Часть I. Люди, которые решают
В начале декабря я в очередной раз решил, что пора возвращаться домой.
Решение это к тому времени превратилось почти в привычку. Я принимал его примерно раз в неделю, сообщал Лейле, что еще два-три дня — и мы отправляемся в Бейт-Ралиф, затем обязательно происходило что-нибудь, требовавшее остаться, и разговор переносился на следующую неделю. Хакон уже перестал спорить. Когда я в очередной раз объявил за завтраком, что теперь-то нас в Иерусалиме совершенно точно ничто не держит, он только кивнул и попросил передать ему хлеб.
— Ты меня слышал?
— Слышал.
— И?
— Через три дня спросишь еще раз.
— На этот раз серьезно.
— В прошлый тоже было серьезно.
Лейла улыбнулась, но вмешиваться не стала. Она вообще в последние недели относилась к нашим спорам с подозрительным спокойствием. Беременность пока почти не мешала ей заниматься обычными делами, хотя я уже успел обнаружить, что любое мое предложение отдохнуть воспринимается как личное оскорбление. Поэтому я учился молчать. Получалось плохо.
Гуго де Сент-Омер появился еще до полудня.
Он вошел без обычной неторопливости, которой отличались наши последние встречи, нашел меня во дворе возле конюшни и сразу сказал:
— Собирайся.
Я посмотрел на него.
— Куда?
— К патриарху.
— Я уже был у патриарха.
— Знаю.
— Мне хватило.
— Ему, кажется, нет.
Хакон, стоявший рядом, немедленно заинтересовался.
— Нас тоже?
Гуго посмотрел на него.
— Ты можешь поехать.
— Десятником?
Я закрыл глаза.
Гуго выдержал паузу.
— Именно десятником.
Хакон выпрямился так, словно только что получил командование половиной войска.
— Тогда поеду.
Я отвел Гуго в сторону.
— Что произошло?
— Ничего.
— Когда ты отвечаешь «ничего», обычно это означает, что произошло что-то очень большое.
— Балдуин будет говорить с Дагобертом.
Теперь я замолчал.
Последние месяцы весь Иерусалим ждал именно этого. Стороны обменивались людьми, предложениями, слухами, требованиями и угрозами, большая часть которых, вероятно, никогда не произносилась теми, кому их приписывали. Но прямого разговора, способного поставить точку, до сих пор не произошло.
— Когда?
— Сегодня.
— Тогда зачем там я?
Гуго посмотрел на меня так, словно вопрос его удивил.
— Затем, что ты пойдешь со мной.
— Это я понял. Почему?
— Потому что тебя знает патриарх.
— Он знает много людей.
— Но не все из них нравятся людям Балдуина.
— Я нравлюсь людям Балдуина?
— Некоторым.
— Очень обнадеживает.
Гуго усмехнулся.
— Ансель, никто не собирается спрашивать у тебя, кому отдать корону. Просто в комнате должны быть люди, при которых обе стороны способны разговаривать.
— И я один из них?
— Теперь — да.
Мне это не понравилось.
Еще меньше мне понравилось то, что где-то глубоко внутри я почувствовал гордость.
Гуго, кажется, заметил.
— Не раздувайся. Ты там не самый важный.
— Спасибо.
— Даже близко.
— Уже достаточно.
Он хлопнул меня по плечу.
— Тогда переодевайся.
Лейла, узнав, куда меня собираются вести, первым делом осмотрела мое сюрко.
— Нет.
— Что опять?
— Это ты не наденешь.
— Почему?
— Потому что на плече пятно.
Я посмотрел.
— Где?
— Вот.
— Я ничего не вижу.
— Поэтому одеждой занимаюсь я.
Она достала другое сюрко. На нем уже был вышит мой знак — зеленый вяз на синем поле. Герб появился совсем недавно и по-прежнему казался мне чем-то немного чужим. Я привык видеть знаки на щитах Роберта, Боэмунда, Готфрида, Раймунда и других людей, которым действительно требовалось обозначать себя среди сотен воинов. Мысль, что теперь собственный знак понадобился мне, всё еще вызывала некоторое смущение.
Хакон, напротив, относился к этому совершенно естественно.
— Надевай.
— Я надеваю.
— Щит возьми.
— Зачем мне щит на встрече с патриархом?
— Чтобы видели.
— Кто?
— Все.
— Я еду разговаривать, а не на турнир.
Лейла, застегивавшая мне перевязь, неожиданно сказала:
— Возьми.
Я посмотрел на нее.
— И ты?
— Хакон прав.
Варяг расплылся в улыбке.
— Повтори.
— Не привыкай.
— Но ты сказала…
— Хакон.
Он замолчал.
Через полчаса мы выехали.
Я взял не весь десяток. Гуго этого не требовал, да и устраивать шествие по Иерусалиму мне не хотелось. С нами отправились Георгий, Пьетро, Марко и еще несколько людей Хакона. Сам варяг ехал рядом со мной с таким видом, словно направлялся по меньшей мере принимать капитуляцию Каира.
— Ты слишком доволен.
— Хороший день.
— Почему?
— Ты едешь решать, кто будет королем.
— Я ничего не решаю.
— Конечно.
— Хакон.
— Я молчу.
Он не молчал даже минуты.
Здание неподалеку от Храма Господня я уже знал. Здесь Дагоберт устроил канцелярию, и именно здесь несколько месяцев назад он говорил со мной о том, каким должен быть Иерусалим. Тогда я вошел туда с любопытством. Теперь — с ощущением, что по какой-то ошибке оказался приглашен туда, где мне совершенно не место.
Во дворе было необычно много людей. Лошади. Слуги. Несколько вооруженных рыцарей, которых я знал в лицо. Люди патриарха. Люди Балдуина. Они стояли отдельными группами, разговаривали вполголоса и внимательно смотрели друг на друга.
Хакон тоже заметил.
— Весело.
— Постарайся никого не убить.
— Я вообще-то очень спокойный человек.
Пьетро за его спиной кашлянул.
Хакон обернулся.
— Что?
— Ничего.
— Вот именно.
У входа нас встретил клирик, которого я видел во время предыдущего разговора с Дагобертом. Он узнал меня, коротко поклонился и указал на дверь приемной.
— Сир Гуго. Сир Ансель. Его Блаженство ожидает.
Хакон сделал шаг следом.
Клирик остановил его.
— Только эти господа.
Хакон посмотрел на меня.
— Значит, я опять снаружи.
— Похоже.
— Каждый раз, когда начинается что-нибудь интересное, меня оставляют в приемной.
— Возможно, между этими вещами есть связь.
— Иди уже.
Я отдал Георгию перчатки и вошел вслед за Гуго.
В комнате находилось меньше людей, чем я ожидал.
Дагоберт стоял возле стола. Не в полном церковном облачении, в котором я привык видеть его во время службы, а в значительно более простой одежде, хотя даже так он умудрялся выглядеть человеком, перед которым следовало сначала подумать, а уже потом открывать рот. Рядом находились два клирика. Я знал одного из них в лицо, имени второго не помнил.
У противоположной стороны стола стоял Балдуин.
Я видел его совсем недавно, но сейчас он казался другим. Возможно, дело было в самой комнате. Здесь не было его людей, выстроенных во дворе, не было коня, оружия и всего того, что обычно окружало военачальника. Перед патриархом стоял высокий сухощавый человек в темной одежде, без короны, которой у него пока не было, и без всякого желания изображать, будто она ему не нужна.
Он заметил меня.
— Де Нантес.
Я поклонился.
— Мой господин.
Дагоберт тоже посмотрел в мою сторону.
— Сир Ансель. Рад, что вы пришли.
— Ваше Блаженство.
И только тогда я окончательно понял, почему Гуго привел меня.
Балдуин знал, что я выбрал его.
Гуго знал.
Я знал.
Дагоберт — нет.
Для патриарха я всё еще оставался тем молодым рыцарем, который несколько месяцев назад выслушал его до конца, задавал вопросы и ушел, не дав ответа. Человеком, который затем спорил со сторонниками обеих партий и даже остановил людей, решивших защищать честь Церкви кулаками на рынке.
Мне стало неприятно.
Гуго наклонился ко мне и едва слышно сказал:
— Не начинай думать.
— Поздно.
— Тогда хотя бы молчи.
Это оказалось хорошим советом.
Потому что следующие два часа мне действительно почти не пришлось говорить.
Часть II. Не в Иерусалиме
Разговор начался без приветствий.
Вероятно, всё необходимое они уже сказали друг другу до нашего появления. Дагоберт предложил Балдуину сесть. Тот отказался. Патриарх тоже остался стоять.
— Итак, — произнес Дагоберт, — вы приехали принять наследство брата.
— Я приехал принять то, что осталось после его смерти.
— Это не одно и то же.
— Именно поэтому я здесь.
Дагоберт посмотрел на него внимательнее.
— Ваш брат никогда не называл себя королем.
— Я знаю.
— Он понимал, что Иерусалим не похож на Эдессу, Антиохию или любое владение во Франции.
— Я тоже это понимаю.
— Тогда почему хотите того, от чего он отказался?
Балдуин ответил почти сразу:
— Потому что мой брат умер.
Тишина.
Дагоберт слегка нахмурился.
— Это не ответ.
— Это весь ответ. Пока Готфрид был жив, люди шли за Готфридом. Он мог называться защитником Гроба Господня, князем или никак не называться. Это ничего не меняло. Его слушали. Теперь его нет.
— И потому необходима корона?
— Потому необходим человек, которому будут подчиняться.
— Король.
— Да.
Дагоберт медленно прошел вдоль стола.
— Вы говорите о подчинении так, словно именно оно является первым условием существования христианского государства.
— Нет. Первое условие — чтобы оно существовало.
Я опустил глаза.
Мне вспомнился наш разговор на постоялом дворе.
Хакон, вероятно, одобрил бы.
Дагоберт же не улыбнулся.
— Государства существовали задолго до нас, граф. И будут существовать после. Мы пришли сюда не ради еще одного.
— Именно поэтому я не остался в Эдессе.
— Но хотите принести сюда ту же власть.
— Я хочу принести сюда власть, которая удержит то, что мы взяли.
Дагоберт остановился.
— Вы уверены, что именно вы способны это сделать?
— Нет.
Ответ явно удивил даже патриарха.
Балдуин продолжил:
— Но я уверен, что должен попытаться.
Дагоберт долго смотрел на него.
Вот тогда я впервые понял, насколько эти двое различались. Дагоберт искал правильный ответ прежде, чем сделать следующий шаг. Балдуин, казалось, был готов сделать шаг, понимая, что правильного ответа может вообще не существовать.
И, возможно, именно поэтому они никак не могли договориться.
— Корона, — сказал наконец патриарх, — не сделает ваших баронов послушными.
— Нет.
— Не наполнит казну.
— Нет.
— Не вернет тех, кто уехал в Европу.
— Нет.
— Не заставит Египет отказаться от Аскалона.
— Тоже нет.
— Тогда что она даст?
Балдуин впервые сделал шаг к столу.
— Когда придут египтяне, никто не будет спрашивать, кто имеет право приказать выступать.
Я едва удержался, чтобы не посмотреть на Гуго.
Хакон сказал почти то же самое несколько месяцев назад, только значительно менее изящно.
Дагоберт услышал другое.
— И вы полагаете, что Бог привел столько людей через море, голод и кровь затем, чтобы в конце пути они нашли себе еще одного земного господина?
— Нет.
— Тогда зачем?
Балдуин помолчал.
— Я не знаю, Ваше Блаженство.
Ответ прозвучал настолько просто, что в комнате стало совершенно тихо.
— Я не знаю, зачем Господь привел каждого из нас сюда. Не знаю, почему одни умерли под Антиохией, а другие увидели Иерусалим. Не знаю, почему умер мой брат, а я остался жив. Вы можете искать ответы на эти вопросы лучше меня. Но я знаю другое. Если мы потеряем то, что завоевали, все эти вопросы станут бесполезными.
Дагоберт медленно сел.
Балдуин остался стоять.
Спор продолжался еще долго.
Патриарх говорил о природе Святого города, о долге перед Церковью, о том, что победа крестоносцев не дает одному человеку права считать Иерусалим своей собственностью. Он говорил значительно больше Балдуина и значительно лучше. Несколько раз мне казалось, что даже люди графа начинают слушать его не как противника, а как проповедника.
Балдуин не пытался состязаться с ним в красноречии.
Он возвращался к одному и тому же.
Нужна армия.
Нужны деньги.
Нужно удержать дороги.
Нужно взять побережье.
Нужно, чтобы барон в Галилее и рыцарь возле Иерусалима знали, кому они служат, когда начинается война.
Не вечность.
Следующий год.
Потом еще один.
Я стоял у стены и постепенно понимал, что они уже не спорят о том, кто прав.
Они торговались о том, что останется Дагоберту после победы Балдуина.
Патриарх понял это, думаю, раньше всех нас.
В какой-то момент он замолчал посреди собственной фразы. Посмотрел сначала на Балдуина, потом на Гуго, затем на остальных людей в комнате. Его взгляд задержался и на мне.
Мне захотелось отвернуться.
Я не отвернулся.
Дагоберт снова посмотрел на Балдуина.
— Если я откажусь?
Никто не пошевелился.
Балдуин ответил:
— Я всё равно останусь.
— В Иерусалиме?
— В королевстве.
— Королем?
Пауза была совсем короткой.
— Да.
Это могло прозвучать угрозой.
Но не прозвучало.
Наверное, именно поэтому Дагоберт поверил.
Патриарх опустил взгляд на стол. Его пальцы несколько раз прошли по краю лежавшего перед ним пергамента. Потом он медленно поднялся.
— Тогда я короную вас.
Я услышал, как кто-то за моей спиной выдохнул.
Балдуин не улыбнулся.
— Благодарю, Ваше Блаженство.
— Не спешите.
Дагоберт поднял руку.
— Я короную вас. Но не здесь.
Балдуин нахмурился.
— Не понимаю.
— Вы хотите быть королем Иерусалима.
— Да.
— Но корону получите не в Иерусалиме.
Гуго впервые за весь разговор вмешался:
— Ваше Блаженство…
— Нет, сир Гуго. Если мы сегодня говорим о том, чем станет этот город, то хотя бы это я оставлю за собой.
Он повернулся к Балдуину.
— Здесь Господь вошел в город как царь без войска. Здесь Его судили. Здесь на Него возложили венец — не золотой, а терновый. Здесь Он был распят и здесь воскрес. Я не стану возлагать земную корону на голову другого человека в городе, где Христос принял Свою.
Никто не ответил сразу.
Это был Дагоберт, которого я услышал при первой нашей встрече. Не человек, торгующийся за остатки власти. Патриарх Иерусалима. Богослов, для которого камни вокруг нас означали значительно больше, чем стены, дома и улицы.
Балдуин тоже это понял.
— Где?
Всего одно слово.
Дагоберт ответил:
— В Вифлееме.
Балдуин поднял голову.
— В день Рождества?
— В день Рождества.
— В базилике?
— Там, где родился Царь, перед Которым склоняются все земные цари.
Балдуин некоторое время смотрел на патриарха.
Потом кивнул.
— Пусть будет Вифлеем.
Вот и всё.
Месяцы разговоров, слухов, споров, угроз, проповедей, драк на улицах и тайных переговоров закончились несколькими словами.
Дагоберт протянул руку.
Балдуин принял ее.
Я не знаю, видел ли кто-нибудь в той комнате победителя и побежденного. Наверное, Гуго видел. Возможно, люди патриарха тоже. Мне же казалось, что оба получили не то, чего хотели.
Балдуин получал корону, но соглашался получить ее вне города, имя которого она должна была носить.
Дагоберт сохранял за Иерусалимом особое место, но собственными руками должен был возложить корону на человека, чьему воцарению сопротивлялся.
Возможно, именно поэтому договор оказался возможен.
Когда мы вышли, Хакон сидел в приемной на скамье и разглядывал какую-то резьбу на рукояти ножа. Увидев меня, он сразу поднялся.
— Ну?
Я остановился перед ним.
— У нас будет король.
Хакон убрал нож.
— Хорошо.
— Его коронуют в Вифлееме.
Он нахмурился.
— Почему?
Я посмотрел на него.
За моей спиной еще находились люди, которые последние месяцы едва не разорвали Иерусалим спором о том, кому и как следует им управлять. Где-то за стеной оставался Дагоберт, только что отказавшийся от одной мечты, чтобы сохранить часть другой. Впереди шел Гуго, уже обсуждавший с кем-то дорогу, людей и приготовления к Рождеству.
Я снова посмотрел на Хакона.
— Это очень длинный ответ.
Он подумал.
— Тогда не надо.
— Вот поэтому я тебя люблю.
— Я знаю.
Мы вышли во двор.
Гуго догнал меня уже возле лошадей.
— Ансель.
Я обернулся.
Он некоторое время смотрел на дверь, из которой мы только что вышли.
— Не жалей его.
Я понял, о ком он.
— Я и не жалею.
— Хорошо.
— Он проиграл?
Гуго усмехнулся.
— Конечно.
— Не похоже.
— Потому что он умный человек.
Гуго взял поводья своего коня.
— Запомни одну вещь. Опасен не тот противник, который никогда не отступает. Такого однажды просто прижимают к стене.
Он кивнул на здание патриархии.
— Опасен тот, кто знает, когда сделать шаг назад.
Я снова посмотрел на окна.
Дагоберт уступил корону.
Но даже уступая, заставил будущего короля признать, что Иерусалим — не просто еще один город, где можно поставить трон и объявить всё решенным.
Я тогда еще не знал, насколько надолго переживет нас этот спор.
Знал только одно.
Через несколько недель, в день Рождества Христова, мы должны были отправиться в Вифлеем.
Там Дагоберт Пизанский возложит корону на голову Балдуина Эдесского.
И у Иерусалима впервые появится король.
