Содержание:
Часть I. Второй Рим
«Некоторые города поражают человека своими стенами. Другие — своими дворцами. Но существуют и такие, которые меняют само представление о мире. Константинополь оказался именно таким городом.»
Из записок Анселя де Нантеса.
Последний ночлег перед Константинополем мы разбили в небольшой роще неподалеку от дороги. Осень уже вступала в свои права, и вечера становились прохладнее, но Балканы все еще хранили тепло южного солнца. Над лагерем поднимался дым сотен костров. Где-то ржали лошади, кузнецы заканчивали править подковы, оруженосцы чистили сбрую, а повара снимали с огня котлы с густой похлебкой. Казалось, вечер был таким же, как десятки предыдущих, но чувствовалось едва уловимое напряжение. Никто не говорил об этом вслух, однако все понимали: завтра мы увидим столицу Восточной Римской империи.
После ужина люди еще долго не расходились. Возле одного из костров собралось несколько рыцарей, сержантов и купцов. Среди них оказался тот самый пожилой ломбардский торговец, который еще в Италии рассказывал невероятные истории о Константинополе. Его звали Пьетро, и за последние недели мы привыкли к его рассказам так же, как к ежедневной молитве.
— Ну что, друзья, — сказал он, подбрасывая в костер сухую ветку. — Завтра вы наконец увидите город, которому нет равных.
Жофруа усмехнулся.
— Ты уже раз двадцать это говорил.
— Потому что это правда.
— Мы были в Риме.
— Именно поэтому я и говорю.
Дрого покачал головой.
— Не может быть города больше Рима.
Старик рассмеялся так искренне, что даже несколько рыцарей обернулись в нашу сторону.
— Вы, северяне, судите сердцем. Для вас Рим — святыня. Для купца же любой город начинается с гавани.
Он немного помолчал, словно подбирая слова.
— В Константинополе кораблей больше, чем вы видели за всю жизнь. Там на рынке можно встретить сирийца, египтянина, армянина, варяга, араба и франка, стоящих рядом у одной лавки. Там продают шелк, который ткали где-то за пределами известных нам земель, специи, прибывшие через полмира, драгоценные камни из Индии и меха с далекого севера.
Жофруа недоверчиво хмыкнул.
— А золото на улицах не валяется?
— Нет.
— Вот видишь.
Пьетро улыбнулся.
— Потому что его давно подобрали.
Все вокруг рассмеялись.
Только я молчал.
Меня занимало совсем другое.
— Скажи, — спросил я, — если город действительно настолько богат, почему его жители сами не освободят Иерусалим?
Старик внимательно посмотрел на меня.
Потом медленно ответил:
— Потому что богатство и сила — не одно и то же, юноша.
Эти слова почему-то запомнились мне лучше всех остальных.
На рассвете лагерь ожил раньше обычного. Пока над холмами еще стелился густой туман, трубачи уже собирали людей, а конюхи выводили оседланных лошадей. Колонна медленно вытянулась на дороге. Впереди ехал герцог Роберт со своей свитой, за ним двигались рыцари, затем сержанты, обоз и пешие паломники.
Дорога постепенно поднималась вверх.
Чем выше мы поднимались, тем чаще люди начинали смотреть не под ноги лошадям, а вперед.
Даже разговоров стало меньше.
Казалось, все ждали одного и того же мгновения.
Первым остановился один из разведчиков, посланных вперед.
Он поднял руку.
Колонна замедлилась.
Жофруа, ехавший немного впереди меня, повернулся и негромко произнес:
— Ансель… Поднимись сюда.
Я пришпорил лошадь и поднялся на гребень холма.
Сначала мне показалось, что впереди лежит море.
Оно занимало почти весь горизонт и переливалось под утренним солнцем серебром.
Но потом взгляд начал различать детали.
Из легкой дымки постепенно выступали башни.
Сначала одна.
Потом десяток.
Потом сотни.
За ними медленно поднималась длинная каменная стена, настолько огромная, что взгляд не мог сразу охватить ее целиком. Казалось, она не заканчивается вовсе, уходя куда-то за линию моря.
Еще выше возвышались купола.
Одни были покрыты темной черепицей, другие сверкали так ярко, словно были позолочены.
Над всем этим господствовал огромный храм, размеры которого невозможно было оценить с такого расстояния.
Я невольно задержал дыхание.
Передо мной был город.
Но город совсем иной природы, чем все, что я видел прежде.
Рим поражал своим прошлым.
Константинополь поражал настоящим.
— Господи… — тихо произнес кто-то позади.
Кажется, это был Дрого.
На этот раз никто не стал смеяться.
По мере приближения город словно продолжал расти. То, что издалека казалось одной крепостной стеной, постепенно превращалось в сложнейшую систему укреплений. Перед нами лежал широкий ров, за ним поднималась первая линия стен, затем вторая, а еще выше — третья, увенчанная мощными башнями. Никогда прежде мне не доводилось видеть столь совершенной обороны.
— Это все одна крепость? — спросил я у Клавье.
Десятник коротко кивнул.
— Стены Феодосия.
— Их действительно никто не брал?
— Почти семь веков они защищают этот город.
Жофруа присвистнул.
— Значит, придется заходить через ворота.
Даже Клавье позволил себе улыбнуться.
Но, продолжая смотреть на эти стены, я неожиданно понял, что шутка Жофруа не так уж далека от истины. Подобную крепость нельзя было взять одной лишь храбростью. Ее создали люди, прекрасно понимавшие, как думает осаждающий.
Перед воротами нас ожидало новое удивление.
Вместо привычной толпы здесь царил почти безупречный порядок. Купеческие обозы двигались своей очередью, паломники — своей, военные отряды — своей. Никто не пытался пролезть вперед. У каждого въезда стояли ромейские чиновники. Одни сверяли списки, другие осматривали грузы, третьи ставили восковые печати на документы. Рядом спокойно дежурили солдаты, почти не вмешиваясь в происходящее.
Я снова поймал себя на том, что разглядываю вовсе не стены.
Меня интересовали эти люди.
Как они работают.
Почему никто не спорит.
Почему каждый знает свое место.
Жофруа заметил мой взгляд и тихо рассмеялся.
— Опять смотришь на писцов?
— Да.
— Все нормальные люди сейчас любуются городом.
— А мне интереснее понять, как он живет.
Дрого покачал головой.
— Знаешь, Ансель… Иногда мне кажется, что Господь случайно сделал тебя рыцарем.
Я улыбнулся.
Тогда я еще не понимал, насколько близок он был к истине.
Когда наша колонна наконец миновала ворота, мне в лицо ударил теплый морской ветер. Он пах не только солью и дегтем. В нем смешивались ароматы ладана, восточных пряностей, свежего хлеба, смолы, жареной рыбы и еще десятков запахов, которых я прежде никогда не чувствовал.
Я остановил коня и глубоко вдохнул.
До этого дня богатство представлялось мне серебром в сундуках, драгоценностями или дорогими доспехами.
Константинополь пах совсем иначе.
Он пах движением.
Он пах морем.
Он пах торговлей.
И тогда, еще не увидев ни Святой Софии, ни императорского дворца, ни великого ипподрома, я впервые подумал, что могущество государства рождается не только на поле боя. Иногда оно начинается с гавани, куда каждый день приходят сотни кораблей, с дорог, по которым беспрерывно идут караваны, и с людей, которые спокойно записывают все это в свои книги.
Именно с этой мыслью я впервые переступил порог Царьграда — города, которому предстояло изменить всю мою дальнейшую жизнь.
Часть II. Город, где встречается мир
«Позже мне довелось увидеть Дамаск, Каир, Иерусалим и Александрию. Но ни один из этих городов не подарил мне того чувства, которое я испытал, впервые бродя по улицам Константинополя. Здесь я понял, что такое настоящая столица мира.»
Из записок Анселя де Нантеса.
После прохождения городских ворот нашему войску не позволили сразу двигаться дальше. По распоряжению императора каждый крупный отряд размещался в заранее отведенном месте за пределами центральных кварталов, чтобы десятки тысяч вооруженных людей не превратили столицу в огромный военный лагерь. Роберт воспринял это спокойно. Он слишком хорошо понимал, что будь положение обратным, он и сам не впустил бы столь многочисленное иностранное войско свободно разгуливать по улицам собственного города.
Первые два дня ушли на устройство лагеря. Коней разместили на просторных пастбищах за городской стеной, обоз аккуратно выстроили вдоль дороги, оруженосцы вновь занялись привычной работой: чистили доспехи, латали подпруги, проверяли копья и сушили отсыревшие попоны. Казалось, жизнь продолжала идти так же, как в Нормандии или Италии, но стоило поднять голову, как взгляд неизменно упирался в сверкавшие на солнце купола Константинополя. Город словно постоянно напоминал о своем присутствии.
На третий день нескольким оруженосцам разрешили войти в город вместе с небольшим обозом. Клавье доверил сопровождение Жофруа и Дрого, а меня отправил с ними, наказав смотреть в оба и не отставать.
— Запомни, — сказал он перед самым выходом, — это не Руан и не Кан. Потеряешься — искать тебя будем до самого Иерусалима.
Мы вошли в город через одни из западных ворот и почти сразу растворились в людском потоке. Уже через несколько минут я понял, что ничего подобного прежде не видел. В Руане улицы казались широкими, пока по ним не начинали одновременно двигаться две телеги. Здесь же по каменной мостовой непрерывно текли целые реки людей. Купцы вели нагруженных мулов, носильщики катили тележки с товарами, монахи спешили к храмам, чиновники торопливо переходили площадь, а где-то между ними ловко лавировали мальчишки, предлагая прохожим воду, лепешки или свежие фрукты.
Меня поражало не столько количество людей, сколько их разнообразие. За несколько часов прогулки я увидел больше народов, чем за всю предыдущую жизнь. Мимо нас прошли темноволосые сирийцы в длинных одеждах, армянские купцы с богато расшитыми поясами, грузины, которых я узнал лишь по рассказам одного монаха, несколько евреев в темных шапках, итальянцы, говорившие на наречии, похожем на язык Пьетро, и даже смуглые люди, которых Жофруа назвал арабами.
— Они ведь мусульмане? — удивился я.
— Некоторые.
— И их пускают в город?
Жофруа пожал плечами.
— Пока они приезжают торговать, а не воевать, ромеям безразлично, какому Богу они молятся.
Этот ответ удивил меня не меньше, чем сами арабы.
В Нормандии мир казался гораздо проще. Свой и чужой определялись почти сразу — по языку, гербу или сеньору. Здесь же рядом могли идти грек, армянин и араб, спорить о цене товара, а потом вместе сесть за один стол в трактире.
Мы незаметно вышли к одному из городских форумов. Огромная площадь была заполнена торговыми рядами, но это совсем не напоминало привычный западный рынок. Здесь почти не кричали. Каждый ремесленник знал свое место, товары были аккуратно разложены под навесами, а между рядами свободно проходили повозки. Я невольно остановился возле лавки, где торговали тканями.
Никогда прежде мне не доводилось видеть такого шелка.
Он переливался на солнце так, словно был соткан из воды. Рядом лежали ткани глубокого пурпурного цвета, позволительного лишь самым знатным людям Империи, тончайший лен из Египта, ковры из Сирии и меха, привезенные, как уверял торговец, с далекого севера.
— Не трогай, — тихо сказал Дрого, заметив, как я протянул руку.
— Почему?
— Потому что потом придется продать всю Нормандию.
Мы рассмеялись, а торговец, прекрасно понявший шутку по выражению наших лиц, лишь добродушно улыбнулся.
Чем дальше мы углублялись в город, тем сильнее менялось мое представление о богатстве. До сих пор мне казалось, что богатый город — это город, где много золота. Теперь я видел совсем другое. Богатство заключалось не в сокровищницах, а в бесконечном движении людей, товаров и денег. Корабли ежедневно привозили новые грузы, склады наполнялись товарами, караваны уходили дальше на запад, а на их место приходили другие. Казалось, весь известный мир непрерывно дышал через этот город.
Мы спустились к гавани Золотого Рога, и здесь я окончательно потерял дар речи.
Если порт Бриндизи показался мне огромным, то Константинополь вообще не поддавался сравнению. У причалов стояли сотни кораблей. Тяжелые византийские дромоны соседствовали с итальянскими торговыми судами, рядом покачивались небольшие рыбацкие лодки, а чуть дальше разгружались массивные грузовые корабли, пришедшие, как объяснил Пьетро, из Александрии.
Я долго молча смотрел на лес мачт.
— Ну? — спросил Жофруа.
— Что?
— Ты опять считаешь?
Я улыбнулся.
— Уже сбился.
— И правильно.
— Почему?
Дрого хлопнул меня по плечу.
— Потому что корабли здесь никогда не заканчиваются.
Ветер доносил запах соли, дегтя, мокрых канатов и каких-то незнакомых пряностей. Повсюду работали грузчики, скрипели подъемные краны, перекликались матросы. Я впервые увидел порт, который жил не только днем, но, как рассказывали местные, и ночью.
Стоя на каменной набережной, я неожиданно вспомнил слова старого ломбардца.
«Богатство и сила — не одно и то же».
Теперь я начинал понимать их смысл. Константинополь был богат не потому, что обладал несметными сокровищами. Он был богат потому, что сумел стать местом, где встречался весь мир. Здесь никто не производил шелк, не добывал пряности и не выращивал благовония. Но все это проходило через руки ромейских купцов, чиновников и менял.
Именно здесь мне впервые пришла в голову мысль, которую тогда я еще не сумел ясно сформулировать.
Государство может разбогатеть не только завоевывая земли.
Иногда достаточно стать местом, через которое проходит дорога между ними.
Эта мысль еще долго не давала мне покоя. В тот день я просто смотрел на гавань, пытаясь понять, как одному городу удалось собрать у своих причалов почти весь известный мир. Лишь годы спустя, когда судьба приведет меня в Акру, я вспомню этот порт и пойму, что именно здесь, на берегу Золотого Рога, впервые увидел не просто великий город, а образец того, каким может стать государство, если оно сумеет превратить свое положение на карте в источник силы. Но тогда впереди меня ждали еще величайший храм христианского мира, императорский дворец и человек, встреча с которым навсегда свяжет мою судьбу с Востоком.
Часть III. Император и Короткобородый
«В тот день я встретил двух людей, каждому из которых было суждено изменить мою жизнь. Один правил величайшей империей христианского мира. Другой стоял у дверей его дворца с боевым топором в руках. Тогда мне казалось очевидным, кто из них оставит более глубокий след в моей судьбе. Как же сильно я ошибался…»
Из записок Анселя де Нантеса.
Через несколько дней после нашего прибытия в Константинополь по лагерю разнеслась новость: император Алексей Комнин приглашает западных князей во дворец. Приглашение касалось лишь самих предводителей похода и небольшой свиты. Остальным предстояло ждать в лагере.
Для меня это означало лишь одно — впервые в жизни увидеть настоящий императорский двор.
Накануне вечером Клавье лично проверил наше снаряжение. Он долго осматривал кольчугу Роберта, провел пальцами по ремням седла, убедился, что ножны сидят плотно, а затем подозвал меня.
— Завтра будешь рядом с герцогом.
Я почувствовал, как внутри все сжалось.
— Слушаю, десятник.
Он внимательно посмотрел мне в глаза.
— Запомни одну вещь.
Я молча ждал продолжения.
— Завтра ты увидишь людей, которые считают себя хозяевами половины мира. Не таращи глаза, не разевай рот и помни, что ты оруженосец герцога Нормандии.
Я кивнул.
Клавье усмехнулся.
— И еще…
Он немного помолчал.
— Побольше смотри.
И поменьше говори.
Большой дворец оказался совсем не похож на замки, к которым я привык. В Нормандии крепость прежде всего была оружием. Толстые стены, узкие бойницы, тяжелые башни — все говорило о войне. Здесь же, даже проходя через многочисленные ворота и внутренние дворы, я постоянно чувствовал, что нахожусь не в крепости, а в резиденции древней империи.
Повсюду журчала вода. Между галереями били небольшие фонтаны. Мраморные колонны поддерживали широкие портики, а стены были покрыты мозаиками, переливавшимися золотом и лазурью. Я никогда не видел столько света внутри здания. Казалось, сами стены отражали солнечные лучи.
Особенно меня поразили сады. Среди кипарисов и цветущих кустарников неторопливо гуляли павлины. Где-то в тени деревьев журчали искусственные ручьи, а воздух был наполнен запахом цветов, каких я прежде не встречал.
Жофруа, шедший рядом, тихо пробормотал:
— Не дворец, а монастырский рай.
Дрого покачал головой.
— Нет.
Он внимательно посмотрел вокруг.
— Рай должен быть скромнее.
Я невольно улыбнулся.
Но в глубине души понимал: такого великолепия я действительно представить себе не мог.
Чем ближе мы подходили к главным покоям, тем чаще нам попадалась дворцовая стража.
Именно тогда я впервые увидел варягов по-настоящему.
Они стояли вдоль коридоров через равные промежутки, словно каменные статуи. Высокие, широкоплечие, в длинных кольчугах, с тяжелыми двуручными топорами, поставленными на древко перед собой. Ни один не разговаривал. Ни один не обернулся вслед проходившим князьям.
Их спокойствие производило куда большее впечатление, чем любое проявление силы.
Я поймал себя на мысли, что разглядываю не золоченые своды дворца, а именно этих людей.
В этот момент один из варягов неожиданно перевел взгляд на меня.
Он был примерно лет на десять старше меня. Светлые волосы были коротко подстрижены, а борода — аккуратно подравнена, совсем не так, как у остальных северян. Его лицо не выражало ни высокомерия, ни неприязни.
Лишь легкое любопытство.
Наверное, он заметил, с каким интересом я рассматривал его топор.
На одно мгновение уголки его губ едва заметно дрогнули.
Это была почти незаметная улыбка.
Я невольно улыбнулся в ответ.
И мы пошли дальше.
Тогда я не придал этому никакого значения.
Пока князья находились на аудиенции у императора, мы ожидали во внутреннем дворе. Разговор длился долго. Мы не слышали ни единого слова, но по лицам выходивших баронов было ясно: беседа оказалась непростой.
Первым появился Раймунд Тулузский. Он шел быстрым шагом, что-то раздраженно объясняя своим людям.
Следом вышел Готфрид Бульонский. Его лицо оставалось совершенно спокойным, словно ничего особенного не произошло.
Боэмунд, наоборот, выглядел необычайно задумчивым. Он молча застегивал перчатку, не обращая внимания ни на кого вокруг.
Последним появился Роберт.
Клавье сразу подошел к нему.
— Милорд?
Герцог снял перчатку и коротко ответил:
— Император хочет, чтобы все земли, принадлежавшие ромеям до прихода турок, были возвращены ему.
Жофруа удивленно поднял брови.
— А мы?
Роберт пожал плечами.
— Мы идем освобождать Гроб Господень.
Это был весь разговор.
Лишь годы спустя я пойму, насколько тяжелые решения принимались тогда за закрытыми дверями дворца. Но в тот день политика казалась мне чем-то очень далеким.
Мы уже собирались возвращаться к выходу, когда случилось происшествие, изменившее всю мою дальнейшую жизнь.
Я нес за Робертом дорожный сундук с запасными ремнями и инструментами для доспехов. Один из ремней неожиданно выскользнул и упал на мраморный пол.
Я наклонился поднять его.
Но чья-то рука оказалась быстрее.
Это был тот самый варяг.
Он молча поднял ремень и протянул мне.
— Держи.
Я замер.
Он произнес это по-франкски.
Медленно.
С сильным акцентом.
Но совершенно понятно.
— Ты говоришь на нашем языке?
Варяг пожал плечами.
— Немного.
Потом, заметив мое удивление, добавил:
— Отец научил.
Я внимательно посмотрел на него.
— Ты не грек.
Он усмехнулся.
— К счастью для моего командира.
Я невольно рассмеялся.
— Меня зовут Ансель.
Он кивнул.
— Хакон.
Я хотел спросить что-то еще, но в этот момент из глубины коридора раздался громкий оклик:
— Короткобородый!
Варяг обернулся.
— Иду!
Он посмотрел на меня и, словно извиняясь, развел руками.
— Так меня здесь называют.
Я не удержался:
— Почему?
Он машинально провел ладонью по своей аккуратно подстриженной бороде.
— Потому что остальные решили, будто вместе с ней я состриг половину своей северной души.
В его голосе не было ни обиды, ни раздражения.
Скорее добродушная насмешка над самим собой.
Я улыбнулся.
— Тогда до встречи… Короткобородый.
Он коротко кивнул.
— До встречи…
И после небольшой паузы добавил:
— …монах.
Я удивленно поднял брови.
— Почему монах?
Хакон посмотрел на мою коротко остриженную тонзуру, которая после многих месяцев службы уже почти заросла, но все еще была заметна.
— Видно.
Я машинально коснулся головы.
Он негромко рассмеялся.
Потом развернулся и вновь занял свое место в строю, словно разговора вовсе не было.
Я еще несколько секунд смотрел ему вслед.
Тогда мне казалось, что это была всего лишь случайная встреча.
Но Господь иногда связывает человеческие судьбы такими тонкими нитями, что человек замечает их лишь много лет спустя.
В тот день я встретил варяга по прозвищу Короткобородый.
И еще не знал, что однажды буду доверять ему так же, как когда-то доверял Жофруа, Дрого и самому Клавье. Именно этот человек станет для меня проводником в мир ромеев, а позже — братом, которого мне никогда не дала кровь. С этого дня история моего крестового похода перестала быть только историей нормандца. Она стала историей дружбы двух людей, выросших по разные стороны Европы, но нашедших общий язык далеко от своих домов, под сводами величайшего города христианского мира.
