Часть I. Рождество
Другие части цикла
На Рождество мы выехали из Иерусалима еще до рассвета.
Лейла была недовольна. Не самой поездкой — отказаться от нее она не позволила бы ни мне, ни Хакону, ни, вероятно, самому патриарху, — а тем, что последние два дня мы оба по очереди спрашивали, уверена ли она, что хочет ехать верхом. После третьего вопроса она объявила, что если кто-нибудь еще раз поинтересуется ее самочувствием, то в Вифлеем он отправится пешком. Я счел угрозу достаточно серьезной и больше не спрашивал. Хакон продержался до следующего утра.
— Только не начинай, — предупредила Лейла, едва увидев его.
— Я хотел пожелать доброго утра.
— Тогда желай.
— Доброе утро.
— Спасибо.
Хакон посмотрел на меня.
— Она всегда такая?
— Последнее время.
— Я всё слышу.
— Вот видишь.
На этом мы решили, что рождественское утро началось достаточно мирно.
Город еще спал, но возле ворот уже было людно. Собственно, спал ли в ту ночь Иерусалим вообще, я не уверен. Казалось, половина его жителей решила отправиться в Вифлеем, а вторая половина пришла посмотреть, как уезжает первая. Между лошадьми протискивались паломники, слуги ругались с погонщиками, клирики пытались собрать своих людей, кто-то уже пел, кто-то искал потерявшегося товарища, а несколько торговцев каким-то чудом успели понять, что большая процессия означает множество голодных людей, и торговали хлебом еще до восхода солнца.
Впереди постепенно собирались люди Балдуина. Я видел знакомые лица, знамена, оруженосцев, рыцарей. Чуть поодаль держались люди патриарха. Теперь они уже не смотрели друг на друга так, как несколько недель назад во дворе канцелярии Дагоберта. Спор закончился. По крайней мере, на сегодняшний день.
Я ехал не среди первых.
И место свое знал прекрасно.
Где-то впереди находились люди, владевшие землями больше моего надела, командовавшие сотнями воинов и носившие имена, известные еще до того, как папа Урбан призвал нас идти на Восток. Я был всего лишь одним из рыцарей, оставшихся в Святой земле после похода. Правда, теперь у этого рыцаря было собственное маленькое конруа, оруженосец, жена и герб, который Георгий с таким удовольствием выставлял напоказ, словно придумал его сам.
Мой щит он привязал к седлу так, чтобы вяз был прекрасно виден.
Я заметил это еще во дворе.
— Зачем?
Георгий даже удивился.
— Что?
— Ты прекрасно понимаешь.
— Щит?
— Вяз.
Он посмотрел на Хакона.
Тот пожал плечами.
— Я ничего не говорил.
— Конечно.
— Правда.
— Тогда почему он висит именно так?
Хакон подъехал ближе и осмотрел щит.
— Хорошо висит.
— Я не спрашивал, хорошо ли он висит.
— А что не нравится?
— Ничего.
— Тогда пусть висит.
Лейла улыбнулась.
— Оставь их.
— Вы все сговорились.
— Да.
Это прозвучало настолько спокойно, что я решил больше не спрашивать.
Герб у меня появился совсем недавно, и я всё еще не привык к нему. Зеленый вяз на синем поле. Небо и дерево, которое растет там, где, казалось бы, расти не должно. Лейла сказала, что это про меня. Хакон заявил, что дерево слишком красивое, чтобы быть похожим на меня, но знак одобрил. Сам я поначалу считал всё это ненужной роскошью. Пока мне не объяснили, что если уж я собираюсь ездить среди других рыцарей, то людям желательно понимать, кого именно они видят.
Теперь понимали.
Несколько человек по дороге приветствовали меня по имени. Один торговец, которого я знал по Иерусалиму, помахал рукой. Молодой рыцарь из людей Балдуина крикнул что-то насчет моего вяза. Я не расслышал, что именно, но Хакон ответил ему, и оба засмеялись.
Я сделал вид, что не заметил.
Наверное, к этому тоже следовало привыкнуть.
Когда ворота остались позади, стало немного свободнее. Процессия растянулась по дороге. В темноте двигались огни, слышались голоса, скрип повозок и стук копыт. Над холмами начинало сереть небо, и постепенно из темноты выступала земля, ради которой за последние годы погибло столько людей.
Мне было двадцать лет.
Почему-то именно в то утро эта мысль показалась особенно странной.
Я вспомнил монастырь.
Не весь — только один зимний рассвет, когда мне было лет двенадцать или тринадцать. Холодный камень под ногами, сонные братья, свет ламп и мое отчаянное желание вернуться в постель. Тогда мне казалось, что весь мир устроен примерно так же, как стены вокруг меня: есть монастырь, есть деревня, есть Нормандия, а где-то невероятно далеко существуют Рим, Константинополь и Иерусалим.
Теперь Константинополь остался позади.
В Иерусалиме я жил.
А в Вифлеем ехал смотреть, как коронуют короля.
— О чем думаешь?
Лейла подъехала ближе.
— О монастыре.
— Сегодня?
— Сам удивился.
— Почему?
Я пожал плечами.
— Наверное, потому что там мне рассказывали о Вифлееме.
Она некоторое время ехала молча.
— Думал когда-нибудь, что увидишь его?
— Нет.
— А Иерусалим?
— Нет.
— Константинополь?
Я посмотрел на нее.
— Ты собираешься перечислить весь мой путь?
— Может быть.
— Тогда Антиохию пропусти.
Она улыбнулась.
— Хорошо.
Антиохию я и без нее помнил.
Иногда память вообще ведет себя странно. Можно забыть лицо человека, с которым прожил рядом несколько месяцев, но помнить запах дыма двадцатилетней давности. Можно не вспомнить, что ел вчера, но до конца жизни видеть перед собой какой-нибудь совершенно бессмысленный кусок стены.
У меня таких стен было слишком много.
Никея.
Дорилей.
Антиохия.
Иерусалим.
Они возникали перед глазами не целиком, а короткими обрывками. Грязь под ногами. Стрела, торчащая из щита. Рука Клавье на моем плече. Горящая осадная башня. Веревочная лестница в темноте. Лица людей, которых больше не было.
Я обернулся.
Позади ехали Пьетро и Марко. Дальше — люди Хакона. Георгий о чем-то говорил с одним из молодых сирийцев, недавно попавших в наш десяток. Сам Хакон держался немного в стороне и, судя по выражению лица, уже успел найти что-то неправильное в организации всей процессии.
Когда-то нас было гораздо больше.
И гораздо меньше.
Странная мысль.
К походу присоединились десятки тысяч людей. К Иерусалиму дошла лишь часть. После его взятия большинство начало возвращаться домой. Теперь по дороге в Вифлеем ехали те, кто решил остаться, и те, кто прибыл уже после победы.
Это были уже не совсем крестоносцы.
Пока еще никто не знал, кем именно мы стали.
Я оглянулся вперед.
Где-то там ехал Балдуин.
Человек, которого я впервые увидел в Италии, когда сам еще таскал за Робертом его щит и старался не попадаться старшим рыцарям под ноги. Тогда Балдуин был для меня всего лишь одним из великих людей похода — братом Готфрида Бульонского, человеком настолько далеким от моей собственной жизни, что я едва ли ожидал когда-нибудь говорить с ним лично.
Теперь он ехал получать корону.
Хакон словно услышал мои мысли.
Он подъехал с другой стороны.
— Странно.
— Что?
— Балдуин.
— Что с ним?
— Помнишь Италию?
Я посмотрел на него.
— Ты тогда был в Константинополе.
— Я вообще о другом.
— Тогда почему спрашиваешь, помню ли я Италию?
— Ты рассказывал.
— Что именно?
— Что видел его там.
Я кивнул.
Хакон посмотрел вперед.
— Тогда он был братом Готфрида.
— Был.
— Потом стал графом Эдессы.
— Был.
— Теперь будет королем.
— Будет.
Хакон некоторое время думал.
— Быстро.
Я рассмеялся.
— Вот весь твой вывод?
— А что еще сказать?
— Не знаю. Что-нибудь о превратностях судьбы.
— Зачем?
— Действительно.
Он помолчал.
— А ты тогда был оруженосцем.
Я посмотрел на него.
— Спасибо, что напомнил.
— Теперь у тебя дерево.
— Хакон.
— Хорошее дерево.
Лейла рассмеялась.
— Я вас обоих сейчас оставлю.
— Не можешь, — сказал Хакон. — Мы твоя охрана.
— Это угроза?
— Обязанность.
— Иногда не вижу разницы.
Разговор оборвался сам собой.
Впереди показался Вифлеем.
Люди вокруг сразу стали тише. Кто-то перекрестился. Несколько паломников начали петь. Клирики подхватили, и постепенно песнопение поплыло вдоль всей дороги.
Я не пел.
Смотрел.
Наверное, именно тогда до меня наконец дошло, насколько странным оказался конец нашего похода.
Мы вышли из Европы, чтобы освободить Гроб Господень.
Так говорили все.
На площадях.
В церквях.
В лагерях.
Перед сражениями.
После сражений.
Иерусалим.
Это слово было ответом на все вопросы.
Почему мы терпим голод?
Иерусалим.
Почему идем дальше?
Иерусалим.
Почему люди продают землю, оставляют дома и пересекают половину известного мира?
Иерусалим.
Но никто почти не спрашивал, что произойдет, если мы действительно его возьмем.
Мы взяли.
И оказалось, что победа ничего не заканчивает.
Нужно было кормить людей. Держать дороги. Охранять города. Искать деньги. Заселять землю. Договариваться с теми, кто вчера был врагом. Воевать с теми, кто врагом оставался. Решать, кому принадлежит власть. Решать даже, может ли город, ради которого всё началось, иметь короля.
Почти полтора года после взятия Иерусалима нам понадобилось, чтобы ответить хотя бы на последний вопрос.
Теперь ответ находился впереди.
У входа в Вифлеем процессия снова замедлилась. На улицах стояли люди. С крыш смотрели женщины и дети. Колокола уже звонили. Священники встречали прибывающих, слуги пытались развести лошадей, рыцари искали своих людей, а над всем этим поднималась базилика, в которую мы должны были войти.
Хакон посмотрел на толпу.
— Теперь точно потеряемся.
— У тебя же есть дерево.
Он повернулся ко мне.
Потом рассмеялся.
Я спешился и помог Лейле. Она хотела возмутиться, но на этот раз промолчала. Георгий уже оказался рядом и принял поводья.
Впереди начали двигаться люди Балдуина.
Я увидел Дагоберта.
Патриарх шел навстречу будущему королю в полном облачении.
На мгновение мне вспомнился совсем другой Дагоберт — человек, сидевший напротив меня в Иерусалиме и спокойно объяснявший, почему этого дня никогда не должно быть.
Теперь он сам вел Балдуина в базилику.
Лейла встала рядом.
— Пойдем?
Я посмотрел на открытые двери.
За ними исчезали рыцари, клирики и люди, с которыми мы прошли последние месяцы.
Где-то внутри уже начиналась служба.
Я кивнул.
— Пойдем.
И мы вошли вслед за будущим королем Иерусалима.
Часть II. Корона
«Мы отправлялись на Восток, чтобы взять Иерусалим. Это было понятно даже самому последнему оруженосцу. Гораздо труднее оказалось ответить на вопрос, который почти никто из нас не задавал: что делать с Иерусалимом после того, как мы его возьмём?»
Из «Записок Анселя де Нантеса»
Внутри базилики оказалось темнее, чем снаружи. После утреннего света глаза не сразу привыкли к полумраку: сперва я различал только огни ламп и свечей, затем из темноты начали проступать колонны, лица, светлые одежды духовенства. Под сводами стоял запах ладана, воска и множества людей, собравшихся в одном месте, а голоса певчих отражались от камня так, что временами невозможно было понять, откуда именно они звучат. Нас провели дальше и указали место среди рыцарей — разумеется, не впереди. Гуго находился значительно ближе к Балдуину, рядом с ним стояли люди, владевшие землями и командовавшие войском куда большим, чем всё мое маленькое конруа. Мы оказались там, где нам и полагалось: достаточно близко, чтобы видеть происходящее, и достаточно далеко, чтобы никто не спутал нас с великими людьми королевства. Лейла осталась рядом со мной, Хакон встал немного позади, Георгий — за моим правым плечом. Остальным пришлось ждать снаружи. Я оглянулся на Хакона и обнаружил, что тот стоит с совершенно серьезным лицом.
— Что? — прошептал он.
— Ничего.
— Тогда не смотри.
— Просто непривычно видеть, как ты молчишь в церкви.
— Я умею.
— Первый раз замечаю.
Лейла, не поворачивая головы, тихо произнесла:
— Оба замолчите.
На этот раз мы послушались.
Впереди появился Балдуин. Я видел его уже много раз: в дорожной одежде, в кольчуге, за столом, во дворе, в кабинете Дагоберта. Видел раздраженным, уставшим, смеющимся. Несколько недель назад стоял в одной комнате, пока он спорил с патриархом о том, должен ли вообще существовать король Иерусалима. Теперь всё выглядело иначе. Наверное, изменился не сам Балдуин — изменились люди вокруг него. Еще недавно перед ними был граф Эдесский, брат Готфрида, один из предводителей похода и претендент на власть. Теперь каждый человек в базилике знал, зачем мы приехали в Вифлеем и кем Балдуин выйдет отсюда. Это меняло даже то, как на него смотрели. В Италии, когда я впервые увидел его, он был для меня прежде всего братом Готфрида. Потом стал графом Эдессы. Теперь через несколько часов само имя Готфрида уже не понадобится, чтобы объяснить, кто такой Балдуин.
И всё же я смотрел больше не на него, а на Дагоберта. Патриарх стоял перед алтарем в полном облачении и казался еще массивнее, чем обычно. Свет ложился на ткань, блестел на вышивке и металле, вокруг двигались клирики, кто-то подавал необходимые для службы вещи, кто-то произносил слова, которых с нашего места я уже не разбирал. Но лицо Дагоберта я видел хорошо. На нем не было ни злости, ни унижения. Это почему-то удивило меня, хотя не должно было. Он сам согласился на этот день, сам назвал Вифлеем, сам должен был совершить коронацию, и всё же какая-то часть меня ожидала увидеть человека, которого заставили отказаться от собственной мечты. Вместо него передо мной стоял патриарх Иерусалима. Если ему и было больно, он оставил это за дверями базилики. Здесь он не собирался показывать ни Балдуину, ни его сторонникам, ни нам, что совершает что-то против собственной воли.
Служба продолжалась, и впоследствии я уже не смог бы восстановить ее по порядку. Какие молитвы читали сначала, какие после, кто и когда подходил к алтарю — любой клирик рассказал бы об этом значительно лучше меня. Я запомнил другое: как постепенно стихали разговоры, как один за другим вставали люди, как голос Дагоберта разносился под сводами и как Балдуин преклонил колени. В какой-то момент я подумал о Готфриде. Его не было всего несколько месяцев. Еще летом мы стояли у его могилы в Иерусалиме, а город был полон людей, споривших, что делать после его смерти, кто имеет право продолжить его дело и было ли вообще у Готфрида то, что можно наследовать. Готфрид отказался от короны. Его брат приехал за ней. Я не знал, что подумал бы об этом сам Готфрид, и, наверное, никто в базилике не знал. Впервые мне показалось, что это уже не имело значения. Живым всё равно приходилось решать за мертвых.
Хакон чуть наклонился ко мне:
— Ансель.
— Что?
Он ничего не ответил, только показал глазами вперед.
В храме становилось всё тише. Даже люди у входа перестали двигаться. Дагоберт приблизился к Балдуину, произнося слова, часть которых терялась прежде, чем доходила до нас, а затем наступила пауза, и я увидел корону. Наверное, я ожидал чего-то большего. После всех разговоров о ней, после месяцев споров, после того, сколько людей были готовы поссориться из-за права одного человека носить ее, сама корона показалась почти маленькой. Просто металл. Просто вещь. Она ничего не весила по сравнению с тем, что люди успели на нее возложить.
Дагоберт поднял корону обеими руками, и я невольно задержал дыхание. В тот момент словно исчезли даже люди вокруг. Остались патриарх, Балдуин и корона между ними. Несколько недель назад эти двое стояли друг напротив друга и спорили, должен ли вообще существовать король Иерусалима. Теперь человек, который этого не хотел, собственными руками создавал его. Дагоберт опустил корону на голову Балдуина. Я слышал его голос, хотя не разобрал каждое слово. Имя услышал. Балдуин. А затем титул. Король Иерусалима.
По храму словно прошла волна. Кто-то впереди преклонил колено, за ним следующий, потом еще. Я опустился вместе со всеми. Рядом звякнула кольчуга Хакона, Георгий преклонил колено почти одновременно со мной, Лейла склонила голову. Еще утром Балдуин ехал в Вифлеем человеком, который намеревался стать королем. Теперь он им был. Я почему-то ждал, что почувствую в этот момент нечто особенное: будто мир изменился, одна эпоха закончилась и началась другая, а государство родилось прямо у нас на глазах. Ничего подобного не произошло. Наверное, потому, что королевство уже существовало. Оно возникало постепенно — когда после взятия Иерусалима кто-то решил не возвращаться домой, когда оставили гарнизоны, начали делить землю, охранять дороги, собирать людей на войну и подчиняться приказам уже не потому, что все еще продолжался поход. Корона не создала королевство. Она только дала имя тому, что успело появиться раньше.
Когда нам позволили подняться, я продолжал смотреть вперед. Балдуин стоял перед алтарем, и теперь на его голове была корона. Потом я посмотрел по сторонам — и неожиданно поймал себя совсем на другой мысли. Для одного храма людей вокруг было очень много. Для королевства — катастрофически мало. Большая часть тех, кто брал Иерусалим, уже уехала. Другие собирались уехать. Новые крестоносцы будут приходить из Европы, кто-то проведет здесь месяц, кто-то год, кто-то возьмет в руки оружие и поможет нам в очередной войне, но большинство однажды снова увидит море и отправится домой. А мы останемся. Гуго. Люди Балдуина. Рыцари Танкреда. Мелкие землевладельцы вроде меня. Те, кто получил здесь землю, женился, обзавелся хозяйством или просто решил, что обратной дороги для него больше нет. Именно эти люди, стоявшие сегодня в базилике, и должны были защищать королевство, когда очередное войско паломников разойдется по кораблям.
За нашими спинами было море. Перед нами — Египет, Дамаск, Алеппо, Мосул и земли турок. Сейчас наши враги были разобщены, ослаблены собственными распрями и еще не оправились от того, что произошло за последние годы. Египтяне были разбиты под Аскалоном, турецкие правители воевали друг с другом, каждый сосед больше опасался другого соседа, чем нескольких тысяч франков, внезапно появившихся на побережье. Именно поэтому мы вообще могли стоять здесь. Но я не верил, что так будет всегда. Рано или поздно они придут в себя. Через пять лет, десять или двадцать — я не знал. Но трудно было ожидать, что окружающий нас мир просто смирится с тем, что люди, пришедшие из-за моря, отняли у него Иерусалим. Мне снова вспомнились слова Балдуина на встрече с Дагобертом: первое условие — чтобы государство существовало. Сегодня оно существовало. Сколько ему предстояло существовать, не знал никто.
Лейла коснулась моей руки.
— Ты опять думаешь.
— Откуда ты знаешь?
— У тебя лицо такое.
— Какое?
Она некоторое время разглядывала меня.
— Будто тебе дали счет, который не сходится.
Хакон услышал и немедленно вмешался:
— Он всегда так выглядит.
— Спасибо.
— Пожалуйста.
Лейла улыбнулась и снова посмотрела вперед.
— Красиво.
— Да.
— Я не о короне.
Я проследил за ее взглядом. Она смотрела на людей вокруг: франков, нормандцев, лотарингцев, итальянцев, местных христиан, паломников, духовенство — на всех, кого каким-то образом собрал под одной крышей этот день.
— Странно, — сказала она. — Еще недавно ничего этого не было.
— Не было.
Хакон тоже огляделся.
— Земля была.
— Была, — согласилась Лейла.
— Города были.
— Были.
— Люди были.
— Были.
Он пожал плечами:
— Значит, почти всё было.
Я посмотрел на него.
— Не хватало только нас?
— Вот.
— Никогда не говори этого Дагоберту.
— Почему?
— Просто поверь.
Впереди уже начиналось другое действо. К новому королю один за другим подходили люди. Когда настала очередь Гуго, я особенно внимательно смотрел, как он преклонил колено перед Балдуином. Король сказал ему что-то, чего я не услышал, Гуго поднялся, и на мгновение наши взгляды встретились. Он едва заметно кивнул. Я ответил. Несколько месяцев назад именно Гуго объяснял мне, что влияние великих людей складывается из поддержки множества тех, чьи имена никогда не попадут в хроники. Теперь я впервые увидел это целиком. Не существовало одного дня, когда весь Иерусалим вдруг решил выбрать Балдуина. Его выбирали постепенно: крупные рыцари и мелкие землевладельцы, люди, которым требовался порядок, торговцы, которым нужны были безопасные дороги, те, кому надоели бесконечные споры, и те, кто просто боялся остаться без общей власти. В конце концов его признал даже Дагоберт. И где-то среди всех этих решений находилось мое собственное — маленькое, почти ничего не значившее само по себе, но всё-таки мое.
Когда церемония закончилась и мы наконец вышли наружу, солнце уже стояло высоко. Вифлеем встретил нас таким шумом, словно весь город ждал только открытия дверей базилики. Звонили колокола, люди кричали, где-то играли музыканты, лошади нервничали в толпе, а слово «король» переходило от одного человека к другому быстрее любого гонца. Король Балдуин. Король Иерусалима. Первый король Иерусалима. Лейла остановилась на ступенях, глубоко вдохнула и посмотрела на меня.
— Ну?
— Что?
— Теперь можно домой?
Я рассмеялся.
— Завтра.
За спиной немедленно раздался тяжелый вздох Хакона.
— Я это уже слышал.
— На этот раз правда.
— Конечно.
— Хакон.
— Молчу.
— Ты никогда не молчишь.
— Тогда зачем просишь?
Лейла рассмеялась, а я уже собирался ответить, когда увидел человека, пробиравшегося к нам через толпу. Одного из клириков Дагоберта я узнал еще до того, как он подошел. Он остановился передо мной и поклонился.
— Сир Ансель.
— Да?
— Его Блаженство просит вас задержаться.
Я медленно повернул голову к Хакону. Тот расплылся в улыбке.
— Ни слова.
— Я молчу.
Клирик терпеливо ждал. Хакон продержался несколько мгновений.
— Завтра?
Лейла рассмеялась первой.
— Ненавижу вас обоих.
— Мы знаем, — ответил Хакон.
Я посмотрел на двери базилики. Где-то там находился человек, который только что собственными руками возложил корону на голову короля, появления которого не хотел. И мне почему-то сразу стало ясно, о чем он собирается спросить. Я передал Хакону перчатки, сказал Лейле, что постараюсь не задерживаться, и пошел вслед за клириком.
Позади продолжали звонить колокола. В Вифлееме праздновали появление первого короля Иерусалима.
А мой спор с Дагобертом Пизанским еще не закончился.
Часть III. О высоком и низком
«В молодости мне казалось, что самые опасные споры ведут люди, которые ненавидят друг друга. Позднее я понял, что гораздо труднее спорить с человеком, которого уважаешь. Враг ошибается по определению. Умный человек напротив тебя иногда оказывается прав — просто его правда не отвечает на твой вопрос.»
Из «Записок Анселя де Нантеса»
Клирик провел меня не туда, где проходила коронация. Мы миновали несколько помещений, наполненных людьми, слугами и духовенством, затем поднялись по узкой лестнице и оказались в небольшой комнате, которую, судя по всему, приготовили для патриарха на время пребывания в Вифлееме. Здесь было значительно тише. Шум праздника проникал сквозь стены глухим гулом, иногда его перекрывал звон колоколов. Дагоберт уже успел снять часть торжественного облачения. Когда я вошел, он сидел возле небольшого стола, на котором стояли кувшин, две чаши и лежало несколько свитков. Увидев меня, патриарх указал на свободное место напротив. Я поклонился и сел. Несколько мгновений он ничего не говорил, просто рассматривал меня с тем выражением, которое я хорошо запомнил после нашей первой встречи. Тогда мне казалось, что Дагоберт пытается понять, что я за человек. Теперь, кажется, он уже понял.
— Значит, вы всё-таки выбрали его.
Я не стал спрашивать, кого именно.
— Да, Ваше Блаженство.
— Давно?
Я задумался.
— Не знаю.
— Не знаете, когда решили, кого хотите видеть королем?
— Думаю, я решил это раньше, чем признался себе.
Дагоберт слегка улыбнулся.
— Обычно это означает, что человек принял решение сердцем, а потом долго искал для него разумное объяснение.
— Возможно.
— А возможно, вы просто не хотите мне его назвать.
— Нет. Я как раз собирался.
Он налил в чашу вина и протянул ее мне, затем наполнил свою. Я поблагодарил. Некоторое время мы молчали. Странно было сидеть вот так с человеком, который еще несколько часов назад стоял перед всем королевством в облачении патриарха и возлагал корону на голову Балдуина. Сейчас передо мной снова был тот самый Дагоберт, с которым я говорил в Иерусалиме. Умный, внимательный и, как я успел понять, очень опасный собеседник.
— Тогда почему? — спросил он.
Я покрутил чашу в руках.
— Потому что вы говорите о высоком, Ваше Блаженство. А я всё время думаю о низком.
Дагоберт поднял бровь.
— Необычное признание для человека, который несколько лет воспитывался в монастыре.
— Возможно, поэтому я и понимаю разницу.
— И что же в моих словах было слишком высоким для вас?
— Почти ничего.
Теперь удивился уже он.
— Вы поддержали Балдуина потому, что согласны со мной?
— Отчасти.
Дагоберт откинулся назад.
— Продолжайте. Мне становится интересно.
Я собирался с мыслями. За последние месяцы мне много раз приходилось объяснять другим людям, почему я не хочу очередной драки на рынке, почему нельзя прогонять жителей деревень, почему рыцарю иногда приходится терпеть человека, который ему неприятен. Обычно для этого хватало нескольких слов, иногда угрозы, а однажды пришлось взяться за рукоять меча. С Дагобертом так не получалось. Он спрашивал не о том, что следует сделать завтра. Его интересовало, почему это вообще следует делать.
— Сегодня в базилике было много людей, — сказал я.
— Несомненно.
— Но я смотрел на них и думал, как нас мало.
Патриарх ничего не ответил.
— Для одного храма нас много. Для королевства — нет. Люди, которые пришли с нами в поход, уже возвращаются домой. Другие уедут весной. Потом придут новые. Поклонятся Гробу Господню, посетят Вифлеем, кто-нибудь повоюет рядом с нами. Через год большинство снова будет во Франции, Германии или Италии. Они могут позволить себе уехать. Мы — нет.
— Вы тоже можете вернуться в Нормандию.
— Могу. Но тогда кто останется?
Дагоберт сделал глоток.
— Люди останутся.
— Какие?
Он посмотрел на меня.
— Вот именно, Ваше Блаженство. Сегодня они были в храме. Гуго. Рыцари Балдуина. Люди Танкреда. Такие, как я. Те, кто получил здесь землю и решил не возвращаться. Вот наши защитники, когда крестоносцы уедут домой. Нас катастрофически мало.
— Вы забываете местных христиан.
— Нет. Как раз о них я и думаю.
Дагоберт поставил чашу.
— Тогда я не понимаю, к чему вы ведете.
— К тому, что нам придется жить здесь не год и не два. И не только с христианами.
Патриарх замолчал.
Вот оно. То место, до которого мы не дошли в первый раз. Или дошли, но оба предпочли не задерживаться. Тогда Дагоберт говорил о Святом городе, о власти Церкви и о правильном устройстве христианского государства. Я слушал его и действительно находил многое разумным. Но между Иерусалимом, каким видел его патриарх, и землей, которую я успел узнать, оставалось слишком большое расстояние.
— Когда мы пришли сюда, турки были разделены, — продолжил я. — Одни воевали с другими. Египтяне потерпели поражение под Аскалоном. Дамаск смотрит на Алеппо, Алеппо боится соседей, каждый правитель считает другого большей опасностью, чем нас. Поэтому мы еще здесь.
— Вы полагаете, что Господь не имел к нашей победе отношения?
— Я полагаю, что Господь дал нам возможность. Но я не думаю, что Он обещал исправлять каждую нашу глупость.
Дагоберт посмотрел на меня поверх чаши.
— Для бывшего монаха вы рассуждаете довольно дерзко.
— Я был плохим монахом.
— Это я уже понял.
Я улыбнулся.
— Они придут в себя, Ваше Блаженство. Не знаю когда. Через пять лет, десять, двадцать. Может быть, я буду стариком. Может быть, меня уже не будет. Но они придут в себя. И они не забудут нас.
— Кого — нас?
— Франков. Людей, которые пришли из-за моря, разбили их войска и взяли Иерусалим.
Дагоберт медленно кивнул.
— В этом вы, несомненно, правы.
— Они не простят нам эту пощечину.
— Возможно, никогда.
— Тогда зачем нам помогать им?
Теперь он нахмурился.
— Объяснитесь.
— У нас уже достаточно врагов. Если мы решим сделать врагами еще и всех людей, которые живут внутри нашего королевства и молятся иначе, чем мы, то сами ускорим свой конец.
Дагоберт долго молчал. Я видел, что ответ ему не понравился, но он не спешил возражать.
— Вы говорите о мусульманах и иудеях.
— И о них.
— Вы полагаете, что человек, который вчера желал нашего поражения, станет верен нам только потому, что мы будем с ним добры?
— Нет.
— Тогда чего вы хотите?
— Чтобы ему не было причины желать нашего поражения еще сильнее.
Дагоберт усмехнулся.
— Разница тонкая.
— Для человека с мечом — возможно. Для человека с лавкой, полем или стадом — не думаю.
Он поднял глаза.
— Вы хотите купить их верность?
— Если понадобится.
— Верность, купленная серебром, существует лишь до тех пор, пока у вас есть серебро.
— Тогда не серебром.
— Чем?
Я пожал плечами.
— Безопасной дорогой. Справедливым решением спора. Тем, что рыцарь не заберет у человека последнего осла только потому, что может. Тем, что купец будет знать: если он привез товар, его не ограбят у ворот. Иногда — просто тем, что мы оставим человека в покое.
— И этого, по-вашему, достаточно?
— Я не знаю.
Дагоберт удивился.
— Не знаете?
— Нет. Я не знаю, как заставить мусульманина любить франка. Не знаю, можно ли вообще это сделать. Не знаю, как убедить иудея, что человек с крестом на сюрко не отнимет у него дом, если год назад другие люди с такими же крестами убивали его родичей. Я не знаю, как сделать так, чтобы сириец доверял человеку, языка которого не понимает. Но я знаю одно: врагов у нас уже достаточно. Нам незачем создавать новых своими руками.
Дагоберт поднялся и подошел к небольшому окну. Некоторое время он смотрел наружу. Я не видел улицы с моего места, но слышал людей и колокола. Вифлеем продолжал праздновать коронацию. Наконец патриарх заговорил, не оборачиваясь.
— А где в вашем королевстве останется место для истины, сир Ансель?
Я молчал.
— Вы говорите о выгоде, безопасности, торговле, дорогах, земле. О том, как сделать так, чтобы люди не восставали против вас. Всё это разумно. Возможно, даже необходимо. Но если ради мира мы начнем относиться к истине и заблуждению одинаково, зачем тогда мы пришли сюда? Чем Иерусалим будет отличаться от любого другого города? Чем государство, родившееся у Гроба Господня, будет отличаться от государства сарацин?
— Я не прошу вас соглашаться с ними.
Дагоберт повернулся.
— А чего вы просите?
Я ответил не сразу.
— Терпеть.
В комнате стало тихо.
— Заблуждение?
— Людей.
Патриарх смотрел на меня долго.
— Вы понимаете, что для Церкви человек и его заблуждение не всегда можно разделить так легко, как вам хотелось бы?
— Наверное, нет.
— Тогда почему говорите об этом с такой уверенностью?
— Потому что я не прошу вас говорить им, что они правы. Проповедуйте. Спорьте. Обращайте их, если сможете. Я половины ваших богословских споров всё равно не пойму. Но если мы начнем превращать каждого человека, который молится не так, как мы, во врага, однажды обнаружим, что врагов вокруг нас больше, чем людей внутри наших стен.
Дагоберт вернулся к столу, но не сел.
— А если тот, кого вы терпите сегодня, завтра откроет ворота врагу?
— Тогда его повесят.
Ответ вырвался быстрее, чем я успел подумать.
Патриарх замер.
Я пожал плечами.
— Я не говорил, что собираюсь доверять всем подряд.
На лице Дагоберта впервые появилась настоящая улыбка.
— Вот теперь я узнаю человека, который поддержал Балдуина.
— Я поддержал его не потому, что люблю вешать людей.
— Надеюсь.
— Потому что сейчас нам нужна власть, которая способна отличить человека, молящегося иначе, от человека, открывающего ворота врагу.
Улыбка исчезла.
— И вы уверены, что светская власть всегда сумеет отличить одно от другого?
— Нет.
— Тогда ваша система ничуть не совершеннее моей.
— Я никогда не говорил, что у меня есть система.
Это заставило его замолчать.
— У меня нет ответа на то, каким должно быть идеальное королевство, Ваше Блаженство. У меня есть только то, что я вижу. Нас мало. Денег мало. Воинов мало. Земли, которую мы действительно способны удерживать, тоже мало. За морем Европа, которая будет присылать нам людей, когда захочет, а потом забирать их обратно. Вокруг нас правители, которые сейчас ссорятся между собой, но однажды могут перестать. И миллионы людей, которые никуда отсюда не уедут. Мы можем попытаться жить рядом с ними. Или можем заставить их ждать того дня, когда кто-нибудь станет достаточно сильным, чтобы сбросить нас в море.
Дагоберт медленно сел.
— Вы говорите о том, как сохранить королевство.
— Да.
— А я говорил вам о том, зачем его сохранять.
Я ничего не ответил.
Потому что здесь он был прав.
Наверное, он понял это по моему лицу.
— Вот видите, сир Ансель. Иногда и богослов способен сказать что-нибудь полезное землевладельцу.
Я усмехнулся.
— Я никогда не сомневался.
— Сомневались.
— Немного.
Дагоберт улыбнулся, но почти сразу снова стал серьезным.
— Если государство существует только ради собственного существования, оно очень быстро превращается в шайку людей, охраняющих награбленное. Нужна цель выше дороги, рынка, налога и стены. Иначе однажды ваши потомки спросят, почему вообще должны проливать кровь за эту землю.
— Возможно.
— Не возможно. Обязательно спросят.
Я посмотрел на него.
— Поэтому вы говорите о высоком.
— А вы?
— О низком.
— Без высокого низкое превращается просто во власть.
Я кивнул.
— А без низкого высокому негде стоять.
На этот раз молчали мы оба.
Мне нечего было добавить. Думаю, Дагоберту тоже. Мы так и не убедили друг друга. Наверное, это был первый серьезный спор в моей жизни, после которого я не чувствовал ни победы, ни поражения. Я по-прежнему считал, что государство, которое хотел построить патриарх, не переживет землю, на которой мы находились. Дагоберт, вероятно, по-прежнему считал, что государство, которое защищал я, рискует забыть, ради чего оно было создано. И оба мы знали достаточно, чтобы понимать слабость чужого ответа и недостаточно, чтобы доказать собственный.
Дагоберт взял чашу.
— Когда вы впервые приехали в Иерусалим, вы уже обо всем этом думали?
Я рассмеялся.
— Нет.
— Совсем?
— Когда я впервые приехал сюда, я думал о том, как бы не умереть.
Он тоже рассмеялся.
— По крайней мере, в этом вы преуспели.
— Пока.
— Не искушайте Господа.
— Постараюсь.
За окном снова ударили колокола. Дагоберт прислушался, потом посмотрел на меня.
— Значит, завтра возвращаетесь в свое поместье?
— Да.
— Вы говорите это довольно уверенно.
— На этот раз действительно.
— Что же изменилось?
— У нас появился король. Если до утра никто не умрет, не поссорится и не решит выбрать нового, думаю, я наконец смогу уехать.
Дагоберт рассмеялся.
— Сир Ансель, иногда я забываю, что вам всего двадцать.
— Я стараюсь напоминать.
— Получается.
Я поднялся. Разговор был закончен, и оба это понимали. Я поставил чашу на стол, поправил перевязь и поклонился.
— Ваше Блаженство.
— Возвращайтесь домой, сир Ансель.
Я направился к двери.
— И постарайтесь сохранить королевство.
Рука уже лежала на двери. Я остановился и обернулся.
— А вы?
Дагоберт посмотрел на меня. За стенами продолжали звонить колокола, и где-то совсем рядом люди снова закричали имя нового короля.
Патриарх улыбнулся.
— А я постараюсь сделать так, чтобы его стоило сохранять.
Я поклонился еще раз.
На этом наш спор закончился.
По крайней мере, тогда я так думал.
Конец первого тома.
