«В молодости мне казалось, что мир наступает тогда, когда люди убирают мечи в ножны. Много позже я понял, что именно после этого начинается самая трудная работа. Разорить деревню можно за один день. Чтобы снова услышать в ней детский плач, стук молота и ругань соседей из-за воды, нужны годы. Наверное, поэтому из всех побед моей молодости я чаще всего вспоминаю не Иерусалим и не Аскалон, а одно лето, когда в Бейт-Ралифе впервые стало тесно».
Из «Записок Анселя де Нантеса»
Другие части цикла
I. Бейт-Ралиф
В начале июня 1101 года Бейт-Ралиф пах пылью, навозом, свежей известью и хлебом. Последний запах радовал меня больше остальных. Когда мы впервые пришли сюда, деревня казалась местом, которое люди покинули не вчера и даже не год назад, а постепенно, двор за двором, пока оставшиеся не привыкли жить среди пустых домов и зарастающих полей. Теперь всё происходило наоборот. Каждую неделю кто-нибудь возвращался. Сначала появлялся мужчина с ослом и двумя мешками, через несколько дней за ним приезжали жена и дети, потом обнаруживался брат, которого считали ушедшим в Рамлу, затем какой-нибудь старик внезапно вспоминал, что сад за высохшим ручьём принадлежал ещё его деду. Иногда возвращались сразу целыми семьями, и тогда Масул несколько дней ходил мрачнее обычного, потому что каждому требовались крыша, вода, зерно до нового урожая и непременно именно тот дом, который он считал своим. Пустых домов пока хватало, но хороших среди них становилось всё меньше. Над деревней с утра до вечера стучали молотки, визжали пилы, перекликались люди на языках, половины которых я ещё недавно не различал, а вдоль дороги лежали приготовленные для ремонта брёвна и камень. Старую цистерну очистили ещё зимой, второй колодец углубили, мельницу снова запустили, а на склоне ниже усадьбы уже зеленели виноградники, которые год назад я принял за заросли. Масул утверждал, что ещё два урожая — и они снова начнут давать хорошее вино. Хакон после первой же пробы сказал, что до этого времени лучше пить воду.
Людей стало столько, что я уже не знал всех по именам. Это раздражало меня сильнее, чем я хотел признавать. Когда человек владеет одним двором, он знает даже собаку соседа; когда у него появляется несколько деревень, однажды утром он обнаруживает, что ему кланяется совершенно незнакомый мужчина и называет его господином. Особенно быстро росла мустарибская община. Они действительно вернулись так, как когда-то обещал Масул: не отдельными семьями, а почти разом, будто где-то далеко состоялся совет, на котором старики долго спорили, а затем кто-то сказал: «Едем», — и на этом всё было решено. Вместе с земледельцами приехали плотник, красильщик, два человека, умевшие выделывать кожу, старый лекарь с руками такими тонкими, что Хакон при первой встрече недоверчиво спросил, способен ли тот вообще удержать нож, и писец, знавший арабское письмо лучше всех людей в моём владении. Последний оказался для меня полезнее десятка мечей. Именно он помог Масулу восстановить старые записи о полях, садах и воде, хотя довольно скоро я выяснил, что наличие записи вовсе не означает окончания спора. Иногда всё становилось только хуже. Человек приносил бумагу и доказывал, что половина оливковой рощи принадлежит ему; через час появлялся второй с другой бумагой, согласно которой первый должен был отдавать ему треть урожая; к вечеру приходил третий и объяснял, что деревья стоят на земле его семьи. В такие дни я начинал скучать по осадам. Там хотя бы было понятно, с какой стороны находится противник.
Однако поля снова обрабатывались, и это было важнее наших споров. Там, где ещё осенью лежала сухая земля, теперь ходили волы. По дороге к Рамле вновь тянулись телеги. Женщины сушили на крышах плоды, дети гоняли кур между домами, возле кузницы почти постоянно кто-нибудь ждал своей очереди, а Масул каждое утро приносил мне новые числа и неизменно выглядел так, словно лично подозревал меня в их увеличении. Мы по-прежнему почти ничего не собирали с возвращавшихся семей. Это решение многие считали безумием. Несколько соседних франков уже успели объяснить мне, что крестьянин, с которого не берут подать, быстро забывает своего господина. Возможно, они были правы. Я отвечал, что крестьянин, которого ещё нет, платит ещё меньше. Спор обычно на этом заканчивался. Мне нужны были люди, а не право получать треть урожая с пустого поля. Поэтому первые годы мы брали немного, иногда не брали вовсе, зато требовали другого: содержать дороги, очищать каналы, сообщать о чужих вооружённых людях и выставлять мужчин, когда Хакон созывал ополчение. Последнее условие жители довольно скоро начали считать самым тяжёлым из всех.
Хакона к тому времени уже называли сотником. Кто первым придумал это прозвище, я так и не узнал. Подозревал Пьетро, хотя Марко смеялся громче. Сам Хакон ненавидел его с той суровой последовательностью, которая только сильнее убеждала остальных продолжать. Началось всё с того, что число моих постоянных людей перевалило за двадцать, потом стало двадцать пять, а к началу лета приблизилось к тридцати. Большинство пришло само. По дорогам Святой земли тогда бродило множество людей, которым Первый крестовый поход дал меч, коня и привычку к войне, но не дал земли. Одни были сержантами умерших господ, другие — младшими сыновьями, которым нечего было наследовать, третьи просто умели воевать лучше, чем пахать. Были среди них и настоящие рыцари, хотя иной такой рыцарь имел всё своё имущество на себе и под собой. Я платил не щедро, зато регулярно, кормил людей из собственных запасов и не считал позором принять человека, который вчера служил другому господину. Этого оказалось достаточно. Пьетро и Марко, наши генуэзцы, давно перестали быть просто двумя моряками, неизвестно каким образом оказавшимися посреди Палестины, и теперь каждый командовал десятком. Третью десятку Хакон пока держал возле себя, утверждая, что не нашёл среди новоприбывших человека, которому доверил бы десять вооружённых идиотов и не ожидал к вечеру получить одиннадцать трупов.
Но прозвище «сотник» появилось не из-за тридцати профессиональных бойцов. Кроме них, Хакон взялся обучать деревенское ополчение, и вот там действительно набиралась почти сотня мужчин. Слово «обучать» он, впрочем, считал слишком щедрым. По его мнению, первые месяцы уходили исключительно на то, чтобы объяснить человеку, почему копьё следует направлять остриём в сторону неприятеля и почему нельзя бросать щит ради возможности быстрее убежать. Крестьяне его боялись, дети обожали, а женщины жаловались Масулу, что после занятий мужья возвращаются домой с синяками. Масул пересказывал жалобы мне, я — Хакону, после чего Хакон спрашивал, хотят ли эти женщины получить мужей с синяками или вдов без синяков. Я никогда не находил хорошего ответа. Несмотря на ворчание, дело своё он знал. Из сотни земледельцев нельзя было сделать рыцарей, и Хакон даже не пытался. Он учил их стоять рядом, не ломать строй от первого крика, прикрывать соседа, держать копья вместе и слушать того, кого поставили старшим. «Если они просто не побегут первые сто ударов сердца, — сказал он однажды, — дальше у нас появится возможность придумать что-нибудь ещё». Для человека, проведшего большую часть жизни в войнах, это считалось оптимизмом.
Я наблюдал за очередным занятием с края площадки, держа сына на руках. Это было значительно труднее, чем выглядело со стороны. Жофруа было немногим больше месяца, и я до сих пор подозревал, что младенцы устроены слишком хрупко для того, чтобы доверять их рыцарям. Лейла утверждала, что я держу его так, словно собираюсь передать через стену осаждённого города. Возможно, поэтому при ней я старался брать сына реже, но в тот день она спала после тяжёлой ночи, а кормилица куда-то ушла, и отступать было некуда. Мальчик, впрочем, относился к моим сомнениям безразлично. Он спал, прижавшись щекой к моей груди, иногда морщил нос и сжимал крошечный кулак, а я смотрел на него и всё ещё не мог привыкнуть к имени. Лейла согласилась сразу. Она знала, кем был Жофруа, хотя никогда его не видела. Я рассказывал ей о нём в те ночи, когда сон не приходил: о Нормандии, о дороге, о том, как нас становилось всё меньше по мере того, как Восток забирал одного за другим людей, с которыми я когда-то вышел из дома. Имя погибшего побратима теперь принадлежало человеку, который ничего не знал ни об Антиохии, ни о голоде, ни о крови под её стенами. Мне хотелось, чтобы так оставалось как можно дольше.
— Он слишком мал для копья, — сказал Хакон, остановившись рядом.
Я посмотрел на него. Пот стекал по его лицу, рубаха потемнела на груди, а за спиной человек пятьдесят ополченцев пытались восстановить строй после очередной неудачной перестройки.
— Ему месяц.
— Значит, действительно рано.
— Спасибо, сотник.
Хакон медленно повернул голову.
— Ещё раз назовёшь меня так — будешь сам учить их завтра.
— Ты командуешь почти сотней.
— Я командую тридцатью людьми и семью десятками причин напиться.
За его спиной Пьетро что-то крикнул по-итальянски, и несколько человек засмеялись. Хакон обернулся. Смех оборвался мгновенно.
— Видишь? — сказал я. — Настоящий сотник.
Он посмотрел сначала на меня, потом на младенца, словно прикидывал, допустимо ли избить отца в присутствии сына, и всё-таки решил ограничиться ругательством на языке, которого я не понимал даже после нескольких лет знакомства. Потом неожиданно протянул руки.
— Дай.
Я передал ему Жофруа осторожнее, чем когда-либо передавал меч. Хакон взял ребёнка совершенно уверенно. Это почему-то меня оскорбило. Огромные руки, которыми он когда-то удерживал топор, казались совершенно неподходящими для младенца, однако Жофруа даже не проснулся. Хакон посмотрел на него долго, и на несколько мгновений исчезли и площадка, и ополченцы, и жара. Я знал, о ком он думает. Он тоже помнил другого Жофруа. Потом Хакон едва заметно кивнул.
— Хорошее имя.
Больше мы об этом не говорили.
Новости с побережья пришли несколькими днями раньше. Сначала сообщили, что пал Арсуф. Город сдался королю, жителей выпустили, и на этом рассказ можно было бы закончить. Потом пришли вести из Кесарии, и с каждым новым человеком они становились хуже. Город взяли штурмом. Генуэзцы ворвались вместе с людьми короля. Говорили о резне, о домах, набитых добром, о золоте, которое находили там, где его никто не ожидал найти, о людях, убитых возле мечети, о пленных, которых уже продавали, о ссорах из-за добычи. Один купец уверял, что в Кесарии нашли чашу из цельного зелёного камня, настолько прекрасную, что её приняли за святыню; другой клялся, что никакой чаши не видел, зато видел двух франков, едва не зарубивших друг друга из-за ковра. Масул слушал эти рассказы с обычным выражением человека, который заранее ожидал от мира худшего и теперь получил очередное подтверждение своей правоты. Хакон интересовался главным образом тем, насколько крепкими оказались стены. Меня беспокоило другое.
— И что теперь? — спросил я у последнего человека, пришедшего из тех мест.
Он пожал плечами.
— Теперь город наш.
Это был ответ воина. Несколько лет назад меня он бы вполне удовлетворил.
Теперь почему-то нет.
Я спросил, кто управляет городом. Он не знал. Спросил, что сделали с оставшимися жителями. Не знал. Кто охраняет склады? Кому достались дома? Что принадлежит королю, что генуэзцам, что церкви? Кто собирает пошлины в гавани? Кто кормит гарнизон? На каждый следующий вопрос он пожимал плечами всё раздражённее и наконец спросил, какое мне вообще до этого дело.
Я не нашёлся что ответить.
Кесария была далеко. Король победил. У него имелись бароны, священники, писцы, генуэзские капитаны и люди значительно старше и знатнее меня. Наверное, они разберутся. У меня были собственные заботы: приближался урожай, в двух деревнях спорили из-за воды, Масул требовал ещё волов, Хакон хотел построить сторожевой пост у дороги, а Лейла впервые за несколько дней спокойно спала. Я взял Жофруа обратно и уже собирался возвращаться к дому, когда со стороны дороги донёсся крик.
Один из мальчишек, сидевших на старой башне, махал рукой.
— Всадники!
Хакон мгновенно перестал быть человеком, державшим ребёнка. Он повернулся к дороге, прикрыл глаза ладонью от солнца и коротко свистнул. На площадке прекратились разговоры. Пьетро и Марко начали собирать своих людей, несколько сержантов побежали за оружием. Я передал Жофруа подоспевшей служанке и поднялся на невысокую каменную ограду.
На дороге клубилась пыль.
Сначала я насчитал восемь всадников. Потом девять. Наконец из пыли показался десятый. Они ехали медленно, не пытаясь скрываться и не выстраиваясь для нападения. Франки. Это стало понятно довольно быстро. Ещё через несколько минут я разглядел человека впереди.
Даже издали он казался усталым.
— Знаешь его? — спросил Хакон.
Я кивнул.
По дороге к Бейт-Ралифу ехал Гуго де Сент-Омер.
II. Гости
Гуго де Сент-Омер я помнил человеком, которого трудно было представить усталым. Даже после долгого перехода он обычно спешивался так, словно только что вышел из соседнего дома, а не провёл весь день в седле, и прежде чем подумать о себе, успевал проверить лошадей, людей, караулы и всё остальное, что считал своим делом. Поэтому, когда он приблизился, я некоторое время просто смотрел на него. Гуго сидел в седле сгорбившись, отпустив поводья длиннее обычного. Его тёмные волосы слиплись от пота и пыли, борода казалась почти серой, плащ был скатан и привязан позади седла, а на кольчуге темнели пятна, происхождение которых я предпочёл не угадывать. Люди за ним выглядели не лучше. Один ехал с перевязанной левой рукой, другой, кажется, спал, покачиваясь в седле, третий держал поводья сразу двух лошадей, одна из которых заметно припадала на переднюю ногу. Ни знамени, ни копий с вымпелами у них не было. Если бы я не узнал Гуго, то решил бы, что к нам добрался десяток людей, проигравших небольшую войну.
— Де Нантес, — сказал он, остановив коня передо мной.
— Сент-Омер.
Гуго посмотрел на людей, собравшихся возле дороги, потом на Хакона, потом снова на меня.
— Ты примешь десять очень дурно пахнущих христиан?
— Если останетесь с подветренной стороны.
Несколько его людей засмеялись. Один даже поднял голову. Гуго устало улыбнулся.
— Я говорил им, что ты человек милосердный.
— Ты солгал.
— Они узнают об этом после ужина.
Я взял его коня под уздцы, пока он спешивался. В этот момент стало понятно, насколько он вымотан. Нога коснулась земли, колено едва не подогнулось, и Гуго на мгновение ухватился за седло. Он сразу отпустил его, словно надеялся, что никто не заметил. Я сделал вид, что действительно не заметил. Хакон оказался менее деликатным.
— Тебе нужен сон.
Гуго посмотрел на него.
— А тебе всё ещё нужны манеры.
— Значит, ты не умираешь.
— Пока нет.
На этом Хакон счёл осмотр законченным и занялся людьми. Вот тогда я впервые увидел собственное хозяйство так, как, наверное, увидел его Гуго. Мне не пришлось отдавать почти ни одного распоряжения. Пьетро уже уводил здоровых лошадей к воде, Марко отправил двух человек помочь с хромой, кто-то из женщин принёс кувшины, Масул появился неизвестно откуда, пересчитал гостей одним взглядом и велел готовить еду. Раненого усадили в тени, а через несколько минут возле него уже сидел наш старый мустарибский лекарь и разматывал пропитавшуюся потом повязку. Остальных распределили между пустующими помещениями возле усадьбы и домами, где можно было найти место для спального тюфяка. Всё произошло настолько привычно, что я не обратил бы на это внимания, если бы не Гуго. Он стоял посреди двора, пил воду и смотрел.
— Что? — спросил я.
— Ничего.
Он допил, попросил ещё и продолжил смотреть.
Я решил, что человек просто слишком устал.
За едой он почти не разговаривал. Масул распорядился принести хлеб, сыр, лук, оливки и остатки вчерашней баранины, которую разогрели вместе с какой-то пряной подливой. Люди Гуго ели молча и быстро. Сам он сначала пытался сохранять достоинство, потом перестал и начал макать хлеб прямо в общую миску, как это делали остальные. Хакон сидел напротив и наблюдал за ним с выражением старого солдата, оценивающего, сколько ещё способен съесть другой старый солдат. Я спросил о Кесарии. Гуго перестал жевать, посмотрел на меня и сказал только, что город взят. Я ответил, что это мы уже слышали. Он кивнул и снова занялся едой. Больше я не спрашивал. Если человек не хочет рассказывать о недавнем штурме, обычно существует причина, и редко бывает разумно вытаскивать её наружу раньше времени.
После еды Гуго уснул. Не лёг отдохнуть, не удалился в приготовленную комнату, а именно уснул почти сразу, едва добравшись до постели. Его люди поступили примерно так же. Через четверть часа из помещений возле двора доносился храп, а один из гостей так и остался сидеть под стеной с кружкой в руке, пока Марко не вытащил её у него из пальцев и не подложил под голову свёрнутый плащ. Бейт-Ралиф тем временем продолжал жить. Для деревни появление десятка вооружённых людей уже не было событием, способным остановить работу. На полях снова двигались люди, кузнец вернулся к своему молоту, со стороны площадки донёсся голос Хакона, и вскоре там снова застучали древки копий о щиты. Я ушёл к Лейле и Жофруа, потом выслушал Масула, который сообщил мне о новой ссоре из-за воды и потребовал наконец решить, кому принадлежит заброшенный сад возле южной дороги. К тому времени, когда Гуго проснулся, я почти забыл, что он здесь.
Он появился во дворе ближе к вечеру. Умылся, сменил грязную рубаху, но кольчугу не надел, и без неё казался старше. Усталость никуда не исчезла, однако взгляд снова стал тем самым — внимательным и неприятно цепким. Я как раз разговаривал с двумя мужчинами из соседней деревни, которые пришли жаловаться друг на друга. Первый утверждал, что второй отвёл воду на своё поле раньше положенного дня; второй отвечал, что вода всё равно пропала бы, потому что канал выше его участка был повреждён. Оба говорили одновременно, оба несколько раз призывали Бога в свидетели, и оба были совершенно уверены, что справедливость требует немедленно наказать соседа. Масул стоял рядом и переводил те места, которых я не понимал. В конце концов выяснилось, что канал действительно повреждён, воду второй крестьянин действительно отвёл без разрешения, а первый действительно получил бы её слишком мало. Я велел обоим утром явиться с людьми и вместе починить повреждённый участок. Первый начал возражать. Я спросил, хочет ли он получить воду или доказать, что сосед негодяй. Он подумал и выбрал воду. Второй улыбнулся, за что получил обязанность привести на двух работников больше. После этого оба ушли одинаково недовольными, что я счёл признаком хорошего решения.
Гуго всё это время стоял у стены.
— Теперь что? — спросил я.
— Ничего.
— Ты уже второй раз сегодня ничего не делаешь очень внимательно.
— Я отдыхаю.
— У тебя странный способ отдыхать.
Он посмотрел вслед уходившим крестьянам.
— Они сделают?
— Что?
— Починят канал.
— Если хотят воды.
— А если не сделают?
— Тогда придут снова. Я заставлю.
— Как?
Я пожал плечами.
— Придумаю.
Гуго хмыкнул и пошёл за мной.
С этого момента он действительно начал ходить за мной почти повсюду. Сначала я решил, что ему просто надоело сидеть. Мы прошли к площадке, где Хакон строил ополчение, и Гуго впервые услышал своё любимое новое слово.
— Сотник! — крикнул Пьетро, увидев его. — К тебе благородный гость!
Хакон даже не повернулся.
— Пьетро!
— Да, сотник?
— Ещё слово — будешь бегать до Рамлы.
— Сколько раз?
Хакон наконец повернулся, и Пьетро благоразумно отступил за спины своих людей. Гуго посмотрел на меня.
— Сотник?
— Долгая история.
— У него сотня людей?
— Он утверждает, что тридцать.
— Потому что их тридцать, — отрезал Хакон.
— А это? — Гуго показал на построившихся крестьян.
— Это не люди.
Ополченцы встретили заявление молчанием. Они давно привыкли.
— Это бедствие, которое я пытаюсь научить стоять строем.
Гуго медленно прошёл вдоль первой шеренги. Люди держали круглые и вытянутые щиты разного происхождения; у кого-то был старый франкский шлем, у кого-то войлочная шапка, большинство стояло с копьями, несколько человек имели луки. Великолепной армии из них действительно не получалось. Но они стояли. Когда Хакон приказал сомкнуться, щиты сдвинулись, копья опустились, задний ряд сделал шаг вперёд. Один человек запоздал и тут же получил древком по ноге от соседа. Хакон выругался. Строй повторил движение.
— Сколько можешь собрать? — спросил Гуго.
— Если всех, кто способен держать оружие, около сотни, — ответил я.
— А настоящих?
Хакон ответил раньше меня:
— Тридцать.
На этот раз в его голосе прозвучало что-то похожее на удовлетворение.
Гуго посмотрел на людей Пьетро и Марко. Их отличие от ополчения было заметно сразу. Одинакового вооружения у них тоже не было, но двигались они иначе, держали расстояние, следили за старшими, а главное — не смотрели постоянно по сторонам. Среди них стояли несколько людей с рыцарскими поясами. Один был нормандцем, другой пришёл из Прованса, третий называл себя бургундцем, хотя Хакон утверждал, что по его произношению он родился где-то значительно севернее. Остальные были сержантами и наёмниками. Почти никто не имел земли.
— Ты их содержишь? — спросил Гуго.
— Да.
— Тридцать человек?
— Пока.
Он повернулся ко мне.
— Пока?
— Люди продолжают приходить.
— Почему?
Я хотел ответить что-нибудь умное, но Хакон снова опередил.
— Потому что он платит.
Гуго рассмеялся.
— Вот и вся тайна?
— Это большая тайна для многих господ, — сказал Хакон.
Мы пошли дальше.
Теперь Гуго задавал вопросы. Сначала обычные. Сколько людей живёт в Бейт-Ралифе? Я не знал точно и позвал Масула. Тот назвал число дворов, отдельно перечислил недавно вернувшиеся семьи и добавил, что к осени ожидает ещё несколько. Сколько земли обрабатывается? Масул ответил. Сколько пустует? Ответил снова. Есть ли мельница? Работает. Кто получает с неё доход? Пока часть оставляем мельнику, часть идёт на содержание общих работ. Кто собирает подати? В этом году почти никто. На этом Гуго остановился.
— Как это — почти никто?
— Именно так.
— Ты не берёшь подать?
— С тех, кто только вернулся, нет.
— Почему?
— Потому что у них ничего нет.
— У них есть земля.
— Земля не ест.
Гуго посмотрел на Масула, словно надеялся, что тот объяснит безумие своего господина. Масул невозмутимо кивнул.
— Господин дал им два урожая.
— Бесплатно?
— Не совсем, — сказал я. — Они чинят дороги, каналы, выставляют людей, помогают с цистернами. Потом начнут платить.
— А если уйдут?
— Тогда я потеряю то, чего всё равно сейчас не получаю.
Гуго задумался.
Мы прошли дальше, к кварталу, где поселилась большая часть вернувшихся мустарибов. Там было особенно шумно. Несколько домов ещё стояли без крыш, зато рядом уже работали мастерские. Перед одним двором сушились полосы кожи, возле другого мальчик крутил точильный камень, пока старик правил нож. Женщины перебирали зерно под навесом. Писец сидел возле открытой двери с деревянной дощечкой на коленях и что-то объяснял Масулу, который на ходу ответил ему несколькими словами. Гуго остановился.
— Кто это?
— Писец.
— Твой?
— Не знаю, — признался я. — Кажется, теперь уже мой.
— Откуда?
— Вернулся с общиной.
— Ты доверяешь ему?
— Нет.
Гуго поднял бровь.
— Тогда зачем держишь?
— Потому что он умеет читать то, чего не умею читать я.
Это ему понравилось. Я заметил по лицу.
— А если обманет?
— Масул проверит.
— А если Масул обманет?
Я посмотрел на Масула.
— Тогда мне конец.
Масул невозмутимо продолжал идти.
К вечеру мне стало ясно, что Гуго не просто гуляет. Он хотел знать, кто отвечает за воду, кто следит за дорогой, кто разбирает споры между христианами разных общин, кто говорит с мусульманскими крестьянами, кто решает, какие дома можно занять вернувшимся семьям, а какие уже отданы моим людям. Его интересовало, сколько зерна хранится в амбарах, сколько дней смогут прожить мои тридцать бойцов, если дорогу к Рамле перережут, где стоят караулы и кто знает тропы через холмы. Несколько раз я спрашивал, зачем ему это. Он отвечал уклончиво или переводил разговор. В конце концов я перестал спрашивать. Если Гуго де Сент-Омер хотел что-нибудь узнать, проще было позволить ему узнать. Иначе он всё равно узнавал, только это занимало больше времени.
Мы вернулись к усадьбе, когда солнце уже опускалось. Воздух наконец начал остывать. На площадке Хакон закончил мучить ополченцев, и люди расходились по домам, громко обсуждая его происхождение и ближайших родственников. Профессионалы остались. Пьетро тренировал свою десятку отдельно, Марко спорил с одним из сержантов из-за положения копья. Из деревни тянулся дым очагов. Где-то плакал ребёнок, лаяла собака, женщины перекликались у колодца. Я вдруг поймал себя на мысли, что всё это кажется мне совершенно обычным. Год назад я счёл бы чудом половину увиденного за этот день.
Гуго остановился возле каменной ограды и долго смотрел вниз, на деревню.
— Ты всё это сделал?
Мне не понравился вопрос.
— Нет.
— Нет?
— Я дал землю. Иногда деньги. Иногда людей. Несколько раз пригрозил тем, кто мешал. Всё остальное сделали они.
— Кто?
Я показал вниз.
— Все.
Он некоторое время молчал.
— В Иерусалиме ты говорил примерно то же самое.
Теперь остановился я.
— Когда?
— Перед коронацией.
Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы понять, о чём он говорит.
— Это было другое.
— Возможно.
— Там люди собирались перерезать друг друга.
— Я помню.
— А здесь они спорят из-за воды.
— Я тоже заметил.
В его голосе появилось что-то, чего раньше не было. Я посмотрел на него внимательнее.
— Гуго, зачем ты приехал?
Он не ответил сразу. Внизу кто-то позвал Масула. На площадке Хакон снова заорал на Пьетро. Солнце касалось холмов, и длинная тень от усадьбы уже накрыла половину дороги.
— Я сказал тебе правду, — наконец произнёс Гуго. — Моим людям нужен был отдых.
— А тебе?
Он посмотрел на Бейт-Ралиф.
— Мне нужно было увидеть.
— Что?
Гуго немного подумал.
— Получится ли у тебя второй раз.
Я нахмурился.
— Что получится?
Он повернулся ко мне.
— Порядок.
На этот раз я ничего не ответил.
Гуго оттолкнулся от стены.
— Пойдём. У тебя осталось вино?
— То, которое делает Масул?
— Тогда лучше вода.
— Хакон говорил то же самое.
— Впервые за много лет я с ним согласен.
Мы пошли к дому. Уже у двери Гуго остановился и посмотрел назад.
— После ужина покажешь мне всё ещё раз.
— Ты весь день ходил за мной.
— Ходил.
— Что ещё ты хочешь увидеть?
— Теперь ничего.
Он впервые за весь день улыбнулся почти так, как я его помнил.
— Теперь я хочу понять.
III. После победы
Вино мы всё-таки нашли. Не местное — после нескольких попыток я окончательно согласился с Хаконом, что урожаю Бейт-Ралифа потребуется ещё немало времени, прежде чем его можно будет пить без военной необходимости. Масул принёс небольшой кувшин из запасов, купленных когда-то в Иерусалиме, поставил рядом хлеб, сыр и миску с оливками, после чего исчез, хотя я почти не сомневался, что сделал это лишь затем, чтобы не мешать разговору, о котором уже догадался раньше меня. Мы с Гуго сидели на плоской крыше пристройки возле дома. Отсюда была видна дорога, тёмные полосы полей и редкие огни деревни. Днём Бейт-Ралиф казался шумным, вечером становилось слышно, насколько он мал. Лаяла собака, где-то плакал ребёнок, возле казармы разговаривали мои люди. Потом раздался голос Хакона, кто-то ответил, все засмеялись, и снова стало тихо. Гуго налил себе вина, попробовал и несколько мгновений смотрел в чашу.
— Лучше вашего, — сказал он.
— Это не наше.
— Тогда всё объясняется.
Я ждал. Он знал, что я жду, и всё равно не торопился. За годы знакомства я понял, что Гуго любил сначала расположить мысли так же аккуратно, как Хакон раскладывал оружие перед дорогой. Особенно если собирался сказать что-нибудь неприятное. Я мог бы спросить снова, зачем он приехал, но уже спрашивал. Поэтому пил вино и смотрел на дорогу.
— Кесария была богатым городом, — наконец сказал Гуго.
Я повернул голову.
— Так говорят.
— Говорят меньше, чем было.
Он помолчал.
— Я видел много грабежей, Ансель. Ты тоже. После штурма люди становятся животными. Иногда на час. Иногда на день. Потом устают, набивают мешки, напиваются и вспоминают, что они христиане. Я думал, Кесария будет такой же.
— А она была другой?
— Нет. В этом и беда.
Гуго сделал ещё глоток.
Он рассказал о городе без украшений. Стены оказались крепкими, сопротивление серьёзным, а когда франки и генуэзцы ворвались внутрь, накопившаяся за время осады ярость вырвалась сразу. Люди разбегались по улицам, ломали двери, вытаскивали имущество, искали золото, хватали пленных. Кто-то убивал тех, кто ещё сопротивлялся, кто-то тех, кто уже бросил оружие, а очень скоро никто не спрашивал, кто именно стоял перед ним. Я слышал подобные рассказы раньше. Видел подобное сам. Иерусалим научил меня тому, что человек способен молиться утром, убивать днём и вечером снова считать себя хорошим христианином, не замечая между этими вещами никакого противоречия. Гуго говорил не о самой резне. Его беспокоило то, что началось после неё.
— На следующий день город был наш, — сказал он. — Полностью. Ворота наши. Стены наши. Гавань наша. Люди короля стоят на улицах. Генуэзцы считают добычу. Священники ищут церкви. Рыцари выбирают дома. Казалось бы, победили.
— Казалось бы?
— А потом ко мне пришли двое и оба потребовали один дом.
— Только двое?
Гуго посмотрел на меня.
— К вечеру их было пятеро.
Я усмехнулся.
— Один утверждал, что первым вошёл. Второй — что дом обещан ему человеком короля. Третий говорил, что там уже разместились его люди. Генуэзец показывал соглашение, из которого следовало, что квартал должен принадлежать им. Потом появился священник и сообщил, что дом когда-то принадлежал христианам, а значит, его следует передать церкви.
— И кому ты отдал?
— Никому.
— Хорошее решение.
— На следующий день они пришли снова.
Я перестал улыбаться.
Гуго продолжил. Один спор был смешным. Десять уже переставали быть смешными. Очень скоро оказалось, что победители делят не только дома. Склады, мастерские, лавки, сады за стенами, пристани, мельницы, имущество убитых и бежавших владельцев — всё внезапно получило по несколько хозяев. Генуэзцы требовали обещанную долю. Люди короля пытались определить, что должно остаться короне. Духовенство вспоминало старые права христианских общин. Рыцари считали, что кровь, пролитая при штурме, даёт им право на добычу. Те немногие местные, кто пережил падение города и не оказался пленником, приходили с собственными требованиями. Кто-то просил вернуть дом. Кто-то утверждал, что сосед воспользовался хаосом и назвал его имущество своим. Кто-то предлагал показать спрятанный склад в обмен на безопасность семьи. И каждый такой человек требовал ответа сейчас.
— Поставить караулы было легко, — сказал Гуго. — Я знаю, как поставить караул. Закрыть ворота тоже. Повесить двух мародёров — ещё проще. После второго остальные начинают лучше понимать приказы. Но утром ко мне пришёл человек и спросил, кому теперь платить за лавку.
— И?
— Я отправил его к людям короля.
— Разумно.
— Они отправили обратно ко мне.
Я рассмеялся. Гуго нет.
— Потом пришёл другой и спросил, может ли открыть мастерскую. Потом женщина хотела знать, может ли забрать вещи убитого брата. Потом генуэзцы потребовали освободить склад. Потом наши люди сказали, что склад уже обещан им. Потом выяснилось, что никто не знает, сколько зерна вообще осталось в городе. К вечеру я хотел, чтобы египтяне вернулись и попробовали взять стены обратно. С ними я хотя бы знал бы, что делать.
Теперь я понял, почему он не хотел говорить о Кесарии за обедом.
— А Балдуин?
— Делал то, что должен делать король. Решал вопросы, которые мог решить только он. Спорил с генуэзцами. Раздавал награды. Утверждал права. Следил, чтобы победители не начали воевать друг с другом. Но Ансель, король не может решать, кому принадлежит каждая лавка.
— Для этого существуют люди короля.
— Существуют.
— Писцы.
— Были.
— Священники.
— В избытке.
— Тогда в чём проблема?
Гуго поставил чашу.
— Они все представляли кого-то.
Я не сразу понял.
— Люди короля защищали интересы короля. Генуэзцы — генуэзцев. Церковь — церковь. Каждый рыцарь — себя и своих людей. Даже местные христиане пришли не затем, чтобы помочь нам управлять Кесарией. Они пришли возвращать то, что считали своим. И каждый был по-своему прав.
Эта последняя фраза заставила меня вспомнить Бейт-Ралиф. Оливковую рощу. Трёх людей с тремя разными правами на одну землю. Я посмотрел вниз, на тёмные крыши.
— Значит, нужно было выбрать, кто прав больше.
— Я тоже так думал.
— А теперь?
— Теперь думаю, что сначала нужно было сделать так, чтобы город пережил нашу победу.
Некоторое время мы молчали. Где-то далеко кричала ночная птица. Я слышал шаги часового возле дороги.
— Поэтому ты приехал сюда?
— Отчасти.
— Чтобы посмотреть, умею ли я делить дома?
— Чтобы посмотреть, случайность ли это.
Я нахмурился.
— Что?
— Иерусалим.
Теперь он наконец дошёл до того, о чём начал говорить днём.
— Перед коронацией, — продолжил Гуго, — я был уверен, что дело закончится кровью. Не большой войной. Для большой войны там было слишком мало людей. Но достаточно было одного убитого возле храма, одного кинжала в толпе, одного человека, решившего, что Господь поручил именно ему спасти королевство, — и утром мы получили бы десяток трупов. Потом двадцать. Потом пришлось бы выбирать стороны.
— Мы все это понимали.
— Нет.
Я посмотрел на него.
— Большинство понимало, кто их враг. Это не одно и то же.
Он налил ещё вина.
— Одни хотели одного. Другие противоположного. Каждая сторона была уверена, что уступить означает предать всё, ради чего мы пришли сюда. А между ними были люди, которые не хотели ни того, ни другого, но никто их не спрашивал. Пока не появился ты.
— Я ничего не сделал.
— Конечно.
Я услышал знакомую насмешку.
— Ты только разговаривал с одними. Потом с другими. Потом снова с первыми. Уговаривал тех, кто хотел немедленно хвататься за оружие. Находил людей, которые соглашались ждать. К вечеру вокруг тебя оказалось достаточно людей, чтобы обеим сторонам пришлось считаться с теми, кто не хотел драки.
— Мы просто не дали идиотам начать резню.
— Именно.
— Это не управление государством, Гуго.
— А что?
Я открыл рот и закрыл.
Он улыбнулся.
— Я тоже не знаю.
Это было сказано совершенно серьёзно.
— Но в Кесарии я вспомнил тебя.
— Во время штурма?
— После.
— Какая честь.
— Не шути.
Теперь в его голосе появилась жёсткость.
— Когда началось самое худшее, я несколько раз ловил себя на одной мысли: будь здесь де Нантес, он заставил бы кого-нибудь считать.
Я всё-таки рассмеялся.
— Вот чем я запомнился?
— Ты смеёшься, потому что не видел город утром после штурма.
— Видел Иерусалим.
— Тогда должен понимать.
Я понимал.
Гуго снова взял чашу, но пить не стал.
— Потом я подумал, что ошибаюсь. Иерусалим мог быть случайностью. Ты оказался между людьми, которые тебя знали. Они тебе доверяли. Ты был одним из тех, кто прошёл поход. Возможно, поэтому тебя слушали.
— Возможно.
— А потом мы ехали обратно, и я решил заехать сюда.
— Значит, твои люди не случайно захотели отдохнуть именно в Бейт-Ралифе.
— Они действительно хотели отдохнуть.
— А ты?
— Я хотел увидеть.
Теперь всё вставало на место: вопросы, прогулка, интерес к мельнице, воде, моим людям, податям, писцу, даже к тому, кто кормит тридцать бойцов.
— И что увидел?
Гуго некоторое время смотрел на меня, затем поднялся.
— Пойдём.
Я хотел спросить куда, но он уже направлялся к лестнице.
Мы вышли за ворота усадьбы. Ночь была тёплой. В деревне ещё горело несколько огней. Возле казармы сидели мои люди; кто-то тихо пел, рядом лежали копья и щиты. Часовой узнал нас и отступил в сторону. Мы пошли вниз по дороге. Гуго не говорил. Прошли мимо восстановленного колодца, потом мимо дома, который ещё зимой стоял без половины крыши. Теперь из окна пробивался свет. За стеной женщина ругала ребёнка. Дальше темнела мастерская кожевника. Возле неё пахло так, что Гуго ускорил шаг. У канала журчала вода. Мы дошли до края полей и остановились.
— Сколько здесь было людей, когда ты получил эту землю? — спросил он.
Я назвал приблизительное число.
— А сейчас?
— Масул знает лучше.
— Больше вдвое?
— Наверное.
— Дорога безопасна?
— Настолько, насколько здесь вообще может быть безопасна дорога.
— Люди возвращаются.
— Да.
— Поля снова пашут.
— Ты весь день это видел.
— Видел.
Он повернулся к деревне.
— И никто не заставляет тебя каждое утро начинать всё сначала.
Вот теперь я понял, что именно он искал.
— Гуго…
— В Кесарии мне тебя не хватало.
Он сказал это спокойно, без всякой торжественности, и потому слова прозвучали серьёзнее.
— Меня?
— Тебя.
— Там был король.
— Был.
— Бароны.
— Были.
— Генуэзцев несколько тысяч.
— Именно это и составляло часть проблемы.
— И ты решил, что вам не хватало двадцатилетнего рыцаря из трёх деревень?
— Я решил, что нам не хватало человека, который понимает: после того как город взят, в нём всё ещё должны жить люди.
Я молчал.
— Посмотри на своих, — продолжил Гуго и кивнул в сторону казармы. — Тридцать?
— Тридцать.
— Рыцари?
— Несколько.
— Сержанты?
— Большинство.
— Хорошие?
Из темноты, словно Господь специально ждал этого вопроса, донёсся голос Хакона:
— Нет!
Гуго расхохотался. Я тоже.
— Он всё слышит? — спросил Гуго.
— Только то, что позволяет ему кого-нибудь оскорбить.
Мы постояли ещё немного. Потом улыбка исчезла с лица Гуго.
— Таких людей мы найдём ещё.
— Каких?
— Твоих тридцать. Безземельных рыцарей. Сержантов. Наёмников. Людей, которые умеют держать меч. Святую землю сейчас пересекают сотни таких. Одни останутся, другие уйдут домой, третьи найдут господина. Рубак у нас хватает, Ансель.
Я посмотрел на него.
Вот теперь разговор наконец пришёл туда, куда он вёл его весь день.
— А кого не хватает?
— Людей, которых можно оставить после рубак.
Гуго говорил медленно, словно сам впервые пытался облечь мысль в слова.
— Король может взять город. Я могу удержать ворота. Хакон может научить сотню крестьян не бежать. Но кто-то должен утром открыть рынок. Посчитать зерно. Решить, кому принадлежит мельница. Выслушать священника, генуэзца и местного старосту и сделать так, чтобы вечером они разошлись каждый недовольный, но без ножа в чужом животе. Кто-то должен знать, сколько город может дать королю, не разорившись. Сколько людей нужно оставить в гарнизоне. Кто может собрать подать. Кому доверять. Кого нельзя оставлять без присмотра. И если завтра египтяне придут снова — где взять телеги, воду, хлеб и людей.
Я вспомнил вопросы, которые задавал человеку, принёсшему вести из Кесарии. Кто управляет городом? Кто охраняет склады? Кто кормит гарнизон? Тогда мне казалось странным, что он не знает ответов.
Теперь я понял, почему Гуго приехал.
— У короля есть люди для этого.
— Есть.
— Значит, тебе нужны не люди. Тебе нужны хорошие люди.
— Вот видишь. Уже начинаешь понимать.
— И ты решил, что я хороший?
— Нет.
Я посмотрел на него.
Гуго усмехнулся.
— Я решил, что ты полезный. Хороших людей оставим священникам.
Это уже больше походило на человека, которого я знал.
Мы медленно пошли обратно.
— Чего ты хочешь?
— Чтобы ты поехал со мной.
— В Иерусалим?
— Для начала.
— Зачем?
— Служить королю.
Я остановился.
— Я и так служу королю.
— Когда он зовёт в поход.
— Я приносил присягу.
— Я знаю.
— Тогда о чём мы говорим?
Гуго тоже остановился.
— О другой службе.
— Какой?
Он некоторое время молчал.
— Не знаю.
Я рассмеялся, решив, что он шутит. Гуго не смеялся.
— Ты приехал сюда предложить мне службу, которой не существует?
— Примерно.
— А делать я должен что?
— То, что делал здесь.
— В Бейт-Ралифе?
— Везде, где понадобится.
— Очень ясное предложение.
— Я весь день пытался придумать лучше.
— И это лучшее?
— Да.
Мы снова пошли. Впереди уже была видна усадьба. В одном из окон горел свет. Там находились Лейла и мой сын. Совсем недавно я стоял на дороге с ребёнком на руках и думал, что Кесария находится далеко, а дела короля меня больше не касаются так, как прежде. Теперь Гуго предлагал добровольно сделать их моими.
— У меня здесь люди, — сказал я.
— Вижу.
— Земля.
— Вижу.
— Тридцать бойцов, которых нужно кормить.
— Хакон справится.
— Хакон превратит мои деревни в военный лагерь.
— Значит, враги будут обходить их стороной.
— Лейла.
На этот раз Гуго ничего не ответил.
— У меня сын, Гуго.
— Знаю.
— Ему месяц.
— Я видел.
— И ты предлагаешь мне снова уехать.
— Да.
Ответ прозвучал слишком быстро, и я сердито посмотрел на него.
— Ты мог хотя бы сделать вид, что тебе неловко.
— Мне неловко.
— Не заметно.
— Я устал.
Я покачал головой.
Мы дошли до ворот. Там я остановился.
— У меня уже есть служба.
Гуго посмотрел на деревню. На тёмные дома, на огни возле казармы, на поля, которых ночью почти не было видно. Потом перевёл взгляд на усадьбу.
— Я вижу.
Он сказал это без насмешки.
— Поэтому я сюда и приехал.
Я ничего не ответил.
Гуго постоял ещё мгновение, затем уже собирался войти во двор, когда я спросил:
— А Балдуин знает?
Он остановился.
Вот здесь впервые за весь вечер Гуго замешкался.
— Что именно?
— Что ты вербуешь меня на службу, которой не существует.
— Нет.
Я уставился на него.
— Ты приехал без приказа короля?
— Да.
— И что произойдёт, если я соглашусь?
Гуго пожал плечами.
— Поедем к нему.
— И что ты скажешь?
Он задумался всего на мгновение.
— Что нашёл человека, который нам нужен.
— А если он спросит, для чего?
Гуго посмотрел на меня и вдруг улыбнулся.
— Будем разбираться.
— В чём?
Он уже шагнул за ворота, но обернулся.
— Во всём, что мы успели завоевать.
Тогда я ещё думал, что он шутит.
Через несколько лет мне стало не до смеха.
