«В тот день погибло много людей, чьи имена я знал ещё тогда, когда моё собственное не значило ничего. Некоторые прошли от Франции до Иерусалима. Некоторые пережили Антиохию. Некоторые вернулись на Восток, чтобы исправить ошибки, совершённые в первый раз. Египтянам потребовалось несколько часов, чтобы закончить их истории».
Из «Записок Анселя де Нантеса»
Другие части цикла
Некоторое время мы просто смотрели. Мне кажется, именно эти несколько минут я помню лучше всего. Не первый удар и не бегство, не крики раненых и даже не Хакона, которого в последний раз видел стоящим среди мёртвых лошадей. Перед глазами чаще возникает другое: равнина, пыль над ней, тёмные ряды пехоты и множество знамён, которых становилось всё больше по мере того, как глаза начинали различать дальние линии. Мы ещё были войском. Люди держались возле своих командиров, лошади стояли мордами к неприятелю, оружие было в руках, королевское знамя виднелось впереди. Никто ещё не погиб. Можно было почти поверить, что всё случившееся утром всё ещё возможно исправить.
Гуго первым уехал к королю. Я остался со своими. Кто-то спросил меня, что происходит, и я ответил, что ничего. Это была глупость, но лучшего ответа у меня не было. Хакон смотрел на египтян, прищурившись от солнца. Георгий стоял рядом и несколько раз облизал пересохшие губы.
— Воды попей.
— Не хочу.
— Тогда всё равно попей.
Он послушался. Хакон тем временем продолжал смотреть на равнину.
— Много.
— Вижу.
— Пехота.
— Вижу.
— Обоз.
— Хакон, я всё вижу.
Он повернул ко мне голову.
— Хорошо.
Передовые египетские всадники уже двигались. Не атаковали — растекались по равнине, занимая пространство справа и слева. Тогда я впервые подумал об отходе и почти сразу понял, почему никто не отдаёт такого приказа. Мы подошли слишком близко. Если сейчас развернуть коней и попытаться уйти, египтяне увидят наши спины раньше, чем мы успеем перестроиться. Они были легче, быстрее и их было столько, что обойти нас с флангов не составляло труда. Люди вокруг понимали это не хуже меня. Разговоры постепенно стихли, а вскоре от короля приехал человек с приказом командирам собраться.
Балдуин сидел на коне. Вокруг него были бароны, рыцари, несколько знаменосцев и Гуго де Сент-Омер. Никто больше не говорил о том, сколько египтян перед нами. Утром этот вопрос казался самым важным. Теперь он потерял смысл.
— Назад уже не уйдём, — сказал кто-то.
Балдуин кивнул.
— Нет.
Я смотрел на него и ждал чего-то ещё. Объяснения. Может быть, признания, что утром мы были правы. Сейчас мне стыдно вспоминать об этом ожидании, будто несколько слов могли вернуть пехоту, которая шла где-то далеко позади, или заставить половину египетской армии исчезнуть. Король тем временем оглядел поле и показал туда, где неприятельская конница ещё двигалась и между отдельными группами сохранялись промежутки.
— Они ещё строятся. Ударим прежде, чем закончат.
План был прост. Не атаковать всю армию, а прорвать ещё не сомкнувшуюся линию конницы и выйти из охвата. Тогда он даже казался возможным. Я часто думал об этом потом. Утром Балдуин ошибся — в этом я не сомневаюсь и сейчас. Но когда мы увидели перед собой настоящую армию, выбор стал значительно меньше. Можно было ждать, пока египтяне закончат окружение. Можно было попытаться уйти и превратить отступление в погоню. Можно было ударить туда, где их строй ещё не сомкнулся. Балдуин выбрал последнее. Спустя полвека я всё ещё считаю, что утром он ошибся. И спустя полвека не знаю, что ещё он мог сделать после полудня.
Я вернулся к своим и снова пересчитал их. Тридцать два. Люди смотрели на меня, ожидая приказа. Некоторые уже поняли всё сами, остальные поняли по моему лицу.
— Будем прорываться. Держаться вместе. Не гоняться ни за кем. Если строй разойдётся, собираемся на моё знамя. Если не видите его — на королевское. Если не видите и королевского, уходите к Яффе.
Один из сержантов спросил:
— А Рамла?
Я подумал о Пьетро.
— В Рамле есть кому думать о Рамле.
Хакон поправил щит и посмотрел на Георгия.
— Ближе к Анселю.
— Я знаю.
— Тогда зачем стоишь там?
Георгий молча переставил коня. Хакон удовлетворённо кивнул, а я посмотрел на него.
— А ты?
— Что я?
— Где будешь держаться?
Он показал топором на меня.
— Возле того идиота, который спрашивает.
Несколько человек засмеялись. На этот раз я тоже.
Это был последний раз, когда я слышал смех до наступления темноты.
Началось всё почти красиво. Кто видел большую конную атаку только на картине, тот представляет её неправильно. Художники любят ровные линии, одинаково опущенные копья и развевающиеся плащи. В действительности лошади толкаются, люди ругаются, кто-то вырывается вперёд, кто-то отстаёт, знамя то появляется, то исчезает за головами, а земля очень быстро становится единственным, на что ты способен смотреть. Но в тот день первые мгновения действительно были почти такими, какими их рисуют. Мы пошли шагом, затем быстрее. Впереди опустились копья. Я опустил своё. Справа видел королевское знамя, слева — другое, чьё теперь уже не вспомню. В нескольких рядах от нас ехали люди, которых я знал ещё по Первому походу. Некоторые были тогда графами и сеньорами, когда я подавал Роберту Куртгёзу шлем и считал великой честью просто находиться рядом с ними.
Среди них был Стефан де Блуа. В Антиохии его имя произносили по-разному. Я слишком хорошо помнил, как говорили о его отъезде: одни называли это трусостью, другие находили объяснения. Он вернулся на Восток именно потому, что некоторые вещи человек не может оставить позади, даже если между ним и ими лежит море. Я увидел его всего на несколько мгновений. Он сидел прямо, щит поднят, копьё опущено. Я тогда ещё подумал, что теперь никто не сможет сказать, будто граф Блуаский ушёл раньше времени.
Потом думать стало некогда.
Мы ударили.
Первый египетский строй подался. Я помню человека перед собой, его круглое лицо под шлемом и то, как моё копьё попало в щит. Древко выгнулось настолько, что я успел подумать, будто выдержит, затем лопнуло возле самой руки, а человек исчез куда-то под конями. Мы продолжали двигаться. Кто-то кричал «Вперёд!», египетские всадники расступались, несколько повернули, другие падали, и наши люди закричали громче. На одно короткое мгновение я поверил. Вот оно. Опять. Сейчас они побегут, мы прорвёмся, Балдуин снова каким-то невероятным образом окажется прав.
Потом я увидел второй строй.
Он стоял за первым.
Мы врезались в него уже без копий и почти без скорости.
И всё изменилось.
Я выхватил меч. Лошадь ударилась грудью о другую, кто-то налетел на меня сбоку, и я едва удержался в седле. Перед лицом мелькнуло копьё, я отбил его щитом, ударил человека мечом и даже не понял, попал ли. Слева завизжал раненый конь. Мы больше не атаковали — мы дрались, а разница между этими вещами огромна. При атаке человек знает, куда движется: перед ним враг, за ним свои. В бою, который начался после, впереди могли оказаться свои, сзади египтяне, справа мёртвая лошадь, слева человек, которого ты никогда прежде не видел и который теперь пытался стащить тебя с седла.
Я искал своё знамя, находил его и снова терял; видел Хакона, потом Георгия, потом не видел ни одного из них. Стрелы продолжали падать поверх собственных рядов египтян, врезаясь в людей и лошадей. Одна ударила в шею коня передо мной. Животное поднялось на дыбы, всадник полетел назад и исчез под копытами прежде, чем успел подняться. Другого моего человека стащили с седла за щит. Я видел знакомую руку, цеплявшуюся за ремень, потом рука пропала в толпе. Хотел остановиться, но поток людей понёс меня дальше.
Хакон появился рядом так неожиданно, будто всё это время никуда не исчезал. Топор у него уже был в руке, щит покрыт зарубками.
— Влево!
— Что?
— Влево!
— Почему?
— Там меньше!
Я посмотрел и понял, что он прав. Не знаю, как он это видел. Я уже не различал ничего дальше нескольких шагов, а он каким-то образом продолжал видеть бой целиком хотя бы на расстоянии полёта копья.
— За мной! Влево!
Часть людей услышала. Мы начали смещаться, проталкиваясь между лошадьми и телами. Не знаю, сколько моих ещё было рядом. Двадцать? Двадцать пять? Меньше? Я попытался посчитать. Один, два, три — кто-то заслонил остальных, я сбился и начал снова. Не получилось. Впервые с тех пор, как мне дали людей, я не знал, сколько у меня людей.
Потом исчезло королевское знамя. Не упало — просто исчезло. Я видел его над головами, отвернулся, отбивая удар, снова посмотрел, а его уже не было. Кто-то кричал «Король!», но я не понимал, что он имеет в виду. Король где? Король погиб? Король зовёт? Король прорвался? В нескольких десятках шагов показалось другое франкское знамя, вокруг которого ещё держались люди. Я повернул туда и почти сразу увидел, как оно накренилось, исчезло и больше не поднялось.
Позднее мне рассказывали, кто погиб где. Рассказывали о людях, добравшихся до башни в Рамле, о тех, кто прорвался вместе с королём, о тех, кто остался сражаться и кого взяли живыми. В рассказах всегда существует порядок: один человек погиб после другого, один отряд был разбит, потом следующий. Я не видел никакого порядка. Люди просто исчезали. Человек ехал рядом — потом его не было. Знамя стояло — потом лежало. Кто-то кричал мне по имени, я поворачивался и не находил его. Один из рыцарей, которого утром видел возле короля, пронёсся мимо без шлема, с залитой кровью половиной лица. Он что-то сказал мне, я не услышал, а через минуту увидел его лошадь без всадника.
Стефана де Блуа я больше не видел. Его историю мне рассказали потом, как и истории многих других. В тот день цвет нашего рыцарства не погиб одним красивым строем. Он исчезал по человеку, по знамени, по нескольку всадников сразу — в пыли, среди лошадей и египетских копий. Люди, пережившие Никею, Дорилею, Антиохию, Иерусалим и первую Рамлу, обнаружили, что прошлые победы ничего не значат для копья, которое оказалось перед грудью сегодня.
Наверное, это и есть самое страшное свойство войны.
Она ничего вам не должна за то, что вы пережили вчера.
Когда я снова увидел Гуго, у него не было щита. Он появился справа с несколькими людьми. Его конь хромал, но ещё держался.
— Король?
— Не знаю!
— Знамя?
— Потерял!
Гуго оглянулся на поле.
— К Яффе!
— А король?
— Если он жив, ему сейчас не поможешь!
Я хотел спорить и не стал. Потому что он был прав. Мы уже не могли выиграть битву. Не могли даже понять, существует ли она ещё. Где-то продолжали сражаться отдельные группы, где-то люди пытались пробиться к Рамле, другие уходили на запад. Египетская конница преследовала их, перехватывала, отрезала. Мы больше не были армией. Мы были людьми, которые ещё не погибли.
Гуго ушёл в одну сторону, пытаясь собрать тех, кого видел. Я повернул своих на запад. Тогда их было, кажется, пятнадцать. Может быть, шестнадцать. Я не уверен. Впереди показался свободный участок, и я приказал идти туда. Египтяне заметили нас почти сразу, несколько всадников начали обходить справа. Хакон снова оказался рядом.
— Быстрее!
— Люди отстанут!
— Если медленнее — умрут все!
Я пришпорил коня.
И именно тогда Георгий упал.
Его лошадь дёрнулась, словно налетела на невидимую стену. Позже мы нашли в ней стрелу глубоко под лопаткой, но тогда я увидел только, как передние ноги подломились и Георгий перелетел через шею. Лошадь рухнула следом, придавив ему ногу. Я закричал его имя и потянул повод, но сзади в моего коня врезался другой всадник. Кто-то едва не сбил меня из седла. Я всё-таки развернулся и увидел Георгия на земле: он пытался подняться, бил ладонью по крупу мёртвой лошади, будто та могла встать и освободить его.
Египтяне были уже близко.
Я начал поворачивать.
Хакон оказался быстрее.
Он посмотрел на Георгия, потом на меня и развернул коня.
— Хакон!
Он даже не обернулся.
— Хакон!
Он уже ехал назад.
Я попытался последовать за ним, но чья-то рука схватила моего коня за повод. Не знаю кто. Возможно, один из моих сержантов.
— Господин!
Я ударил его по руке.
— Пусти!
— Людей уведите!
Это остановило меня. Не потому, что я сразу понял, а потому, что услышал слово.
Людей.
Я оглянулся. За мной оставалось меньше десятка всадников. Кто-то был ранен. У одного человека стрела торчала из плеча, другой держался в седле одной рукой. Если я поверну сейчас, они повернут за мной.
И тогда Хакон останется не ради Георгия.
Он останется ради всех нас.
Я ненавидел того человека за то, что он заставил меня это понять.
Не помню его имени.
Возможно, он погиб ещё до заката.
Я повернул коня на запад.
Это решение я помню всю жизнь.
О том, что произошло потом, я знаю со слов Георгия и ещё одного человека, который видел часть боя издали. Сам я несколько раз оглядывался, но пыль и люди скрывали происходящее, поэтому память сохранила только отдельные мгновения. Может быть, так даже лучше. То, чего я не видел, Георгий помнил слишком хорошо.
Хакон спрыгнул с коня возле него. Первый египетский всадник подошёл почти одновременно. Хакон даже не успел снять щит с руки: шагнул в сторону, пропустил копьё мимо груди, поймал древко под мышку и рванул на себя. Всадник наклонился вперёд, пытаясь удержать оружие, и Хакон ударил его топором в лицо. Георгий говорил, что услышал звук даже сквозь шум — не звон железа, а короткий тяжёлый хруст. Человек упал между лошадьми, а Хакон уже рубил ремни седла, которыми ногу Георгия зажало под мёртвым животным.
— Не дёргайся.
— Я не могу…
— Поэтому и не дёргайся.
Второй всадник ударил сверху мечом. Хакон принял удар щитом, не вставая полностью, и край клинка рассёк ему предплечье. Кровь сразу пошла по руке. Он ударил снизу, в колено противника, и Георгий потом говорил, что никогда не забудет крик: топор не отрубил ногу, но разворотил её так, что всадник свалился с другой стороны коня. Хакон не стал добивать его. Ему было некогда.
Он упёрся ногами в землю и потянул мёртвую лошадь за седло.
Не смог.
Попробовал снова.
Георгий кричал от боли.
— Ещё раз.
На третий раз туша сдвинулась достаточно, чтобы освободить ногу.
Георгий попытался встать и сразу упал.
— Отлично, — сказал Хакон. — Значит, не сломана.
— Откуда ты знаешь?
— Не знаю.
Даже тогда он оставался Хаконом.
Рядом носилась лошадь без всадника. Хакон поймал её за свисающий повод, едва не получив копытом в грудь, подтянул к Георгию и помог ему подняться. В этот момент в него попала стрела. Георгий не сразу понял куда — только увидел, как Хакон качнулся. Стрела вошла сбоку, ниже плеча, пробив кольчугу не полностью или войдя между кольцами. Хакон обломил древко, оставив наконечник внутри.
— Садись.
— А ты?
— Садись.
— Хакон…
Он ударил Георгия ладонью по затылку.
— Садись, мальчик.
Георгий кое-как забрался в седло.
Хакон ударил лошадь по крупу.
Она пошла.
Георгий обернулся.
И увидел, что Хакон снимает щит с руки.
Не бросает.
Перебрасывает ремень за плечо так, чтобы щит оказался на спине.
Обе руки легли на топорище.
Первый человек подошёл к нему пешим. Возможно, его коня убили, возможно, он сам спешился. Хакон позволил ему приблизиться и ударил не лезвием, а нижним концом топорища в рот. Человек отшатнулся, прикрывая лицо. Вторым движением топор вошёл сбоку в шею. Георгий говорил, что кровь ударила Хакону на грудь и бороду.
Второй попытался зайти справа.
Хакон развернулся.
Топор описал широкий круг и попал в щит. Доски раскололись, но оружие застряло. Египтянин бросился вперёд, пытаясь достать его мечом, и тогда Хакон просто шагнул навстречу, ударил лбом в лицо, вырвал топор вместе с куском щита и рубанул снизу. Человек сложился возле его ног.
Потом подошли трое.
Вот тогда Хакон начал отступать.
Не бежать.
По одному шагу.
Он отступал к двум мёртвым лошадям, лежавшим почти рядом. Георгий сначала не понял зачем. Потом понял: между тушами нельзя было окружить человека сразу со всех сторон.
Старый варяг нашёл себе стену там, где стены не было.
Один ударил копьём. Хакон отвёл наконечник топорищем, но второй успел достать его мечом по бедру. Кольчуга удержала часть удара, но нога подогнулась. Хакон опустился на колено. Египтянин решил, что всё кончено, и шагнул ближе.
Хакон рубанул ему по голени.
Тот упал.
Топор поднялся снова.
После этого Георгий уже не мог различать отдельные удары. Он видел только, как Хакон стоит между мёртвыми лошадьми, а вокруг него появляются и исчезают люди. Видел топор над головами. Видел, как кто-то отшатнулся, зажимая живот. Видел человека, повисшего на спине Хакона и пытавшегося достать ножом шею; щит принял первый удар, Хакон развернулся вместе с ним и сбросил его прямо под ноги другому. Видел, как копьё вошло Хакону в бок и тут же выскользнуло — неглубоко, потому что удар пришёлся под плохим углом. Видел, как Хакон качнулся и всё-таки устоял.
Тогда в него попала ещё одна стрела.
На этот раз в ногу.
Хакон вырвал её.
Почти сразу получил удар по голове. Шлем съехал набок, кровь пошла по виску.
Он продолжал рубить.
Георгий потом много раз говорил мне, что хотел повернуть назад.
Каждый раз я отвечал ему одно и то же:
— Если бы ты повернул, я бы сам тебя убил.
Не знаю, помогали ли ему эти слова.
Думаю, нет.
Расстояние увеличивалось. Лошадь уносила его прочь, и фигура Хакона становилась меньше. В последний раз Георгий хорошо увидел его, когда вокруг старика уже лежало несколько человек. Хакон стоял, широко расставив ноги. Правая была вся в крови. Щит всё ещё висел за спиной. Топор он держал обеими руками, хотя одна рука тоже была красной от локтя до пальцев.
Перед ним оставались люди.
Сколько — Георгий не знал.
Один пошёл вперёд.
Хакон встретил его.
Потом пыль закрыла всё.
Так Георгий увидел его в последний раз.
Так я представлял смерть Хакона много лет.
Позже выяснилось, что он ошибся только в одном.
Хакон тогда ещё не умер.
Георгия я увидел через некоторое время. Сначала не узнал: к нам приближался одинокий всадник на чужой лошади, и я поднял меч. Потом человек крикнул:
— Ансель!
Георгий.
Я почувствовал такую радость, что почти рассмеялся. Потом посмотрел за его спину.
Никого.
— Где Хакон?
Георгий молчал.
— Где он?
— Остался.
Я всё понял. Не сразу. Разум иногда отказывается принимать простые слова, если знает, что находится за ними.
— Ты видел?
Георгий кивнул.
Я больше ничего не спросил.
Мы уходили к Яффе. Солнце опускалось, позади ещё виднелась пыль, но звуки боя постепенно исчезали. Иногда нас догоняли другие люди — один, двое, четверо. Некоторые были без оружия. Один рыцарь ехал без щита и шлема и всё время повторял имя брата. Никто не знал, где его брат. О короле говорили разное. Кто-то видел Балдуина живым, другой видел королевское знамя возле Рамлы, третий утверждал, что короля окружили, четвёртый сказал, что он погиб. Гуго де Сент-Омера рядом больше не было. Я не знал, где он. Не знал, где Балдуин. Не знал, сколько наших вообще осталось.
Я знал направление.
Яффа.
Этого оказалось достаточно.
Под вечер мы остановились у воды. Ненадолго. Лошади больше не могли идти без отдыха, и люди тоже. Вот тогда я начал считать. Не потому, что это было нужно. Потому что всю жизнь в минуты страха я считал людей, лошадей, мешки зерна, телеги, колодцы, деревни. Если вещь можно посчитать, значит, она всё ещё существует и с ней можно что-нибудь сделать.
Я поставил Георгия рядом и начал называть имена. Он отвечал, иногда отвечал кто-то другой, иногда никто. Один погиб ещё в первом ударе. Другого видели после прорыва, но никто не знал, куда он делся. Третий был ранен и отстал. Четвёртого никто не видел с того момента, как исчезло наше знамя. Я продолжал, пока имена не закончились.
Когда дошёл до Хакона, остановился.
Георгий сидел на земле, прислонившись спиной к камню. На лице у него засохла кровь — не его или не только его.
— Он остался из-за меня, — сказал он.
Я посмотрел на него. Он ждал ответа. Наверное, я должен был сказать, что Хакон сам сделал выбор. Что Георгий не виноват. Что старик прожил жизнь воина и умер так, как хотел. Я ничего этого не сказал. Мне был двадцать один год. Я только что потерял большую часть людей. Я считал своего лучшего друга мёртвым. Мне самому хотелось найти человека, который объяснит, почему всё это произошло.
Поэтому я просто сел рядом с Георгием.
Некоторое время мы молчали.
Потом я продолжил считать.
Утром у меня было тридцать два человека.
До темноты я нашёл девятерых.
Ещё несколько вернулись позднее. Нескольких мы нашли ранеными. О судьбе некоторых узнали через недели и месяцы. Кто-то оказался в плену.
Некоторых я не увидел больше никогда.
В тот вечер я ещё не знал, что Хакон жив.
Не знал я и того, жив ли король.
Знал только, что дорога на Яффу открыта и египетская армия находится где-то позади нас. Мы дали лошадям напиться, подняли раненых и снова двинулись на запад.
Королевство Иерусалимское пережило тот день.
К вечеру мы просто ещё не знали об этом.
