«Много лет спустя меня спрашивали, когда именно я научился управлять людьми. Я обычно отвечал, что этого так и не случилось. Зато в Рамле я научился их считать. Сколько людей выйдет к воротам по тревоге. Сколько останется дома. Кто принесёт воду. Кто даст телегу. Кто соврёт. Кто убежит. Кто останется. Для государства разница между сотней людей на бумаге и шестьюдесятью людьми на площади иногда оказывается разницей между жизнью и смертью».
Из «Записок Анселя де Нантеса»
Другие части цикла
Через три недели после нашего приезда дом возле рынка уже никто не называл большим домом. Даже я перестал вспоминать, кому он когда-то принадлежал. Настоящий владелец так и не появился, зато появились трое его родственников, два человека, утверждавших, что купили части здания ещё до прихода франков, священник с документом на соседний сад и один старик, который клялся, что конюшня принадлежала его деду. Все они пришли ко мне в разные дни, все привели свидетелей, и каждый был совершенно уверен в своей правоте. Я записал имена, велел ничего не продавать и не перестраивать до решения и оставил всё как есть. Королевская служба тем временем окончательно поселилась внутри. В нижней комнате стояли два стола: за одним сидел мой писец, за другим обычно спорили люди. На стене висела карта, которую Пьетро перерисовал после того, как Хакон объявил прежнюю оскорблением всякого человека, когда-либо ходившего по земле. Возле ворот постоянно дежурили двое. Во дворе держали осёдланными несколько лошадей. Посыльные приходили и уходили с утра до вечера. Торговцы уже знали, куда жаловаться на дорожную стражу, старосты — куда приносить сведения о зерне, а стражники — куда их приведут, если Хакон обнаружит, что они спали на посту. Не уверен, что Рамла стала управляться хорошо. Но теперь в ней хотя бы существовало место, куда можно было прийти и найти человека, обязанного ответить.
Первое, что мы изменили, были караулы. Хакон вернулся после осмотра укреплений в тот же вечер и положил передо мной список, который начинался словами «плохо», продолжался словами «очень плохо» и заканчивался предложением повесить кого-нибудь для улучшения общего настроения. Стены Рамлы не были теми стенами, которые мы штурмовали под Антиохией или Иерусалимом, и делать из города большую крепость никто не собирался, но даже то, что существовало, использовалось без всякого порядка. На одном участке людей было больше, чем требовалось, потому что там находились дома нескольких франков; на другом ночью не оставалось почти никого. Одни ворота запирались исправно, вторые можно было открыть изнутри без ведома караула, а возле третьих Хакон обнаружил участок, через который, по его словам, «достаточно толстый египтянин не пролезет, но худой вполне сможет». Мы не могли перестроить город за месяц, поэтому начали с простого. Установили один порядок смены караулов, назначили людей, отвечавших за каждый участок, заставили записывать, кто действительно вышел на пост, а не кто обещал выйти. Ночью по городу стали ходить два патруля, причём Хакон специально менял время их выхода, чтобы стражники не научились просыпаться за пять минут до проверки. Через неделю он поймал одного сержанта спящим второй раз. Вешать я запретил. Хакон согласился на трое суток работ у ворот и потом ещё неделю жаловался, что я разрушаю дисциплину.
Ремонтировать пришлось только то, что можно было успеть привести в порядок до осени. Каменщики укрепили наиболее слабые места, плотники занялись воротами, вокруг них расчистили пространство, а возле главных проездов появились заранее приготовленные брёвна и всё необходимое, чтобы быстро перекрыть дорогу. Работа раздражала местных до тех пор, пока я не перестал требовать её бесплатно. После этого раздражение не исчезло, но стало значительно тише. Деньги действовали на Рамлу почти так же хорошо, как на моих людей в Бейт-Ралифе. Там, где королевской казны не хватало, мы договаривались с общинами: одна давала людей, другая телеги, третья дерево, четвёртая брала на себя определённый участок дороги. Взамен я подтверждал старые права, освобождал кого-то от части других повинностей или просто обещал не присылать Хакона. Последнее оказалось неожиданно сильным аргументом.
С зерном было сложнее. Купить хлеб на рынке можно было всегда, пока не возникала опасность. После первых слухов об египтянах цены уже начали ползти вверх, и я вспомнил Матфея. Мы начали считать не то, сколько зерна лежит в городе сегодня, а сколько останется, если дороги на неделю перестанут работать. Потом — на две недели. Потом Хакон спросил, что будет, если в Рамлу сбегутся жители окрестных деревень, и пришлось считать заново. В результате мы устроили несколько запасов в разных местах, чтобы пожар или грабёж не уничтожил всё сразу, определили, какие мельницы должны работать первыми при тревоге, и составили список владельцев повозок. Последнее вызвало почти восстание. Человек, готовый отдать королю мешок зерна, почему-то считал личным оскорблением вопрос о том, сколько у него телег и волов. Через несколько дней я понял почему: зерно можно спрятать, а телегу значительно труднее. Поэтому вместе с количеством повозок мы начали записывать имена владельцев, где они живут и сколько времени потребуется, чтобы собрать их возле площади. В первый раз получилось почти пять часов. Хакон сказал, что за пять часов египтяне успеют сами прийти и помочь запрячь волов. Через две недели мы сократили время почти вдвое.
К этому времени у меня появились люди, которых я раньше не счёл бы частью отряда. Одним был Этьен из Бове, седой сержант лет сорока пяти, которого прислал Гуго. Он двадцать лет служил разным господам, умел читать достаточно, чтобы разбирать списки, и обладал редким даром заставлять десять вооружённых мужчин сделать одно и то же одновременно. Хакон сначала отнёсся к нему подозрительно, затем однажды увидел, как Этьен построил караул без крика и ударов, и после этого признал его «не совсем бесполезным», что в устах варяга означало глубокое уважение. Вторым оказался местный сириец Исаак, которого привёл Георгий. Он не был воином и вообще не понимал, зачем человеку носить меч, если можно договориться, но знал дороги вокруг Рамлы лучше любого из нас: где зимой размывает путь, возле какого колодца можно напоить двадцать лошадей, а возле какого — двести, какой староста ненавидит соседнего старосту и через какую деревню лучше не вести обоз после дождя. Третьим был Мартин, молодой писец из людей Гуго, человек настолько худой, что Пьетро утверждал, будто его можно использовать вместо линейки. Мартин записывал всё. Первые дни это меня раздражало. Потом я обнаружил, что благодаря ему могу через неделю узнать, что именно пообещал человеку, имени которого уже не помню.
Моя конруа тем временем выросла почти до пятидесяти человек. Я поначалу воспринимал это так, как привык воспринимать отряд: пятьдесят копий означают больше силы, чем тридцать. Очень быстро выяснилось, что Гуго присылал мне людей не только для этого. Этьен отвечал за часть караулов. Несколько сержантов постоянно сопровождали посыльных. Двое людей знали арабский лучше Георгия и ездили по деревням. Пьетро и Марко я использовал там, где требовалось одновременно считать и не дать себя обмануть. Хакон держал военную часть и постепенно превращал местное ополчение в нечто, способное хотя бы собраться в одном месте. Георгий всё чаще ездил без меня. Сначала я отправлял его в соседние деревни с простыми поручениями, потом поручил проверить, почему одна община трижды обещала прислать людей для ремонта дороги и трижды никого не прислала. Он вернулся через два дня с двенадцатью работниками, двумя телегами и объяснением, что староста не саботировал приказ — он просто враждовал с человеком, через которого мы его передавали. Я поймал себя на том, что даже не спросил, как Георгий это выяснил. Он выяснил — этого оказалось достаточно.
Именно тогда я впервые понял, что мои пятьдесят человек перестают быть просто пятьюдесятью мечами. Одного можно было отправить с письмом. Другого — поставить у ворот. Третьего — послать проверить мельницу. Четвёртый знал язык. Пятый умел считать. Шестой мог проехать ночью до Яффы и не заблудиться. Десять человек под командованием Хакона могли появиться в деревне, где два старосты решили выяснить границу полей при помощи дубин, и одного их появления обычно хватало, чтобы внезапно вспомнились старые межевые камни. Войско заставляет людей повиноваться, пока стоит рядом. Я начинал понимать, что власть отличается тем, что может послать одного человека вместо двадцати — и его всё равно послушают, потому что знают, что за ним при необходимости придут остальные.
Письмо от Гуго пришло в конце июля. Мартин принёс его утром вместе с обычной пачкой жалоб и положил поверх остальных бумаг. Я ожидал очередных распоряжений из Иерусалима, но внутри оказался список вопросов. Гуго хотел знать, сколько исправных колодцев находится на дороге между Рамлой и Яффой и сколько лошадей каждый способен напоить. Где можно набрать воду между Рамлой и южной дорогой. Сколько телег город и ближайшие деревни смогут выставить за сутки. Какие семьи в Рамле имеют родственников в Аскалоне. Кто из торговцев регулярно ездит туда. Кто принимает товары с юга. Через какие деревни чаще всего проходят люди, не желающие пользоваться большой дорогой. Какие местные старейшины связаны браками между собой и кто из них враждует.
Я перечитал письмо дважды.
— Он забыл спросить, сколько у нас кур, — сказал я.
Мартин не улыбнулся.
— Господин Сент-Омер обычно не забывает.
— Это была шутка.
— Простите.
Я отпустил его и ещё некоторое время смотрел на письмо. Большую часть ответов я уже знал. Не потому, что собирал сведения для Гуго, а потому, что они были нужны мне самому. Колодцы требовались для патрулей и обозов. Телеги — для запасов. Родственные связи приходилось выяснять при земельных спорах. Торговцев я знал потому, что они платили пошлины. Дороги — потому, что по ним шли мои люди. Я достал наши записи, разложил их на столе и внезапно увидел Рамлу немного иначе. Для меня это был город, который нужно заставить работать. Для Гуго те же сведения складывались во что-то другое.
Колодец был не просто водой для деревни. Это было место, где может остановиться отряд.
Телега была не просто собственностью крестьянина. Это была возможность перевезти зерно, раненых или оружие.
Торговец, ездивший в Аскалон, был не только человеком, который привозит оттуда ткань.
А семья, у которой там жили родственники, означала, что новости могли пройти границу быстрее любого королевского посыльного.
Вечером я позвал Мартина.
— Ты давно служишь Гуго?
— Второй год.
— Он всегда задаёт такие вопросы?
— Какие?
Я показал письмо.
Мартин прочитал несколько строк.
— Да.
— Зачем ему знать, у кого родственники в Аскалоне?
Мартин посмотрел на меня так, словно не понимал вопроса.
— Чтобы знать, у кого родственники в Аскалоне.
— Очень полезно.
— Господин Сент-Омер говорит, что полезность сведений часто становится понятна позже.
Это звучало настолько похоже на Гуго, что я поверил.
Ответ занял у нас два дня. Я отправил Георгия проверить часть имён, Исаака — колодцы на южной дороге, Пьетро и Марко заставил пересчитать телеги, чем они заслужили ненависть половины торговцев Рамлы. Хакон, узнав, чем мы занимаемся, потребовал добавить состояние дорог и места, где конница может быстро пройти в стороне от основного пути. Я спросил, зачем. Он ответил, что если это интересно Гуго, однажды это наверняка станет интересно и египтянам. В итоге письмо получилось втрое длиннее того, которое я собирался отправить первоначально.
Перед отправкой я перечитал его ещё раз.
В нём почти не было ничего о политике.
Люди.
Лошади.
Телеги.
Вода.
Зерно.
Дороги.
Родственники.
Ремесленники.
Старосты.
Имена.
Я вдруг вспомнил слова Гуго в Бейт-Ралифе. Тогда он ходил по моим деревням и задавал вопросы, которые казались мне странными. Теперь я наконец понял, что он там делал.
Я строил порядок.
Гуго собирал из него картину.
Ответ ушёл в Иерусалим утром. Через три дня пришёл ещё один посыльный, но уже не от Гуго. Он прибыл с юга, на загнанной лошади, покрытой белой пеной. Человек был местным христианином, которого я видел раньше среди торговцев. Обычно он ездил между Рамлой и деревнями ближе к Аскалону и никогда не спешил настолько, чтобы причинить неудобство собственной лошади.
В этот раз он едва дождался, пока Георгий переведёт мне первые слова.
На юге появились новые люди.
Не караван.
Не паломники.
Вооружённые отряды.
Пока немного. Возможно, разведчики. Возможно, охрана тех, кто шёл следом. В Аскалоне покупали зерно. На дорогах стало больше всадников. Несколько торговцев, собиравшихся идти дальше на юг, развернулись обратно.
Я спросил:
— Войско видел?
— Нет.
— Знаешь человека, который видел?
Он помедлил.
— Нет.
Хакон стоял рядом.
— Значит, пока ничего.
Посыльный горячо заговорил.
Георгий перевёл:
— Говорит, такого движения давно не было.
Хакон посмотрел на меня.
— Вот это уже что-то.
Я велел накормить человека, напоить его лошадь и привести Мартина. Потом вышел во двор.
Жизнь там шла совершенно обычно. Этьен ругал двух сержантов. Плотники тащили доски к воротам. Возле стены стояли мешки с зерном. Один из людей седлал коня для вечернего патруля. Георгий уже расспрашивал приезжего подробнее. Где-то за домами кричал торговец.
Три недели назад всё это существовало отдельно.
Теперь стоило мне поднять одного человека ночью — и караулы узнавали о тревоге. Другого — и седлали лошадей. Третьего — и старосты получали приказ. Через несколько часов можно было собрать телеги, закрыть ворота и вывести людей на стены.
Впервые Рамла могла испугаться одновременно.
Оставалось выяснить, есть ли чего бояться.
Я посмотрел на юг.
Дорога была пустой.
Пока.
