«Человек замечает собственное возвышение последним. Остальные замечают его гораздо раньше — особенно если им от тебя что-нибудь нужно.»
Из «Записок Анселя де Нантеса»
Другие части цикла
За два дня до отъезда в Иерусалим я обнаружил на нашей постели три платья. Одно было тёмно-зелёным, другое синим, третье какого-то цвета, который Лейла называла винным, хотя ни одно вино, виденное мною за всю жизнь, такого цвета не имело. Рядом лежали два пояса, покрывало, украшения, несколько лент и ещё множество вещей, назначения которых я не знал и знать не хотел. Сама Лейла стояла перед всем этим, скрестив руки на груди, и смотрела так, словно от её решения зависел исход осады.
— Мы едем на несколько дней.
— Я знаю.
— Тогда зачем тебе три платья?
— Потому что мне нужны три платья.
— Зачем?
Она посмотрела на меня. Я уже достаточно долго был женат, чтобы узнать этот взгляд, но всё же совершил ошибку и продолжил:
— Ты уже была в Иерусалиме.
— Была.
— И никто тебя там не съел.
— Ансель.
— Что?
— Уходи.
— Я только спросил.
— Поэтому и уходи.
Я нашёл Тарика во дворе. Он сидел под навесом вместе с Масулом и изучал какие-то записи. За последние недели они удивительно быстро нашли общий язык: Масул знал, что можно вырастить, Тарик — где это продать, и оба считали своим долгом объяснять мне, почему моё мнение по этому поводу не требуется. Я сообщил тестю, что его дочь собирает три платья на поездку в несколько дней. Тарик ответил, что это хорошо. Я спросил, что именно здесь хорошего. Масул очень медленно положил дощечку на стол и сообщил, что ему необходимо посмотреть лошадей. Я велел ему сидеть.
— В прошлый раз, когда Лейла была в Иерусалиме, кем она была? — спросил Тарик.
— Моей женой.
— А теперь?
— Моей женой.
Масул снова сделал движение, будто собирался встать.
— Сиди.
Он вздохнул.
Тарик некоторое время разглядывал меня с выражением человека, которому приходится объяснять очевидное ребёнку.
— Ты теперь человек Сент-Омера. Тебя знает король. Ты командовал людьми в Яффе. О тебе говорят после Рамлы. Король дал тебе серебро и дом в Иерусалиме. А Лейла — твоя жена.
— Она и раньше была моей женой.
— Для тебя ничего не изменилось, — сказал Тарик. — Для тебя.
Я подождал продолжения, но его не последовало.
— И что из этого следует?
— Что ты никогда не станешь торговцем.
— Я и не собирался.
— Это хорошо. Ты бы разорился.
Вернувшись в спальню, я больше ничего не говорил о платьях. Наутро их стало четыре.
Мы выехали из Бейт-Ралифа после рассвета. Я взял пятнадцать человек конруа — не потому, что дорога была особенно опасной, а потому, что часть новых людей всё равно следовало провести до Иерусалима и проверить, как они держатся в седле и на марше. С нами ехали Лейла с Жофруа, Тарик, Георгий, Марко, двое слуг и несколько вьючных животных. Пьетро остался в Бейт-Ралифе присматривать за людьми, которых мы не взяли, а Хакон уже объявил, что вполне способен помогать ему, после чего Мариам объявила, что он пока не способен самостоятельно решить даже то, когда ему вставать с постели. Сам Хакон проводил нас до ворот. Он уже ходил без палки по двору, хотя хромал заметнее, когда уставал, и всё ещё не садился на коня без крайней необходимости.
— Дождя не будет? — спросил я.
Хакон посмотрел на небо.
— Нет.
— Хорошо.
— Послезавтра.
— Мы будем далеко.
— Дождю всё равно.
Из дома донёсся голос Мариам. Хакон сделал вид, что не слышит. Она позвала второй раз.
— Хорошей дороги, — быстро сказал он и направился обратно.
Марко проводил его взглядом.
— Страшная женщина.
— Очень.
В дороге не произошло ничего, что стоило бы записывать, и лишь много лет спустя я понял, насколько иначе наша поездка должна была выглядеть со стороны. Для меня рядом ехали жена, сын, тесть, оруженосец, Марко и пятнадцать знакомых мне людей. За нами шли запасные лошади и вьючные животные, слуги везли одежду, дорожные припасы и какие-то товары Тарика, о назначении которых он отказался мне рассказывать. Всё это казалось совершенно обыкновенным. Но у ворот Иерусалима увидели вооружённого рыцаря, за которым следовали пятнадцать всадников, его жена с ребёнком, пожилой человек в хорошей одежде, оруженосец, слуги и поклажа. Люди расступались, стража узнала Георгия, один из сержантов у ворот приветствовал меня по имени, другой назвал меня господином де Нантесом. Я не заметил, когда перестал ездить по дорогам один или с двумя товарищами. Наверное, такие вещи вообще редко замечаешь вовремя.
Дом оказался лучше, чем я ожидал, и хуже, чем представляла Лейла. Он стоял на тихой улице в хорошем квартале и был сложен из светлого камня, уже потемневшего от времени. Два этажа окружали небольшой внутренний двор с колодцем; внизу находились кухня, кладовые и большая общая комната, наверху — несколько жилых покоев, куда вела каменная лестница, а на плоской крыше можно было сидеть по вечерам и между соседними домами видеть кусок стены и городские крыши. Конюшня действительно могла вместить восемь лошадей, как говорил Гуго, хотя Марко после осмотра заявил, что девятую туда можно поставить лишь при условии, что она заранее согласится не дышать. Это был не дворец и даже не дом большого барона, но достаточно просторное и добротное городское жилище, чтобы пятнадцать вооружённых людей во дворе не превращали его в постоялый двор, а госпожа дома могла принимать гостей, не усаживая половину из них на сундуки.
У двери нас встретил человек лет пятидесяти, худой, аккуратно одетый, с короткой седоватой бородой и таким спокойным выражением лица, будто наше появление было событием, которое он предусмотрел ещё неделю назад. Гуго предупреждал, что при доме оставлен управляющий. Рашид служил прежнему владельцу, затем присматривал за домом для королевского хозяйства, а Сент-Омер счёл разумным оставить его на месте.
— Господин де Нантес. Госпожа. Добро пожаловать.
Я спешился.
— Лошадей надо…
— Для ваших людей приготовлено место во дворе соседнего дома, господин. Я договорился с хозяином до вашего приезда.
— Вещи…
— Уже заносят.
Я оглянулся. Действительно заносили.
— В колодце хорошая вода?
— Проверил вчера.
— Корм для лошадей?
— На три дня. Завтра привезут ещё.
— Дрова?
— На шесть дней, если ночи будут холодными. На девять, если нет.
Я посмотрел на него, потом на Георгия.
— Он тебе никого не напоминает?
Георгий сделал совершенно невинное лицо.
— Нет, господин.
— Врёшь.
Рашид чуть наклонил голову.
— Я сделал что-нибудь не так?
— Пока нет.
— Рад это слышать.
От этого мне стало ещё тревожнее. К вечеру тревога усилилась. Рашид знал, где купить хороший хлеб, кто починит сломанную пряжку, сколько должен получать конюх, у кого брать масло и какой торговец вином разбавляет товар водой. Он уже выяснил, что Жофруа понадобится отдельная постель, нашёл женщину, которая могла помогать Лейле, и успел предупредить Марко, что двоим нашим людям лучше не ходить вечером в одну из соседних улиц, потому что там у генуэзцев была таверна и накануне кого-то ударили ножом. Он подозрительно напоминал Масула. Не лицом, не голосом и даже не привычками — той пугающей способностью знать о моих нуждах раньше меня самого. Одного Масула в моей жизни мне вполне хватало. Мысль о том, что теперь у меня появился второй, заставила меня впервые усомниться в щедрости королевского подарка.
— Мне нравится Рашид, — сказала Лейла вечером.
— Конечно.
— Что это значит?
— Ничего хорошего.
В дверях бесшумно появился Рашид.
— Госпожа, горячая вода готова.
— Спасибо.
Лейла посмотрела на меня.
— Очень нравится.
На следующее утро Тарик позавтракал с нами, поцеловал внука и отправился по своим делам. У него были встречи с двумя торговцами, человеком, державшим склады неподалёку от рынка, каким-то родственником старого знакомого и ещё с кем-то, о ком он сказал только: «Надо поговорить». Я тоже собирался к Сент-Омеру. Лейла остановила меня уже у двери, поправила плащ и спросила, как она выглядит. На ней было то самое тёмно-зелёное платье.
— Хорошо.
— Ты даже не посмотрел.
Я посмотрел.
— Очень хорошо.
— Уже лучше.
Гуго занял меня почти до полудня. Ничего важного не происходило, а потому дел было особенно много: следовало проверить донесения из Рамлы, решить, кто отвечает за ремонт участка дороги, выслушать жалобу на сборщика, которого обвиняли одновременно в чрезмерной строгости и недостаточной строгости, и разобраться, почему два десятка людей, обещанных одному гарнизону, числились совсем в другом месте. Когда я вернулся домой, во дворе стояли две незнакомые лошади.
— Кто здесь?
— Госпожа Изабелла с дочерью, — ответил Рашид.
— Кто?
Он назвал мужа. Имя я знал: рыцарь из людей одного из крупных сеньоров, которого несколько раз видел при дворе.
— Зачем?
— Навестить госпожу де Нантес.
— Они знакомы?
Рашид посмотрел на меня.
— Теперь да, господин.
Вечером Лейла рассказала, что госпожа Изабелла оказалась чрезвычайно любезной. Она интересовалась Жофруа, Бейт-Ралифом, дорогой, здоровьем Хакона, которого никогда не видела, и тем, часто ли Ансель бывает в Иерусалиме.
— Очень милая женщина, — сказала Лейла.
— Хорошо.
— Её муж хочет поговорить с Гуго.
Я перестал есть.
— Откуда ты знаешь?
— Она сказала.
— Прямо?
— Через час.
На следующий день приехала другая женщина. На третий пришло приглашение на ужин. Затем торговец тканями прислал Лейле отрез дорогого шёлка. Я вернулся как раз тогда, когда она рассматривала его вместе с Рашидом, и по привычке совершил ошибку, предложив оставить подарок. Лейла подняла на меня глаза и сообщила, что ничего не заказывала. Рашид назвал имя дарителя. Оно мне ничего не сказало, и я уже собирался заметить, что от этого шёлк хуже не становится, когда вернулся Тарик. Он вошёл, увидел ткань, остановился, провёл пальцами по краю и сказал:
— Хорошая.
— Мне подарили, — ответила Лейла.
— Тогда плохая.
— Да что с вами со всеми? — не выдержал я.
Тарик сел и спросил, кто прислал подарок. Услышав имя, он сразу кивнул.
— Вернуть.
— Почему?
— Потому что он хочет получить право собирать масло для поставок в одну из королевских крепостей.
— Откуда ты знаешь?
— Он сегодня спрашивал меня, часто ли ты видишься с Сент-Омером.
Я посмотрел на шёлк. Он сразу стал выглядеть иначе.
— Но я не решаю, кто поставляет масло.
— Он знает.
— Тогда зачем…
Я остановился.
Тарик улыбнулся.
— Наконец-то.
Вопрос оказался сложнее, чем просто вернуть подарок. Тарик объяснил, что дорогой дар действительно мог создать обязательство, но демонстративный отказ мог быть воспринят как оскорбление человеком, который пока не сделал ничего дурного. В конце концов Лейла отправила ткань обратно с небольшим ответным подарком и благодарностью, после чего Тарик объявил, что теперь никто никому ничего не должен. Я спросил, почему нельзя было сделать это сразу. Он ответил, что сначала следовало понять, чего хочет человек. В тот момент я впервые начал подозревать, что торговля и придворная жизнь отличаются главным образом тем, что на рынке хотя бы принято вслух называть цену.
За следующие несколько дней я стал замечать то, чего раньше не видел. Люди действительно искали дорогу ко мне. Кто-то приходил прямо, кто-то просил Георгия передать слово, кто-то приглашал меня на ужин. Один человек предложил вместе посмотреть лошадей, которых якобы собирался покупать, хотя за весь разговор ни разу не спросил моего мнения о лошадях. Другой неожиданно вспомнил, что мы сражались рядом под Аскалоном, хотя я совершенно его не помнил. Однажды Гуго спросил, зачем я накануне ужинал у Робера де Лаона. Я ответил, что Робер пригласил меня.
— Зачем?
— Что зачем?
— Зачем пригласил?
— Не знаю. Мы говорили о лошадях.
— Робер ненавидит лошадей.
— Откуда ты знаешь?
— Он мне об этом говорил.
Я вспомнил два часа разговоров о королевских землях возле Лидды и наконец понял, почему лошади появились только в первых двух предложениях.
— Привыкай, — сказал Гуго.
— К чему?
— К людям, которым от тебя ничего не нужно.
Я нахмурился.
— Ты хотел сказать наоборот?
— Нет.
И продолжил читать.
Лейла училась быстрее меня. Первые дни она старалась принимать всех, кто приезжал, потом начала спрашивать Рашида, кто пришёл и зачем, а ещё через несколько дней Рашид уже сам понимал, что одного имени недостаточно.
— Госпожа Аделина желает вас видеть.
— Зачем?
— Навестить вас, госпожа.
Лейла посмотрела на него.
— Рашид.
— Её брат добивается места при одном из королевских сборщиков.
— Так лучше.
Другого посетителя она велела принять на следующий день. Третьему передала, что господин де Нантес не занимается назначением людей в Галилее. Кто-то действительно приходил просто познакомиться, кто-то из любопытства, некоторые женщины искренне понравились Лейле, и она понравилась им. Именно это делало всё сложнее. Если бы каждый улыбающийся человек непременно хотел тебя обмануть, придворная жизнь была бы удивительно проста. Но люди могли одновременно нравиться друг другу, дружить, обмениваться подарками и всё-таки помнить, кто чей родственник, кому служит муж и через какую дверь однажды удобнее передать просьбу.
Особенно Лейлу поразило, сколько женщин, почти не замечавших её во время коронации Балдуина, теперь прекрасно её помнили. Одна уверяла, что всегда хотела снова встретиться, другая вспомнила их короткий разговор двухлетней давности, третья назвала её «дорогой Лейлой» уже при второй встрече. Лейла сначала смеялась над этим, потом перестала. Однажды вечером она вернулась от новой знакомой, сняла покрывало и долго молчала.
— Поссорились? — спросил я.
— Нет.
— Тогда что случилось?
— Она была очень мила.
— Это плохо?
Лейла задумалась.
— Теперь начинаю думать, что иногда да.
Женщина расспрашивала её о Бейт-Ралифе, Жофруа, наших людях, а между прочим поинтересовалась, часто ли я встречаюсь с Гуго.
— И что ты сказала?
— Что господин де Сент-Омер видится с тобой, когда считает необходимым.
— Но ты знаешь, что завтра я еду к нему.
— Конечно.
— Почему не сказала?
Лейла пожала плечами.
— Она не спрашивала, куда ты едешь завтра.
В Бейт-Ралифе моя жена знала цену зерну, понимала, когда торговец врёт, и могла убедить Масула оставить в кладовой больше запасов, чем тот собирался. В Иерусалиме она обнаружила другой рынок. Здесь ценились знакомства, слова, приглашения, сведения и сама возможность оказаться рядом с человеком, который мог оказаться рядом с другим человеком. Тарик, наблюдавший за её первыми попытками разобраться в этом, дал дочери один совет:
— Никогда не обещай за мужа.
— Даже если знаю, что он согласится?
— Особенно тогда.
— Почему?
— Потому что если он согласится, ты ничего не потеряла. А если откажет — лгуньёй окажешься ты.
— А если просят только передать?
— Передай.
— И всё?
— И всё.
Лейла подумала.
— Это просто.
— Хорошие правила обычно простые. Трудно им следовать.
Через два дня после этого разговора Рашид вошёл к нам после завтрака. По его лицу ничего нельзя было понять, но почему-то я сразу почувствовал неладное.
— Госпожа, прибыл человек от королевы.
Лейла замерла.
— От королевы?
— Да, госпожа. Её величество приглашает вас завтра.
Она посмотрела на меня. Я постарался сохранить совершенно спокойное выражение лица.
— Что?
— Ничего.
— Ансель.
— Я ничего не сказал.
— Но подумал.
— Я часто думаю.
— Иногда зря.
Тарик кашлянул в кулак.
Через час на кровати лежало пять платьев.
Я остановился в дверях.
— Молчи.
— Я молчу.
— Продолжай.
Я ушёл.
На следующий день Лейла отправилась к Арде без меня, и это почему-то беспокоило меня сильнее, чем следовало. Она вернулась после полудня, когда я сидел над письмом из Рамлы. За полчаса я успел прочитать первые четыре строки столько раз, что почти выучил их наизусть, но так и не понял смысла. Услышав шаги во дворе, я отложил письмо.
— Ну?
— Что?
— Как всё прошло?
— Хорошо.
— Просто хорошо?
— Очень хорошо.
Она сняла покрывало и села. Арда приняла её не одна: рядом были ещё несколько женщин. Говорили о городе, детях, дороге, ценах. Потом остальные постепенно разошлись. Королева спросила о Жофруа, Бейт-Ралифе и даже о Тарике. Помнила, что Лейла уже была в Иерусалиме перед коронацией. Помнила, где они тогда встречались. Помнила какую-то мелочь из разговора, которую сама Лейла давно забыла.
— Она помнит всё, — сказала Лейла.
— Почти всё.
— Очень умная женщина.
— Да.
Лейла посмотрела на меня.
— Ты слишком быстро ответил.
— Потому что это правда.
— Я знаю.
Она немного помолчала.
— Она мне понравилась.
Я почувствовал, что разговор движется в направлении, которое мне совершенно не нравится.
— Хорошо.
— Очень.
— Ещё лучше.
Лейла прищурилась.
— Ты её боишься?
— Нет.
Это было правдой. Во всяком случае, не в том смысле, который имела в виду Лейла.
— А я немного боюсь.
— Почему?
Она задумалась.
— Потому что рядом с ней хочется говорить.
Я ничего не ответил. Иногда моя жена замечала вещи, которые я предпочёл бы оставить незамеченными.
К концу нашего пребывания в Иерусалиме я успел дважды побывать у Сент-Омера, один раз у короля, выслушать несколько просьб, не имевших ко мне никакого отношения, и ещё несколько, которые отношение имели. Тарик заключил какие-то свои сделки и отказался говорить, сколько на них заработал. Марко нашёл двух хороших лошадей и одну плохую таверну. Георгий почти каждый вечер исчезал к отцу. Жофруа научился бояться Рашида меньше, чем меня, что я счёл личным оскорблением. Лейла получила четыре приглашения, два подарка, три просьбы передать что-нибудь мне и одну просьбу, чтобы я передал что-нибудь Сент-Омеру. Последнюю она отклонила сама.
Мы оба ещё плохо понимали, что произошло с нами за последние два года. Я по-прежнему считал себя рыцарем с восемью деревнями, которого Гуго де Сент-Омер почему-то всё чаще посылал туда, где что-нибудь шло не так. Лейла оставалась для себя дочерью торговца, женой и матерью, которая знала цену зерну лучше большинства моих сержантов. Но Иерусалим постепенно объяснял нам ошибку. Просьба, сказанная мне, могла дойти до Сент-Омера. Просьба, услышанная Сент-Омером, иногда могла дойти до короля. Этого было достаточно, чтобы незнакомые люди начали помнить моё имя, приглашать меня за свой стол и интересоваться здоровьем моего сына. А вскоре они обнаружили ещё более короткую дорогу — через мою жену. Лейле это не понравилось. Но она училась.
На девятое утро мы начали собираться домой. Во дворе Марко проверял лошадей, люди сворачивали одеяла и привязывали поклажу, Рашид распоряжался слугами с таким видом, будто отъезд пятнадцати вооружённых мужчин был обычной хозяйственной мелочью. Лейла наверху укладывала одежду, и я застал её сидящей возле открытого сундука. Платья, из-за которых перед поездкой было столько мучений, теперь лежали перед ней аккуратными стопками.
— В следующий раз тоже возьмёшь четыре?
— Пять.
— Зачем?
Она подняла на меня глаза.
— Теперь я хотя бы знаю зачем.
Я рассмеялся.
— В следующий раз будет проще.
— Нет.
— Почему?
Она несколько мгновений складывала пояс.
— Перед этой поездкой я боялась выбрать неправильное платье.
— Я помню.
— Глупо.
— Я этого не говорил.
— Ты именно это думал.
Спорить было бессмысленно.
— А теперь чего боишься?
Лейла перестала складывать вещи.
— Однажды сказать «да» человеку, которому следовало сказать «нет».
Я хотел ответить и не нашёл что.
Потому что боялся ровно того же.
Внизу кто-то позвал Марко. Во дворе заржал конь. Рашид сообщил слуге, что один из мешков привязан неправильно. Обычный шум отъезда постепенно наполнял дом. Тарик появился в дверях, оглядел сундук и спросил:
— Всё забираете?
— А ты разве не едешь? — спросил я.
Он посмотрел на меня так, будто вопрос был совершенно нелепым.
— Зачем?
— Домой.
— Я дома.
— Ты живёшь в Бейт-Ралифе.
— Иногда.
— Тарик.
Он развёл руками.
— У моего зятя совершенно случайно оказался прекрасный дом в Иерусалиме. Есть управляющий, кухня, хорошая постель. Меня кормят. Почему я должен уезжать?
Лейла засмеялась.
— Потому что это мой дом.
— Я отец твоей жены.
— Именно это меня и беспокоит.
Тарик подошёл к окну и посмотрел во двор.
— Кроме того, у меня дела.
— Надолго?
— Не знаю.
— Кто будет платить Рашиду за твою еду?
— Ты человек Сент-Омера. Тебя знает король. Думаю, справишься.
Я посмотрел на Лейлу.
Она старательно складывала покрывало, пряча улыбку.
— Он это всё заранее придумал.
— Конечно.
— Поэтому и поехал с нами?
Тарик обернулся.
— Не только поэтому.
— Насколько не только?
— Немного.
Рашид появился внизу лестницы.
— Господин, люди почти готовы.
— Спасибо.
— Господин Тарик сказал, что остаётся.
— Я уже знаю.
— Приготовить ему комнату наверху?
Я посмотрел на тестя.
— Самую маленькую.
Рашид задумался.
— Боюсь, господин, самая маленькая выходит окнами во двор и летом там прохладнее всего.
— Тогда самую плохую.
— Плохих комнат нет.
Я закрыл глаза.
Масул.
Определённо Масул.
Когда я спустился во двор, почти всё было готово. Пятнадцать человек конруа ждали у лошадей, Марко в последний раз проверял ремни, двое слуг крепили поклажу. Лейла вышла с Жофруа на руках. Тарик стоял рядом с Рашидом и уже обсуждал с ним что-то насчёт человека, который должен был прийти после полудня. Судя по всему, мой дом окончательно перестал нуждаться во мне ещё до того, как я успел его покинуть.
Георгий подошёл последним.
— Господин.
— Что?
— Отец приготовил хлеб в дорогу. И сухари. Просил забрать перед выездом.
— Далеко?
— По пути к воротам.
Я посмотрел на солнце. Времени было достаточно.
— Хорошо. Заедем.
Если бы я знал, чем закончится эта остановка, возможно, велел бы купить хлеб в другом месте.
Хотя, зная себя в двадцать два года, скорее всего, всё равно поехал бы.
