«Поражение обычно узнаёшь сразу. Победа умеет обманывать. После неё открываются лавки, возвращаются люди, на дорогах становится теснее, и кажется, будто самое страшное уже позади. Летом 1101 года мы победили слишком много раз, чтобы заметить, как быстро вокруг нас становилось тревожно».
Из «Записок Анселя де Нантеса»
Другие части цикла
Иерусалим показался нам ближе к полудню. Сначала над выжженными солнцем холмами поднялись башни, потом открылась длинная линия стен, и я неожиданно поймал себя на мысли, что город стал меньше. В первый раз я увидел его измученным жаждой девятнадцатилетним рыцарем после долгих месяцев похода, и тогда эти стены казались мне границей между землёй и небом. За ними находилось место, ради которого десятки тысяч людей пересекли половину известного мира, а многие из тех, кто вышел вместе с нами, так до него и не дошли. Теперь я подъезжал к тем же стенам и думал прежде всего о том, правильно ли Масул понял мои последние распоряжения, не передерутся ли крестьяне снова из-за воды и сколько зерна придётся купить, если мы задержимся в Иерусалиме дольше недели. Наверное, так святые места и становятся частью жизни: однажды рядом с Гробом Господним появляются счета за овёс.
У ворот пришлось ждать. Перед ними скопились телеги, мулы, всадники, паломники и люди, пытавшиеся протащить свой товар туда, где и человеку было трудно пройти боком. Кто-то ругался на франкском, кто-то отвечал по-арабски, погонщик осла вопил громче обоих, а стражник сверху лениво объяснял всем сразу, что если Господь позволил им добраться до Иерусалима живыми, то несколько лишних минут ожидания у ворот их уже не погубят. Гуго некоторое время смотрел на эту толчею с выражением человека, который уже жалеет, что вернулся, потом подозвал одного из своих людей и коротко распорядился найти место для остальных.
— Я поеду к королю.
— Сейчас?
— Для этого мы сюда и ехали.
— Я почему-то думал, что мы ехали вместе.
— Вместе мы приехали. К Балдуину сначала пойду я.
— Почему?
Гуго посмотрел на меня так, словно ответ был очевиден.
— Потому что он пока не знает, что ты ему нужен.
— Очень обнадёживает.
— Вот поэтому я и хочу поговорить с ним раньше тебя.
Хакон, слышавший наш разговор, хмыкнул.
— А если после разговора он решит, что Ансель ему не нужен?
— Тогда я скажу, что ошибся.
— А мы поедем домой?
— Именно.
— Хороший план, — сказал Хакон. — Мне нравится.
Я посмотрел на Гуго.
— А что делать мне?
— Ничего.
— Я три дня ехал в Иерусалим, чтобы ничего не делать?
— Наслаждайся. Такая возможность выпадает редко.
Он уже развернул коня, но остановился.
— Поешь. Погуляй. Можешь даже помолиться.
— А ещё?
— Не напивайся.
Пьетро возмущённо посмотрел на него.
— Почему он смотрит на меня?
— Потому что знает тебя, — сказал Марко.
— И постарайтесь не начать войну до моего возвращения, — закончил Гуго.
Хакон кивнул.
— А если её начнут другие?
Гуго на мгновение задумался.
— Тогда можете присоединиться.
— Я всегда говорил, что он разумный человек.
Гуго уехал со своими людьми, а мы устроили остальных там, где для них нашлось место, оставили лошадей и пошли в город впятером: я, Хакон, Георгий, Пьетро и Марко. После нескольких дней в седле хотелось пройтись, а тащить за собой весь отряд по тесным улицам не имело смысла. Хакон, разумеется, взял оружие. Я давно подозревал, что если однажды ему придётся явиться на Страшный суд, то святому Петру сначала придётся объяснить, почему топор нельзя пронести внутрь. Пьетро и Марко тоже не расстались с мечами. Только Георгий выглядел человеком, действительно вышедшим на прогулку. Он заметно оживился, едва мы вошли глубже в город, и несколько раз останавливался, всматриваясь в лица прохожих. Я сначала решил, что он кого-то ищет, но спрашивать не стал.
Иерусалим изменился. Не стены, не улицы и даже не дома — изменилось само движение города. Людей стало больше. Значительно больше. Франки и лотарингцы, нормандцы и провансальцы, итальянцы, сирийцы, армяне, греки, местные христиане, паломники, прибывшие морем, рыцари, искавшие службу, ремесленники, торговцы — всё это текло по улицам, сталкивалось, торговалось, ругалось, разгружало животных и пыталось заработать на тех, кто прибыл вчера. Возле стены сидела группа паломников, ещё покрытых дорожной пылью; чуть дальше оружейник спорил с сержантом о цене наконечников для копий; хозяин лавки на таком ужасном франкском уверял двух вновь прибывших рыцарей, что продаёт ткань почти себе в убыток. Георгий послушал его несколько мгновений и покачал головой.
— Врёт.
— Откуда знаешь? — спросил я.
— Потому что торговец.
Пьетро одобрительно посмотрел на него.
— Молодец.
— Я не мальчик.
— Тем более молодец.
Возле следующего ряда лавок уже сам Пьетро остановился, услышав знакомую речь. Торговец оказался генуэзцем, недавно прибывшим через Яффу, и через несколько мгновений они с Марко говорили втроём так быстро, что я перестал пытаться следить за разговором. Сначала мне показалось, что они спорят, потом что ругаются, а ещё через минуту все трое рассмеялись. Когда мы наконец двинулись дальше, Пьетро сообщил, что теперь товара будет больше. Арсуф сдался королю, Кесария была взята, генуэзские корабли получили новые возможности на побережье, а за кораблями неизбежно придут купцы, люди, железо, дерево, вино и деньги. Для Пьетро падение города означало прежде всего появление гавани и склада; для Марко — место, где можно выгодно купить то, что в Иерусалиме будет стоить дороже. Я же после разговора с Гуго невольно подумал о другом: кто теперь считает эти склады, кто собирает пошлины, кто решает, какой дом кому принадлежит и кому должен платить человек, открывший лавку в городе, который вчера ещё принадлежал врагу. Несколько дней назад такие вопросы показались бы мне скучными. Теперь я начал замечать их повсюду.
Если смотреть только на улицы Иерусалима, положение королевства действительно казалось почти прекрасным. Год назад мы держались за несколько городов и дорог так, словно за края тонкой доски над пропастью. Теперь Балдуин взял Арсуф, а затем Кесарию. Яффа оставалась нашим главным окном к морю, но уже не единственным местом, через которое королевство могло дышать. С кораблями прибывали паломники, а среди них находились люди, готовые остаться; приходили рыцари, сержанты, ремесленники и торговцы. По дорогам двигалось больше повозок. На рынках становилось теснее. Даже спор о цене хлеба был хорошим признаком: мёртвые города о цене хлеба не спорят. Мы прошли через площадь, затем свернули к стене, и именно там Хакон впервые остановился. Пока мы с Пьетро говорили о кораблях, он смотрел на караульных.
— Что? — спросил я.
— Ничего.
— Ты уже давно смотришь.
— Тогда зачем спрашиваешь?
— Хакон.
Он нехотя указал подбородком на стену.
— Мало.
— Людей?
— Людей всегда мало.
— Год назад было ещё меньше.
— Год назад у нас было меньше мест, куда их ставить.
Он начал загибать пальцы.
— Иерусалим. Яффа. Рамла. Теперь Арсуф. Кесария.
— Пальцев пока хватает, — сказал Георгий.
Хакон посмотрел на него.
— Есть ещё дороги.
— Тогда скоро перестанет.
— Вот.
Пьетро пожал плечами.
— Зато теперь есть порты. Через них придут люди.
— Когда?
— Приходят уже.
— Столько, сколько нужно?
Пьетро хотел ответить и передумал.
Хакон опустил руку.
— Стена без человека — просто камень.
Он пошёл дальше, и мы двинулись за ним. В ту пору я ещё не умел смотреть на королевство так, как смотрел старый варяг. Для меня взятый город означал победу. Для него — ещё одну стену, которую кто-то должен охранять, ещё одни ворота, возле которых должен стоять караул, ещё один склад зерна, который необходимо наполнить, и ещё одну дорогу, по которой придётся провести обоз. Каждая наша победа действительно делала королевство сильнее, но одновременно растягивала его всё тоньше. Мы занимали землю быстрее, чем прибывали люди, способные её удерживать. Возможно, поэтому именно летом 1101 года, когда дела короля Балдуина выглядели лучше, чем когда-либо прежде, в Иерусалиме всё чаще начинали смотреть на юг.
Сначала это были только разговоры. У одной хлебной лавки двое мужчин спорили о цене муки, и я не обратил бы на них внимания, если бы один не произнёс слово «Аскалон». Второй немедленно спросил, сколько людей там собирается. Первый ответил, что много. Откуда он знает — слышал от людей из Рамлы. Хозяин лавки велел обоим замолчать и не болтать об египтянах возле хлеба, потому что потом половина улицы начнёт покупать муку впрок и завтра ему нечего будет продавать. Пьетро засмеялся и сказал, что этот человек понимает войну лучше многих рыцарей. Хакон не засмеялся. Когда мы отошли, он заметил, что слухи тоже откуда-то приходят. Георгий сказал, что про египтян говорят уже давно. Хакон пожал плечами: говорить будут до тех пор, пока те не придут, а потом начнут говорить о том, сколько их пришло.
Мы все помнили Аскалон. Для меня он навсегда остался жаром, стрелами, тесным строем, криками и тем мгновением, когда войско визиря наконец дрогнуло. После Иерусалима и Аскалона нам казалось, что главное сделано. Священный город взят, египетская армия разбита, крестовый поход победил. Только у Фатимидов никто не спросил, согласны ли они с таким итогом. Египет оставался богатой страной с городами, казной, чиновниками, кораблями и людьми. Потерянное войско можно было собрать снова. Погибших заменить. В Аскалоне по-прежнему сидел египетский гарнизон, а за ним лежала страна, для которой потеря Иерусалима была не концом войны, а унижением, которое следовало исправить. Мы после каждой победы хоронили людей, которым зачастую не находилось замены. Фатимиды могли позволить себе проиграть ещё раз. Мы не были уверены, что можем.
— Они придут, — сказал Георгий.
Не спросил. Сказал.
Хакон посмотрел на него и кивнул.
— Придут.
— В этом году?
— Не знаю.
— Тогда откуда знаешь?
— Потому что я бы пришёл.
Марко, до этого молчавший, задумчиво произнёс:
— Я бы подождал.
Мы посмотрели на него.
— Чего?
— Пока франки разойдутся по новым городам.
Пьетро перестал улыбаться.
Марко пожал плечами.
— Сам подумай. Арсуфу нужен гарнизон. Кесарии нужен гарнизон. Дороги охраняют. Король не может держать всех возле Иерусалима.
Хакон несколько мгновений смотрел на генуэзца.
— Иногда ты говоришь разумные вещи.
— Часто.
— Нет.
Мы двинулись дальше, но настроение уже изменилось. Город вокруг оставался тем же: шумным, тесным, живым, переполненным людьми и товаром. Однако теперь я замечал возле ворот оружие, возле коновязей — состояние лошадей, у лавок с зерном — количество мешков. Там, где ещё час назад я видел доказательства нашего успеха, теперь всё чаще видел то, что придётся защищать. Странное свойство победы: она всегда приносит человеку что-нибудь, что он может потерять.
Георгий тем временем снова начал оглядываться по сторонам. На этот раз я понял почему.
— Давно видел отца?
Он повернулся ко мне.
— До отъезда.
— Совсем?
— Совсем.
Я остановился.
— Тогда пойдём.
— Куда?
— Покажемся ему.
Георгий усмехнулся.
— Зачем?
— Я обещал твоему отцу тебя беречь. Иногда полезно показывать человеку, что обещание ещё действует.
Хакон оглядел Георгия с головы до ног.
— Лучше покажем сейчас.
— Почему сейчас?
— До следующей битвы.
Я посмотрел на него.
— Спасибо.
— Я помогаю.
Пьетро немедленно поддержал предложение, когда узнал, что отец Георгия пекарь. Марко заметил, что впервые за день понимает брата полностью, и вскоре мы свернули с большой улицы в более тесный переулок, который я помнил значительно лучше, чем ожидал. Здесь город почти не изменился. Те же каменные стены, тот же навес над небольшой лавкой, тот же запах печёного хлеба, который я однажды почувствовал после стольких месяцев голода, что запомнил, кажется, до конца жизни. Только людей возле пекарни стало больше. Один мальчишка таскал корзины, внутри кто-то месил тесто, а Матфей стоял возле стола и спорил с женщиной о количестве лепёшек. Он постарел. Не сильно — просто в бороде стало больше седины, а возле глаз появились складки, которых я не помнил. Я успел подумать, что он не узнает меня, но Матфей поднял голову и почти сразу улыбнулся.
— Господин Ансель.
— Матфей.
Он вытер руки о передник и вышел из-за стола. Мы обнялись. Потом я отступил в сторону.
— Я кое-кого привёл.
Матфей посмотрел за моё плечо.
И замер.
Всего на мгновение.
Георгий стоял перед ним и вдруг сам показался мне другим. Я видел его каждый день и потому почти не замечал перемен. Для меня он оставался тем же Георгием, который спорил с Хаконом, ухаживал за лошадьми, носил мои поручения и постепенно научился угадывать, что мне понадобится раньше, чем я успевал приказать. Матфей видел иначе. Когда сын ушёл от него, это был худой сирийский мальчишка. Теперь перед ним стоял молодой мужчина, обветренный солнцем, заметно раздавшийся в плечах, с мечом у бедра и небольшим шрамом, пересекавшим кожу возле скулы. Он держался иначе. Не вызывающе и не гордо — просто уже не так, как мальчик, привыкший уступать дорогу взрослым.
— Георгий?
И тут весь этот молодой воин куда-то исчез.
— Здравствуй, отец.
Матфей подошёл ближе. Сначала положил обе руки ему на плечи и отстранил чуть дальше, внимательно осматривая, словно проверял работу мастера. Его взгляд остановился на шраме.
— Это где?
— Пустяки.
Матфей хмыкнул.
— Значит, хороший.
Георгий растерялся.
— Что хороший?
— Шрам.
Матфей наклонил голову, рассматривая его с другой стороны.
— Лицо не портит.
Хакон одобрительно кивнул.
— Я ему говорил.
Георгий повернулся.
— Ты говорил, что следующий должен быть ниже, чтобы шлем прикрывал.
— Это тоже хороший совет.
Матфей наконец посмотрел на меня.
— Берёг?
— Как обещал.
Он снова перевёл взгляд на сына. На шрам, меч, плечи. Потом коротко кивнул.
— Вижу.
Не думаю, что за всю жизнь мне часто приходилось получать похвалу, которой я был рад больше.
Только после этого Матфей обнял сына. Крепко, по-мужски, несколько раз хлопнув ладонью по спине, а когда отпустил, сразу велел садиться. Георгий попытался объяснить, что мы ели утром, но отец уже резал хлеб.
— Я не голоден.
— Садись.
— Отец…
— Пока ты в моей пекарне, я решаю, голоден ты или нет.
Хакон посмотрел на меня.
— Хороший порядок.
— Тебе нравится?
— Надо ввести у нас.
— Даже не думай, — сказал Георгий.
Матфей поставил перед ним хлеб, сыр и миску с чем-то, что я не успел рассмотреть, потому что Пьетро и Марко уже расположились рядом. На них Матфей посмотрел с некоторым удивлением.
— Эти тоже твои?
— К сожалению.
— Мы его лучшие люди, — сказал Пьетро.
— К сожалению, — повторил я.
Матфей принёс хлеб и им. Хакон получил свою долю без просьбы. Через несколько минут мы уже сидели вокруг стола, и пекарня наполнилась тем особенным шумом, который возникает, когда пятеро вооружённых мужчин внезапно обнаруживают бесплатную еду. Матфей почти не расспрашивал Георгия о войне. Спросил, хорошо ли его кормят, есть ли у него собственная лошадь, слушается ли он меня и часто ли я заставляю его делать глупости. На последний вопрос Георгий слишком долго молчал.
— Понятно, — сказал Матфей.
— Это клевета.
— Он ничего не сказал.
— Тем хуже.
Георгий смеялся. Я смотрел на него и впервые за долгое время видел не своего оруженосца, а сына Матфея. Человека, у которого здесь было место ещё до того, как он встретил меня. В какой-то момент Матфей положил перед ним ещё кусок хлеба, Георгий безропотно взял его, хотя пять минут назад утверждал, что больше не может есть, и мне неожиданно вспомнился Жофруа. Я не стал долго задерживаться на этой мысли. После рождения сына они вообще приходили без приглашения.
Когда первый голод был утолён, я спросил Матфея, как живёт город.
— Ест.
— Это хорошо?
— Пока ест — хорошо.
— Людей стало больше.
— Намного.
Он кивнул в сторону улицы.
— Каждый корабль привозит новых. Паломники, рыцари, монахи. Некоторые уходят обратно, некоторые остаются. Работы хватает.
— Значит, ты доволен?
Матфей помедлил.
— Работой — да.
Хакон поднял глаза от хлеба.
— А чем нет?
Пекарь посмотрел на него, потом на меня.
— Покупать стали больше.
— Людей больше, — сказал Пьетро.
— Не так.
Матфей покачал головой.
— Берут впрок.
Мы переглянулись.
— Давно?
— Последние недели.
— Почему?
Он пожал плечами.
— Потому что люди говорят.
— Что говорят?
— Что египтяне собираются.
В пекарне на мгновение стало тише.
— Где?
— Если бы я знал, был бы не пекарем.
Хакон усмехнулся.
Матфей продолжил:
— Из Рамлы приезжают — говорят одно. Из Яффы — другое. Кто-то слышал, что в Аскалон идут люди. Кто-то говорит, что уже пришли. Один вчера уверял, будто видел египетское войско своими глазами.
— Где?
— В Лидде.
Хакон фыркнул.
— Тогда он врёт.
— Конечно врёт. Вчера он ещё говорил, что видел его возле Аскалона.
— Быстро ездит.
— Я тоже заметил.
Матфей отломил кусок хлеба.
— Я не знаю, сколько там египтян, господин Ансель. Я пеку хлеб. Но когда люди начинают покупать муку не на завтра, а на месяц, я понимаю, что они чего-то ждут.
Хакон посмотрел на него с заметным уважением.
— А ты запас сделал?
— Конечно.
— Значит, веришь слухам.
— Нет.
Матфей пожал плечами.
— Если слухи врут, я всё равно испеку хлеб. Если не врут, новую муку могу уже не купить.
Хакон медленно кивнул.
— Умный человек.
— Я пекарь.
— Я это и сказал.
Матфей рассмеялся, и разговор снова ушёл к Георгию. Он хотел знать, где мы были, сколько времени сын проведёт в Иерусалиме и собирается ли возвращаться домой вместе со мной. На последнее я ответить не смог. Ещё утром мне казалось, что моё будущее зависит от разговора, который Гуго ведёт где-то в королевских покоях. Теперь я сидел в маленькой пекарне, ел хлеб человека, которого знал со времён штурма Иерусалима, и думал о том, что город вокруг нас одновременно становился богаче и начинал запасать муку.
В этом, пожалуй, и заключалось всё наше королевство летом 1101 года.
Мы победили под Аскалоном. Балдуин стал королём. Арсуф сдался. Кесария пала. На побережье приходили христианские корабли, на дорогах становилось больше людей, в Иерусалиме открывались новые лавки, а в деревни возвращались те, кто ещё недавно боялся возвращаться. Мы становились сильнее. Это было видно повсюду.
Но Фатимиды никуда не исчезли.
Они помнили Аскалон не хуже нас.
Только мы вспоминали его как победу.
Они — как долг.
Мы просидели у Матфея ещё некоторое время. Георгий рассказывал отцу о Бейт-Ралифе, Пьетро пытался выведать, сколько стоит мука, если брать сразу много, Марко уверял Матфея, что брату ничего продавать нельзя, а Хакон неожиданно заинтересовался устройством печи. Я уже начал подозревать, что Гуго решил оставить меня в неведении до вечера, когда в дверях появился человек в дорожной одежде. Он оглядел сидевших за столом, увидел меня и сразу направился к нам.
— Господин де Нантес?
Я поднялся.
— Да.
— Я от господина Сент-Омера.
Разговор за столом стих.
Посланец слегка поклонился.
— Король готов вас принять.
