговаривает с человеком напротив так громко, словно между ними находилось не два локтя стола, а поле боя. Второй сосед сидел ко мне спиной и в этот момент пытался объяснить слуге, что вино в его кубке совершенно непригодно для употребления.
— Если это из Яффы, — говорил он, — город надо вернуть египтянам.
Слуга, судя по лицу, слышал подобные рассуждения не впервые.
— Господин, вино привезли из Триполи.
— Тогда надо вернуть Триполи.
Я невольно рассмеялся.
Мужчина повернулся ко мне. Ему было заметно больше тридцати, хотя насколько именно, я тогда определить не мог. Крепкий, широкоплечий, с лицом человека, который значительно чаще бывал под солнцем и дождём, чем под крышей дворца. Одет он был хорошо, но без той нарочитой роскоши, которую некоторые рыцари начинали позволять себе после получения земель. На поясе висел меч, хотя оружие при трапезе здесь носили далеко не все. Несколько мгновений он смотрел на меня, потом протянул кувшин.
— Попробуй.
Я налил немного вина и сделал глоток.
Оно было вполне приличным.
Я посмотрел на него.
— Ужасное.
— Вот. Наконец честный человек.
Он поднял кубок.
— За возвращение Триполи.
Я поднял свой.
— Египтянам?
— Кому угодно, лишь бы забрали вино.
Мы выпили.
— Евстахий, — сказал он.
Я решил, что ослышался.
— Что?
— Обычно после совместного оскорбления вина люди знакомятся. Евстахий.
Он протянул руку.
Я посмотрел сначала на неё, потом на него.
Имя мне было известно.
— Гранье?
Теперь настала его очередь рассмеяться.
— Плохо дело. Значит, обо мне уже рассказывают.
— Хорошее тоже.
— Тогда рассказывают неправду.
Я пожал руку.
— Ансель де Нантес.
Улыбка исчезла не совсем, но изменилась.
— А.
Вот это короткое «а» мне не понравилось.
— Что?
— Ничего.
— Ты меня знаешь?
— Теперь знаю.
— До этого.
— Слышал.
— От кого?
— От людей.
— Каких?
Евстахий посмотрел на меня с явным удовольствием.
— Ты всегда так разговариваешь?
— Как?
— Как будто допрашиваешь человека, который украл твою лошадь.
Я хотел возразить, но вовремя вспомнил последние месяцы.
— Наверное.
— Сент-Омер?
— Что Сент-Омер?
— Это он тебя испортил?
— Думаю, да.
— Тогда держись от него подальше. Ещё год — и начнёшь спрашивать у людей, сколько зерна они съели за зиму.
— Уже спрашиваю.
Евстахий несколько мгновений смотрел на меня, потом громко рассмеялся.
— Господи. Всё хуже, чем я думал.
На столе появились первые блюда, и некоторое время разговор стал невозможен. После недель в Рамле, где моя трапеза чаще всего состояла из хлеба, сыра, овощей и того мяса, которое удавалось приготовить между двумя посетителями с жалобами, стол Арды казался почти неприлично богатым. Были рыба, птица, баранина с пряностями, несколько видов хлеба, оливки, финики, сыр, блюда, названий которых я не знал, и соусы, в которых чувствовались вкусы, привезённые явно не из Франции. Евстахий ел с аппетитом человека, совершенно не обеспокоенного тем, что его видят окружающие, и это мне сразу понравилось. Мы какое-то время обсуждали еду, потом лошадей, затем дорогу между Яффой и Рамлой, причём я опять поймал себя на том, что начал рассказывать о колодцах, и замолчал на середине фразы.
— Что? — спросил Евстахий.
— Ничего.
— Ты рассказывал про колодец.
— Это скучно.
— Мне интересно.
— Почему?
— Потому что я иногда пью воду.
Я посмотрел на него, пытаясь понять, издевается ли он.
— Продолжай, — сказал Евстахий. — Там что-то с колодцем.
И я продолжил.
Так я впервые обнаружил качество Евстахия, которое позднее ценил в нём едва ли не больше остальных. Он умел разговаривать с человеком о том, что интересно этому человеку, не заставляя его чувствовать себя глупцом. Если речь заходила о конях — он говорил о конях. Если о войне — о войне. Если о цене зерна — мог говорить о зерне. Он не пытался каждую историю превратить в возможность показать собственную важность и не считал, что сеньор унижает себя, обсуждая сломанный колодец. Возможно, именно поэтому к концу первого кубка мне казалось, что я знаю его несколько дней, а к концу второго — несколько месяцев.
Потом он спросил:
— Тридцать два?
Я перестал жевать.
— Что?
— У тебя было тридцать два конных при Рамле?
Сегодня это число явно собиралось преследовать меня повсюду.
— Да.
— Все твои?
— Мои и люди, которых дал Гуго.
— Но командовал ты.
— Да.
— Сколько вернул?
Теперь я понял, что Арда была не единственной, кто слушал рассказы о битве.
— Тридцать.
Евстахий перестал улыбаться.
— Убитыми?
— Двое. Семеро раненых. Двое тяжело.
Он кивнул.
— Имена?
Вопрос застал меня врасплох.
— Что?
— Тех двоих.
— Робер из Манта и Симон. Его все называли Симоном Пикардийцем.
Евстахий взял кубок.
— За Робера из Манта и Симона Пикардийца.
Я поднял свой.
Мы выпили.
Он не сказал, что это небольшие потери. Не сказал, что мне повезло. Не сказал, что на войне люди умирают. За последние недели я слышал все эти слова много раз, и каждое из них было правдой. Именно поэтому они раздражали.
Евстахий просто положил кусок хлеба в рот и спросил:
— Хорошо держались?
— Да.
— Тогда за них стоило выпить.
После этого он некоторое время не говорил о Рамле. Я был ему благодарен.
Разговоры вокруг становились громче по мере того, как пустели кувшины. Где-то спорили о цене лошадей, дальше от нас человек с сильным итальянским акцентом доказывал, что без его соотечественников франки никогда не научатся брать приморские города, а какой-то рыцарь отвечал, что без франков итальянцам некому будет эти города брать. Судя по тому, что оба смеялись, спор продолжался уже не первый кубок. Музыканты начали играть в дальнем конце зала. Слуги меняли блюда. Арда оставалась за главным столом, но почти не сидела на месте: к ней подходили, она кого-то подзывала сама, несколько раз пересаживала людей, один раз отправила слугу с запиской человеку буквально через три стола от неё. Я поймал себя на том, что слежу за этим.
— Не смотри слишком долго, — сказал Евстахий.
Я повернулся.
— Почему?
— Заметит.
— Уже заметила.
— Тогда поздно.
Он продолжил есть.
— Ты давно её знаешь?
— Королеву?
— Да.
— Не настолько, чтобы отвечать на этот вопрос при её слугах.
Я посмотрел на ближайшего слугу.
Евстахий рассмеялся.
— Шучу.
— Это был плохой вечер, чтобы так шутить.
— Почему?
— Я уже не понимаю, кто шутит.
— Тогда пей.
Он налил мне ещё вина.
— Помогает?
— Нет. Но перестаёт беспокоить.
Мы выпили.
Через некоторое время разговор снова вернулся к Рамле, теперь уже неизбежно. Евстахий хотел знать не о том, сколько врагов я видел и скольких убил, а о том мгновении, когда первые наши отряды начали ломаться. Я рассказал, насколько мог: пыль, бегущие люди, исчезающие знамёна, ощущение, что всё происходит слишком быстро, чтобы успеть понять. Рассказал о Хаконе, который заставил меня смотреть не туда, где было страшнее всего, а на собственных людей. О том, как Балдуин двинул резерв. О коротком промежутке между решением и ударом, когда никто ещё не знал, будет это победой или последней атакой короля Иерусалима.
Евстахий долго молчал.
— Безумец, — сказал он наконец.
Я не сразу понял.
— Король?
— Кто ещё?
Я оглянулся в сторону главного стола.
— Тише.
— Его здесь нет.
— Здесь его жена.
— Думаешь, она не знает?
— Что её муж безумец?
— Что её муж иногда делает вещи, которые разумный человек делать не должен.
Я вспомнил слова Гуго после битвы.
— Он победил.
— Именно.
Евстахий отломил хлеб.
— Вот что хуже всего.
Я посмотрел на него внимательнее.
— Почему?
— Потому что теперь попробуй объясни ему, что так делать нельзя.
Я рассмеялся.
— Гуго говорит почти то же самое.
— Значит, Сент-Омер не совсем бесполезен.
— Передам.
— Не надо.
— Почему?
— Мне ещё могут понадобиться его люди.
В этих словах не было ни осуждения Балдуина, ни страха перед ним. Скорее та странная смесь уважения, восхищения и раздражения, которую я уже начинал замечать у людей, давно знавших короля. Балдуин мог заставить их идти туда, куда они сами идти не хотели, а потом сделать так, что именно это оказывалось правильным решением. Опасность заключалась в том, что после нескольких таких случаев становилось трудно вспомнить: даже правильный человек способен однажды ошибиться.
— Ты бы атаковал? — спросил я.
Евстахий подумал.
— Там?
— Да.
— Не знаю.
— Удобный ответ.
— Единственный честный. Сейчас я знаю, что атака победила. Поэтому всё, что скажу, будет ложью. Если отвечу «да», сделаю себя храбрее, чем был. Если «нет» — умнее. Надо было стоять там.
Мне понравился этот ответ.
— Хакон сказал почти то же самое, когда я спросил, правильно ли сделал.
— Кто Хакон?
Я показал большим пальцем куда-то в сторону двора.
— Человек, который сейчас, скорее всего, пьёт лучшее вино, чем мы.
— Тогда мне уже нравится Хакон.
— Он варяг.
Евстахий перестал жевать.
— Настоящий?
— Он очень обидится, если спросишь.
— Из императорской стражи?
— Был.
— И теперь служит тебе?
— Он утверждает, что никому не служит.
— А делает?
Я задумался.
— Обычно то, что считает нужным.
— Значит, точно варяг.
К третьему кубку я окончательно перестал чувствовать себя человеком, которого привели на осмотр. Евстахий рассказал историю о лошади, купленной одним его знакомым за совершенно безумные деньги и оказавшейся настолько злой, что через неделю её пытались продать обратно прежнему хозяину. Я ответил историей о коне Роберта Куртгёза, который однажды укусил епископа. Евстахий потребовал имя епископа. Я отказался. Он заявил, что без имени история ничего не стоит. Я сказал, что имя добавит ей слишком большую цену. Через несколько минут к нашему разговору присоединился рыцарь напротив, затем тот самый пожилой человек с усами, потом кто-то принёс новый кувшин, и я неожиданно обнаружил, что уже сам рассказываю историю о том, как под Антиохией мы однажды пытались сварить ремень и половина отряда всерьёз спорила, считать ли получившуюся воду супом.
Люди смеялись.
Я тоже.
А потом произошло нечто ещё более странное.
Меня начали спрашивать.
Не Евстахий — остальные.
О Рамле. О дороге. О том, действительно ли на юге видели новые египетские разъезды. О том, сколько времени занимает путь от Яффы до Иерусалима с тяжёлой телегой. Один человек спросил о возвращающихся сирийцах. Другой — правда ли, что я на время отменил часть сборов в своих деревнях. Третий хотел знать, действительно ли старост оставили на местах. Я отвечал сначала коротко, потом подробнее, один раз поспорил, второй раз не согласился, третий раз неожиданно поймал себя на том, что объясняю человеку вдвое старше меня, почему отбирать у деревни последнего вола ради немедленного сбора налога — плохая мысль.
Он выслушал.
И не рассмеялся.
Это было почти страшнее разговора с Ардой.
Я поискал глазами Гуго. Он сидел далеко от меня и разговаривал с каким-то священником. На мгновение наши взгляды встретились.
Сент-Омер улыбнулся.
Я сразу понял, что происходит что-то плохое.
Арда тоже смотрела в нашу сторону.
Всего секунду.
Потом отвернулась.
Я налил себе ещё вина.
— Что случилось? — спросил Евстахий.
— Ничего.
— Ты выглядишь так, будто увидел врага.
— Хуже.
— Кого?
— Гуго довольного.
Евстахий посмотрел на Сент-Омера.
— Да. Плохой признак.
— Вот и я думаю.
— Пей.
К концу трапезы я устал так, словно весь день провёл в седле. Не физически. Ноги не болели, руки не дрожали, кольчуги на мне вообще не было. Но голова гудела от имён, лиц, вопросов и разговоров. Я пытался помнить, кому что сказал, кто с кем сидел, кто спрашивал о Рамле, кто интересовался Бейт-Ралифом, почему один человек трижды упомянул земли своего кузена и зачем другой так настойчиво хотел знать, когда я снова поеду в Иерусалим. Несколько раз мне казалось, что я начинаю понимать происходящее, после чего кто-нибудь говорил совершенно безобидную фразу, и всё становилось непонятно снова.
Евстахий, напротив, выглядел так, будто мог продолжать до утра.
Когда гости начали расходиться, он поднялся вместе со мной.
— Де Нантес.
— Гранье.
— Когда будешь в Яффе, найди меня.
— Зачем?
— Выпьем.
— Это всё?
— А тебе обязательно нужен приказ?
Я улыбнулся.
— Видимо, уже привык.
— Отвыкай.
Он протянул руку.
Я пожал её.
— И привези варяга.
— Зачем?
— Хочу узнать, какое вино пьёт человек, который утверждает, что никому не служит.
— Хорошее.
— Тогда тем более.
Он ушёл, остановившись по дороге поговорить ещё с двумя людьми. Я смотрел ему вслед и думал, что за весь вечер это было, пожалуй, единственное знакомство, после которого мне не хотелось немедленно выяснить, зачем оно понадобилось.
Ошибался ли я в этом — другой вопрос.
На улице было прохладно. С моря тянул ветер, и после душного зала он показался мне почти благословением. Хакон сидел возле стены вместе с Георгием и двумя нашими людьми. Перед ним стоял кувшин.
Я посмотрел на кувшин.
— Откуда?
— Купил.
— На мои деньги?
— На наши.
— У нас нет общих денег.
— Теперь есть.
Георгий отвернулся, скрывая улыбку.
— Как логово? — спросил Хакон.
— Замолчи.
Он удовлетворённо кивнул.
— Значит, хорошо.
Я уже собирался идти к лошадям, когда из дверей появился Гуго. Он выглядел отвратительно свежим. Будто последние несколько часов не разговаривал с десятками людей, а спокойно спал.
— Ну?
Я посмотрел на него.
— Что «ну»?
— Как тебе вечер?
— Я предпочёл бы ещё одну Рамлу.
Хакон расхохотался.
Гуго покачал головой.
— Не говори глупостей.
— Я серьёзно.
— При Рамле тебя могли убить.
— Именно. Там я хотя бы понимал, чего от меня хотят.
— Убить.
— Вот. Всё просто.
Гуго рассмеялся.
Мы пошли к лошадям. Я уже надеялся, что разговор закончен, когда он вдруг сказал:
— А ты неплохо держался.
— Где?
— Там.
— Я почти весь вечер боялся сказать что-нибудь не то.
— Поэтому и не сказал.
— Я наговорил столько, что уже половины не помню.
— Остальные тоже.
— Тогда зачем всё это?
Гуго остановился.
— Ты действительно не понял?
— Чего?
Он некоторое время смотрел на меня с тем выражением, которое я уже научился ненавидеть.
— Ансель, тебя сегодня посадили за стол с людьми, большинство из которых несколько месяцев назад не знали, что ты существуешь. Через три часа они спрашивали твоё мнение.
— Потому что я был при Рамле.
— Сначала — да.
— А потом?
— Потом потому, что ты отвечал.
— Что мне оставалось делать?
— Именно.
Я не понял.
Гуго пошёл дальше.
— Ты умеешь слушать человека так, будто тебе действительно интересно, что он говорит.
— Иногда мне действительно интересно.
— Это ещё хуже.
— Почему?
— Потому что люди замечают.
— И?
— И начинают говорить.
— Это твоя работа.
— Теперь начинаешь понимать.
Я остановился.
Гуго сделал ещё несколько шагов, заметил, что меня нет рядом, и обернулся.
— Нет.
— Что?
— Даже не думай.
— О чём?
— Я знаю это лицо.
— Какое?
— То самое. Ты опять что-то придумал.
Сент-Омер улыбнулся.
— А ты прямо как рыба в воде.
— Гуго.
— Что?
— Нет.
— Я ещё ничего не предложил.
— Поэтому отказываюсь заранее.
Хакон снова засмеялся.
— Буду чаще брать тебя на такие мероприятия, — сказал Гуго.
Я посмотрел на него.
Потом на Хакона.
Потом на дом за нашей спиной, где ещё горели десятки светильников, играла музыка и королева Арда продолжала разговаривать с людьми, которых сегодня решила запомнить.
— Я тебя ненавижу.
— Привыкнешь.
— К тебе?
— К приёмам.
— К тебе я уже привык.
Мы наконец дошли до лошадей.
Так закончился вечер, устроенный в честь нашей победы при Рамле.
До этого момента я считал эту победу безусловной.
