другие части цикла
Содержание:
Часть I. Последний вечер
«Человек редко замечает, где заканчивается одна эпоха его жизни и начинается другая. Иногда границей становится река. Иногда — морской пролив. Для меня такой границей оказался Босфор.»
Из записок Анселя де Нантеса.
Несколько дней спустя после приема у императора наш лагерь пришел в движение еще до рассвета. По рядам один за другим проходили десятники, поднимая людей, конюхи уже выводили оседланных лошадей, а оруженосцы торопливо укладывали последние тюки на повозки. Над Босфором еще висел утренний туман, когда первые византийские корабли начали подходить к берегу.
Император не собирался долго держать западное войско возле своей столицы.
В этом его трудно было винить.
Десятки тысяч вооруженных людей, привыкших брать все силой, были плохими соседями даже для самого могущественного государя.
Пока лошади неохотно заходили на широкие сходни, а гребцы готовили суда к отплытию, я невольно оглянулся назад.
Константинополь медленно просыпался.
Над городом поднимался легкий дым, золотые купола уже ловили первые лучи солнца, а в гавани начинали двигаться десятки кораблей. Даже с такого расстояния столица ромеев казалась живой, словно огромный организм, который никогда не спит.
Я долго смотрел на нее, пока Жофруа не толкнул меня плечом.
— Прощаешься?
— Наверное.
Он тоже обернулся.
— Красивый город.
— Очень.
Дрого усмехнулся, поправляя подпругу своей лошади.
— Не привязывайся.
Мы сюда еще не торговать приехали.
Я улыбнулся, но ничего не ответил.
Тогда мне казалось, что Константинополь навсегда останется позади. Лишь много лет спустя я понял, что именно там впервые родились мысли, которые определят всю мою дальнейшую жизнь.
Переправа заняла всего несколько часов.
Море было спокойным, и даже Дрого, тяжело переносивший качку во время путешествия из Италии, на этот раз держался с достоинством. Он даже успел отпустить несколько шуток в адрес Жофруа, утверждая, что тот стал слишком часто любоваться византийскими девушками.
— Смотри, — сказал он, кивнув на противоположный берег. — Еще немного, и ты начнешь отпускать бороду по-гречески.
Жофруа хмыкнул.
— Если это поможет понравиться дочери мельника, я готов хоть на лысо побриться.
Все вокруг рассмеялись.
Я тоже.
Наверное, это был последний раз за долгое время, когда наш смех звучал так беззаботно.
Когда нос корабля мягко коснулся песчаного берега, я первым спрыгнул на землю. Под ногами был все тот же влажный песок, вокруг росли такие же деревья, как и на европейском берегу, а ветер по-прежнему пах морем.
— Значит… это Азия? — спросил я, оглядываясь.
Жофруа развел руками.
— Пока что она ничем не отличается от Европы.
— Подожди немного, — усмехнулся Дрого. — Турки быстро объяснят тебе разницу.
Первые дни пути по малоазиатскому берегу оказались обманчиво спокойными. Мы двигались вслед за византийскими проводниками, шли по старым дорогам, пересекали небольшие деревни и монастыри, многие из которых были заброшены.
В некоторых селениях еще оставались жители.
Они встречали крестоносцев настороженно. Старики осеняли себя крестным знамением, женщины прятали детей за спинами, а мужчины внимательно следили за каждым нашим движением. Лишь позже один из греческих священников объяснил нам причину такой осторожности.
— За последние годы через эти земли прошло слишком много армий.
Он сказал это спокойно.
Без упрека.
Но его слова заставили меня задуматься.
Для нас поход только начинался.
Для них война длилась уже не одно десятилетие.
Иногда вдоль дороги попадались сожженные дома. Где-то еще торчали обугленные балки крыш, а возле разрушенных храмов лежали опрокинутые колокола. В таких местах даже Дрого переставал шутить.
— Это сделали турки? — спросил я однажды.
Клавье, ехавший впереди, не оборачиваясь ответил:
— Иногда турки.
Он немного помолчал.
— Иногда свои.
Больше никто вопросов не задавал.
К вечеру третьего дня войско остановилось на большой равнине. До Никеи оставалось совсем немного.
Лагерь разбивали молча.
Казалось, даже самые разговорчивые люди стали тише.
Кузнецы с раннего вечера принялись точить мечи и менять погнутые наконечники копий. Священники принимали исповедь почти без остановки. Одни рыцари молились в одиночестве, другие сидели возле костров, глядя в огонь так, словно пытались увидеть в нем завтрашний день.
Даже лошади чувствовали приближение чего-то необычного.
Они беспокойно переступали копытами и часто вскидывали головы, вслушиваясь в ночную тишину.
Я как раз заканчивал чистить сбрую, когда услышал знакомый голос.
— Ансель.
Я поднял голову.
Передо мной стоял Клавье.
— Возьми плащ.
И пойдем за мной.
Он не стал ничего объяснять.
Мы молча прошли через половину лагеря, миновали кузнецов, возле которых красным светом полыхали горны, и остановились у большого шатра, охраняемого двумя сержантами.
Это была походная оружейная герцога.
Внутри пахло железом, кожей, маслом и свежими деревянными стружками. Вдоль стен стояли копья, аккуратными рядами висели щиты, а на длинных столах лежали кольчуги, шлемы и мечи, приготовленные для завтрашнего похода.
Клавье подошел к одному из столов.
Некоторое время молча смотрел на разложенное снаряжение.
Потом повернулся ко мне.
— Снимай акетон.
Я растерянно посмотрел на него.
— Десятник?..
Он перебил меня.
— Завтра ты идешь в первом строю моего десятка.
В акетоне туда не ходят.
Я молча расстегнул ремни.
Клавье взял тяжелую длинную кольчугу и привычным движением набросил ее мне на плечи.
Вес оказался таким, что я невольно качнулся.
Десятник только усмехнулся.
— Теперь понимаешь, почему старые солдаты не любят бегать?
Железо постепенно легло на плечи. Потом появился кольчужный капюшон, широкий пояс, тяжелый каплевидный щит и наконец нормандский шлем с длинным наносником.
Когда все было закончено, Клавье сделал несколько шагов назад и долго смотрел на меня.
Потом молча подошел, поправил ремень щита и тихо сказал:
— Вот теперь…
Он едва заметно кивнул.
— Теперь я вижу не мальчишку из монастыря.
Он положил ладонь мне на плечо.
— Теперь я вижу воина моего десятка.
Эти слова значили для меня больше любой награды.
Больше любых рыцарских шпор.
Потому что их произнес человек, который учил меня всему, что я умел.
Клавье подошел к большому дубовому сундуку, стоявшему в дальнем углу шатра. Некоторое время он молча перебирал лежавшие внутри вещи, а затем осторожно достал длинные ножны, обтянутые потемневшей от времени кожей.
Сердце у меня замерло.
Я узнал их сразу.
Даже спустя пятнадцать лет.
Меч моего отца.
Часть II. Первые стрелы
«Накануне первой битвы люди редко думают о смерти. Они думают о доспехах, оружии, лошадях и о том, не забыли ли что-нибудь в лагере. Лишь позже понимаешь, что все это были попытки не думать о главном.»
Из записок Анселя де Нантеса.
Я долго не решался взять меч.
Казалось, стоит только коснуться старых ножен, и передо мной вновь возникнет человек, которого я никогда не знал. Не герой песен, не телохранитель герцога Вильгельма, а просто мой отец.
Клавье первым нарушил молчание.
— Роберт хранил его пятнадцать лет.
Я поднял глаза.
— Все это время?
Десятник кивнул.
— Мог оставить себе. Мог подарить любому рыцарю. Но однажды сказал мне: «Вернешь его сыну. Когда придет время».
Я осторожно вынул клинок из ножен.
Сталь потемнела от времени, но лезвие по-прежнему оставалось прямым, без единого скола. Видно было, что за мечом ухаживали так же тщательно, как и за оружием самого герцога.
— Почему сейчас? — тихо спросил я.
Клавье некоторое время молчал.
Потом спокойно ответил:
— Потому что завтра твой отец уже не сможет стоять между тобой и смертью.
Он посмотрел мне прямо в глаза.
— Теперь это твоя работа.
Я опустил взгляд на меч.
Он казался тяжелее, чем несколько мгновений назад.
Клавье неожиданно протянул руку.
— Дай сюда.
Я послушно передал ему оружие.
Он несколько раз привычно взмахнул клинком, словно вспоминая давно забытое движение.
— Хороший меч.
Он говорил скорее сам с собой.
— Как и его хозяин.
Я долго не решался задать вопрос.
Но все-таки спросил.
— Ты знал моего отца?
Клавье усмехнулся.
— Нет.
Я удивленно посмотрел на него.
— Не как человека.
Он снова взглянул на клинок.
— Как воина.
Иногда этого вполне достаточно.
Он вернул мне меч.
— Мы не служили в одном десятке. Но несколько раз дрались рядом. Хороший был боец.
Десятник на мгновение замолчал.
— Очень хороший.
Я невольно улыбнулся.
Клавье тоже.
— Только совсем без головы.
— В каком смысле?
— В самом прямом.
Он уселся на край сундука и оперся локтями о колени.
— Пока остальные думали, как победить, твой отец уже бежал вперед.
Я молча слушал.
— Иногда казалось, что он больше викинг, чем нормандец. Дрался так, словно смерть была для него старой знакомой. Никогда не искал легкой дороги, никогда не отходил назад. Такие люди становятся героями.
Он посмотрел на меня неожиданно серьезно.
— И слишком часто становятся покойниками.
В шатре снова стало тихо.
Клавье поднялся.
Подошел ко мне.
Своими руками закрепил меч на поясе.
Потом негромко сказал:
— Не повторяй его ошибок.
Я вопросительно посмотрел на него.
— Смелость — хорошее качество. Но она ничего не стоит, если после боя тебя некому будет благодарить.
Он поправил ремень ножен.
— Не теряй головы, Ансель.
Его ладонь легла мне на плечо.
— Она у тебя одна.
Когда мы вышли из шатра, лагерь уже постепенно затихал.
Лишь кузнецы продолжали работать возле горнов, а где-то неподалеку слышалось негромкое пение священников. Над равниной поднималась холодная малоазиатская ночь.
Клавье остановился возле костра.
Снял с пояса небольшую флягу.
Сделал несколько глотков.
Потом молча протянул ее мне.
Я удивленно посмотрел на десятника.
— Пей.
Я осторожно пригубил.
Кислое красное вино оказалось намного крепче того, что подавали в монастыре.
Я невольно поморщился.
Клавье рассмеялся.
— Ничего.
Привыкнешь.
Это была первая кружка вина, которую мне предложили не как послушнику, прислуживающему за столом, а как воину.
Мы долго сидели молча.
Иногда тишина говорит больше любых слов.
Наконец Клавье поднялся.
Надел шлем.
И уже уходя, бросил через плечо:
— Завтра держись рядом со мной.
Я коротко кивнул.
— Да, десятник.
Это были последние слова, которые он сказал мне в мирной жизни.
Утром лагерь проснулся еще до первых лучей солнца.
Приказ выступать передавали от костра к костру почти шепотом. Люди собирались быстро, без лишних разговоров. Даже Дрого, обычно не упускавший случая пошутить, молчал, сосредоточенно проверяя тетиву своего лука.
Лишь когда мы уже заняли место в походной колонне, Жофруа негромко произнес:
— Ну что, монашек…
Готов?
Я посмотрел на свой новый шлем.
На щит.
На меч отца.
Потом перевел взгляд на дорогу.
— Не знаю.
Дрого криво усмехнулся.
— Это хороший ответ.
Тот, кто говорит, что готов к первой войне…
Обычно никогда на ней не был.
Чем дальше мы продвигались к Никее, тем чаще становилось ощущение, что за нами наблюдают.
Дорога петляла между невысокими холмами, покрытыми редким кустарником. Иногда впереди мелькали силуэты всадников, но стоило нашим разведчикам направиться в их сторону, как они бесследно исчезали.
Я несколько раз пытался рассмотреть хоть кого-нибудь.
Безуспешно.
Клавье заметил мои попытки.
— Ищешь турок?
— Да.
— Если ты их не видишь…
Он не договорил.
Я сам понял продолжение.
— Значит, они уже видят нас.
Клавье удовлетворенно кивнул.
— Именно.
Первая стрела прилетела совершенно неожиданно.
Она со свистом ударилась в ствол старого дуба всего в нескольких шагах от дороги.
Лошади нервно вскинули головы.
Несколько человек машинально схватились за оружие.
Но вокруг вновь воцарилась тишина.
Только ветер качал верхушки деревьев.
— Не двигаться! — спокойно приказал Роберт.
Колонна замерла.
Прошла почти минута.
Потом еще одна.
Никто больше не стрелял.
Жофруа тихо выдохнул.
— Они проверяли нас.
Клавье коротко кивнул.
— И нашли.
Спустя несколько часов разведчики привели первых пленных.
Несколько сельджукских всадников попытались атаковать византийский дозор, но были оттеснены конруа Роберта. Все произошло настолько быстро, что я почти ничего не успел понять.
Лишь увидел, как легкая конница так же стремительно исчезла за ближайшим холмом, словно растворившись в воздухе.
На земле остались лежать двое убитых.
Один из них оказался совсем молодым.
Наверное, ненамного старше меня.
Я долго смотрел на его лицо.
Не было ни клыков, ни демонического оскала, о которых рассказывали некоторые паломники.
Передо мной лежал обычный человек.
Такой же молодой.
Такой же смертный.
Такой же испуганный незадолго до смерти, как, наверное, был бы любой из нас.
Я молча отвернулся.
В этот момент Клавье подошел ко мне.
Он ничего не сказал.
Лишь посмотрел в ту сторону, где скрылись сельджуки.
Потом произнес всего одну фразу:
— Привыкай.
В его голосе не было ни жестокости, ни равнодушия.
Лишь усталость человека, слишком давно знавшего цену этим словам.
К вечеру наше войско поднялось на очередной холм.
Солнце уже клонилось к закату.
Внизу, среди зеленых равнин, раскинулось огромное озеро.
На его восточном берегу возвышался город, окруженный мощными каменными стенами и многочисленными башнями.
Даже с такого расстояния было видно, что крепость хорошо подготовлена к обороне.
По стенам двигались люди.
Над башнями развевались зеленые знамена сельджуков.
Клавье остановил коня рядом со мной.
Я молча смотрел вперед.
— Это Никея? — спросил я.
Он покачал головой.
— Нет.
Я удивленно посмотрел на него.
Десятник не отрывал взгляда от крепости.
— Это война.
На следующее утро нам предстояло познакомиться с ней по-настоящему.
