«Человек не замечает, как заканчивается один мир и начинается другой. Нет стены, нет пограничного столба, нет реки, разделяющей их. Просто однажды ты просыпаешься и понимаешь, что вокруг говорят на другом языке, крестятся иначе, а дороги почему-то стали лучше.»
Из записок Анселя де Нантеса.
Мы покинули Рим ранним утром, когда над древними стенами только занималась заря. Город апостолов медленно исчезал за спиной, растворяясь в сизой дымке, а вместе с ним оставалась позади привычная Европа, которую я успел узнать за свои пятнадцать лет. Впереди лежала Южная Италия — земля, о которой в Нормандии рассказывали почти с тем же уважением, что и о Святой земле.
Для нас она была особенной.
Именно здесь несколько десятилетий назад младшие сыновья нормандских рыцарей, которым дома не досталось ни замков, ни земель, сумели построить собственные владения. Историю рода де Отвилей знали почти все. Еще недавно они были такими же безземельными авантюристами, как сотни молодых рыцарей, покинувших Нормандию в поисках удачи. Теперь же они правили Апулией, Калабрией и большей частью Южной Италии, а имя Роберта Гвискара произносилось с уважением даже среди тех, кто когда-то воевал против него.
Мы часто проходили мимо крепостей, над которыми развевались знакомые нормандские знамена.
Я остановил коня возле одной из них.
— Она тоже принадлежит де Отвилям?
Жофруа кивнул.
— Когда-то здесь сидел византийский стратиг.
— А теперь?
— Теперь нормандский кастелян.
Дрого усмехнулся.
— Видишь, монашек… Иногда хороший меч стоит дороже древнего права.
Я задумался.
Еще недавно эти земли принадлежали императору ромеев.
Теперь ими управляли нормандцы.
История менялась куда быстрее, чем мне казалось в монастыре.
Чем дальше мы продвигались на юг, тем сильнее менялась сама земля. Дороги становились суше, солнце — жарче, а воздух уже не пах сырой листвой Нормандии. Повсюду тянулись оливковые рощи, виноградники и кипарисы. Каменные дома были сложены из светлого известняка, крыши покрывали красной черепицей, а на рынках все чаще звучала итальянская речь.
Мне казалось, будто я попал в совершенно другую страну.
В одном из городов к нашему войску присоединился еще один большой отряд.
По лагерю быстро разнеслась новость:
— Боэмунд.
Имя это я слышал и раньше. О сыне Роберта Гвискара рассказывали почти легенды. Одни называли его лучшим полководцем Южной Италии, другие — самым опасным человеком для Византии, третьи утверждали, что именно он однажды станет великим государем.
Я увидел его лишь вечером.
Он подъехал к шатру Роберта без всякой пышности, в сопровождении нескольких десятков всадников. Высокий, широкоплечий, с короткой темной бородой и удивительно спокойным взглядом, он держался в седле так естественно, словно родился верхом на коне.
— Это и есть Боэмунд? — тихо спросил я.
Жофруа даже не повернул головы.
— Да.
— Он совсем не похож на человека из легенд.
Дрого усмехнулся.
— Именно поэтому люди и становятся легендами.
Два Роберта — герцог Нормандии и сын Гвискара — долго беседовали наедине. Мы не слышали их разговора, но уже на следующий день оба войска выступили вместе.
Теперь наша армия стала еще больше.
Через несколько дней впереди показалось море.
Я видел его впервые.
До этого вода для меня была рекой, озером или проливным дождем. Здесь же перед глазами лежала бескрайняя синяя гладь, уходившая за самый горизонт. Казалось, она не имеет конца.
Мы вышли к порту Бриндизи.
Гавань была переполнена кораблями. Купеческие суда соседствовали с боевыми галерами, матросы кричали друг другу на незнакомых языках, грузчики носили бочки, мешки и клетки с домашней птицей, а над всем этим висел густой запах соли, дегтя, мокрых канатов и рыбы.
— Ну что, монашек? — улыбнулся Жофруа. — Не передумал идти в Иерусалим?
Я не ответил.
Честно говоря, море внушало мне куда больший страх, чем любая дорога.
Погрузка заняла почти весь день.
Лошадей заводили на корабли по широким деревянным сходням. Большинство животных отчаянно сопротивлялось, чувствуя непривычный запах воды и качку. Несколько коней пришлось буквально затаскивать силой. Оруженосцы работали без отдыха, успокаивая животных, закрепляя седла и складывая снаряжение в трюмы.
Когда наш корабль наконец отчалил от берега, я долго смотрел на удаляющийся берег Италии.
Море оказалось совсем не таким спокойным, как выглядело с суши.
Едва корабль вышел из гавани, палуба начала медленно покачиваться. Горизонт то поднимался, то опускался, а желудок неожиданно решил жить собственной жизнью.
Жофруа посмотрел на меня.
— Первый раз?
Я лишь кивнул.
— Не переживай.
Все через это проходят.
Дрого сидел неподалеку, опершись спиной о борт.
Лицо у него было подозрительно бледным.
Жофруа не удержался.
— А ты чего такой зеленый?
— Молчи…
— Тоже первый раз?
— Второй…
— И легче?
Дрого тяжело вздохнул.
— Намного хуже.
Мы рассмеялись.
Даже море не смогло отучить нас смеяться друг над другом.
Через несколько дней впереди показался берег Балкан.
Корабли один за другим входили в гавань Диррахия — первого большого города ромеев, который нам предстояло увидеть.
Я ожидал встретить чужую землю.
Но первое, что бросилось в глаза, было совсем другим.
Порядок.
На пристани никто не кричал.
Каждый корабль подходил к своему месту.
Чиновники что-то записывали в длинные свитки.
Солдаты спокойно проверяли прибывающих.
Повозки двигались строго по очереди.
Даже купцы не толкались, как это бывало на рынках Руана.
— Странные люди, — пробормотал Дрого.
— Почему?
— Слишком спокойно работают.
Я ничего не ответил.
Меня же поразило другое.
Все записывали.
Товары.
Количество лошадей.
Имена владельцев.
Даже число прибывших кораблей.
Позже, уже став бейлифом Акры, я не раз вспоминал тот день.
Тогда я впервые увидел государство, которое держалось не только на мечах, но и на людях с чернильницей и восковой печатью.
От Диррахия начиналась дорога, о которой мне прежде никогда не доводилось слышать.
Ромеи называли ее Виа Эгнатия.
Она была построена еще древними римлянами и пересекала Балканы с запада на восток. За тысячу лет сменились императоры, исчезли целые государства, через эти земли прошли варвары, болгары, франки и нормандцы, но дорога продолжала жить.
Широкая каменная мостовая тянулась через горы и долины, соединяя крепости, мосты и почтовые станции.
Я провел рукой по отполированным временем каменным плитам.
Сколько людей прошло здесь до нас?
Сколько армий?
Сколько купцов?
Сколько паломников?
В тот день я впервые подумал о странной вещи.
Империи рождаются и умирают.
А хорошая дорога переживает почти всех своих создателей.
Именно по этой дороге нам предстояло идти к городу, о котором уже начинали складывать легенды сами крестоносцы.
К Константинополю.
«Мы ожидали увидеть греков. Вместо этого встретили римлян. Они сами называли себя ромеями, считали своего императора наследником Цезаря, а свою империю — Римом. Тогда я впервые понял, что на свете существует больше одного Рима.»
Из записок Анселя де Нантеса.
От Диррахия наш путь повернул на восток. Именно здесь начиналась знаменитая Виа Эгнатия — дорога, проложенная еще во времена древних императоров. До этого мне казалось, что хорошие дороги бывают только возле больших городов. Здесь же каменная мостовая уходила за горизонт, пересекая горы, долины и реки так уверенно, словно была построена совсем недавно.
Я не переставал удивляться.
Мы проходили мост, сложенный из огромных тесаных блоков, которому, по словам одного из местных проводников, было уже больше тысячи лет. За ним начинался новый участок дороги, столь же ровный, как и предыдущий. Через каждые несколько лье встречались небольшие станции, где меняли лошадей императорские гонцы, отдыхали чиновники и останавливались караваны. Гарнизоны были немногочисленны, но дисциплина чувствовалась во всем. Солдаты не слонялись без дела, как это нередко бывало в замках Запада, а спокойно исполняли службу, проверяя документы купцов, сопровождая важные грузы и следя за порядком на тракте.
Больше всего меня поражало то, что здесь почти никто не кричал.
На рынках торговались так же оживленно, как и в Руане, но стоило разговору коснуться службы императора, как люди сразу становились удивительно собранными. Каждый чиновник что-то записывал. Каждый сборщик пошлин вел учет. Каждый начальник гарнизона оставлял отметки в длинных свитках.
Я однажды спросил Жофруа:
— Неужели они действительно все записывают?
Он пожал плечами.
— Похоже на то.
Дрого усмехнулся.
— Вот поэтому у них никогда не бывает свободного времени.
Мы рассмеялись.
Но я продолжал наблюдать.
Позже, уже много лет спустя, мне часто приходилось слышать, будто великие государства держатся исключительно на армии. Это неправда. В тот день на Виа Эгнатия я впервые понял, что государство держится еще и на людях, которых почти никто не замечает: писцах, сборщиках налогов, дорожных мастерах, судьях, смотрителях мостов и таможенниках. Пока они честно делают свою работу, армия вообще получает возможность существовать.
Наверное, именно тогда во мне впервые проснулся интерес не только к войне, но и к самому устройству государства.
По дороге нам все чаще встречались большие караваны.
Такого я прежде не видел никогда.
Огромные вереницы мулов и верблюдов тянулись по дороге с востока на запад. На вьюках лежали тюки шелка, мешки с пряностями, рулоны дорогих тканей, медные сосуды, стеклянная посуда и товары, названий которых я тогда даже не знал.
Караваны сопровождали люди самых разных народов.
Армяне.
Греки.
Сирийцы.
Евреи.
Иногда попадались арабы.
Они говорили между собой на языках, которые для моего слуха сливались в один непрерывный поток незнакомых слов.
Я смотрел на них с неподдельным удивлением.
— Они все торгуют вместе? — спросил я.
Ответил не Жофруа.
Рядом ехал пожилой ломбардский купец, который уже несколько дней двигался вместе с нашей колонной.
Он улыбнулся.
— Серебро понимают на любом языке.
Я тогда засмеялся.
А старик продолжил:
— Там, где встречаются хорошие дороги и надежная власть, обязательно появляются купцы.
Эти слова я запомнил почти дословно.
Через несколько дней пути мы впервые увидели настоящую византийскую крепость.
Она не была похожа ни на один нормандский замок.
Здесь не было высокой насыпи с деревянным донжоном, как в Нормандии. Не было и тяжелых квадратных башен Кана. Перед нами возвышались широкие каменные стены с круглыми башнями, сложенные с такой аккуратностью, что между блоками почти невозможно было просунуть нож.
Возле ворот стояла стража.
Я невольно остановил коня.
Это были не обычные ромейские солдаты.
Высокие, светловолосые мужчины с длинными усами и тяжелыми двуручными топорами спокойно наблюдали за проходившими колоннами.
Даже среди наших рослых нормандцев они казались настоящими великанами.
— Кто это? — тихо спросил я.
Дрого тоже посмотрел в сторону ворот.
— Варяги.
— Наемники?
— Нет.
Жофруа покачал головой.
— Телохранители императора.
Я долго не мог отвести от них взгляд.
Они почти не двигались.
Не разговаривали.
Не смеялись.
Казалось, будто их высекли из северного гранита.
Тогда я еще не знал, что одному из этих людей суждено стать моим другом.
Чем дальше мы продвигались на восток, тем сильнее менялась сама земля.
Все чаще попадались большие монастыри с необычными куполами. Вместо привычных латинских песнопений здесь звучала греческая речь. Священники носили длинные темные одежды, а крестились иначе, чем мы. Даже иконы казались непривычными — строгие, почти неподвижные лица святых смотрели прямо в глаза, словно испытывая человека.
Я спросил одного пожилого монаха:
— Они тоже христиане?
Он улыбнулся.
— Конечно.
— Тогда почему все здесь иначе?
Старик ненадолго задумался.
— Потому что Господь один.
А народов много.
Ответ показался мне странным.
Но со временем я понял, насколько он был мудрым.
Однажды вечером мы остановились на ночлег возле большого холма. С вершины открывался вид далеко на восток. Солнце уже клонилось к закату, когда впередсмотрящие неожиданно начали переговариваться между собой.
Жофруа молча остановил коня.
— Ансель…
— Что?
Он поднял руку.
— Смотри.
Я поднялся немного выше.
Сначала мне показалось, что впереди сверкает море.
Потом я различил длинную темную линию.
Потом — едва заметные башни.
А еще через несколько мгновений солнце вспыхнуло на чем-то золотом.
Никто из нас не произнес ни слова.
Даже Дрого молчал.
Перед нами лежал город, которого не было видно целиком.
Он был слишком велик.
Мы видели лишь его силуэт, растворявшийся в вечерней дымке.
И тогда я впервые понял, почему ромеи называют его не просто столицей.
Они называют его Царицей городов.
Именно туда вела нас древняя Виа Эгнатия. Именно там нам предстояло впервые встретиться с императором, увидеть Святую Софию и понять, что Восточная Римская империя вовсе не была тенью древнего Рима. Она жила собственной жизнью, богатой, сложной и удивительной. Но тогда, стоя на вершине холма, я еще не мог представить, что Константинополь изменит мои представления о государстве, торговле и власти гораздо сильнее, чем все книги, прочитанные мною в монастыре.
