«Когда у мужчины рождается первый сын, он почему-то сразу начинает думать о будущем. Обычно это означает, что он впервые по-настоящему испугался настоящего. Со мной случилось именно так».
Из «Записок Анселя де Нантеса»
Другие части цикла
Гуго прожил у нас ещё два дня. Его люди отоспались, отмылись и снова начали походить на воинов, а не на мертвецов, которых зачем-то привязали к сёдлам. Раненому сменили повязку и разрешили ехать, если он не станет делать глупостей; Хакон заметил, что при таком условии проще оставить человека в Бейт-Ралифе навсегда. Хромую лошадь тоже пришлось оставить. Масул нашёл вместо неё крепкую серую кобылу и почти полдня торговался с Гуго о цене, хотя оба прекрасно понимали, что денег Сент-Омер ему не даст. Всё постепенно возвращалось к обычному порядку. Только Гуго больше не говорил со мной о нашем разговоре. Он ел за моим столом, несколько раз ездил к дороге, смотрел, как Хакон гоняет ополченцев, беседовал с Масулом и терпеливо ждал. Поначалу я был ему за это благодарен. К концу второго дня начал подозревать, что он молчит намеренно. Если так, то способ оказался действенным: я думал о его предложении почти постоянно.
Вечером мы с Лейлой остались одни. Жара наконец начала уходить из стен, ставни были раскрыты, и из сада тянуло сухой землёй и травой. Жофруа спал в деревянной колыбели возле постели. Ему было немногим больше месяца, и за этот месяц я успел узнать о младенцах две вещи: они способны спать совершенно неподвижно, заставляя отца проверять, дышат ли они, а затем просыпаться в ту самую минуту, когда отец наконец решает уснуть сам. В тот вечер Жофруа выбрал первое. Я уже дважды подходил к колыбели, прежде чем Лейла, наблюдавшая за мной с постели, сказала:
— Если подойдёшь ещё раз, разбудишь.
— Я только смотрю.
— Ты трогал одеяло.
— Оно сползло.
— На палец.
Я вернулся к постели.
— Откуда ты видела?
— Я мать.
Ответ прозвучал так, будто этим объяснялось вообще всё происходившее в доме. Возможно, так оно и было.
Лейла всё ещё быстро уставала после родов, хотя старательно делала вид, что ничего не изменилось. Я уже несколько раз совершал ошибку, предлагая ей прилечь или меньше ходить, и понял, что повторять её не следует. Поэтому просто лёг рядом и некоторое время молчал. Она тоже ничего не спрашивала. Это было ещё хуже, чем молчание Гуго.
— Он хочет, чтобы я поехал с ним в Иерусалим, — наконец сказал я.
— Знаю.
— Все знают?
— Не думаю.
— Тогда откуда знаешь ты?
Лейла повернула голову.
— Ансель, Гуго приехал из Кесарии, два дня ходил по нашему двору, задавал вопросы обо всём, что видел, потом просидел с тобой полночи, а с тех пор ты ходишь так, будто потерял что-то и не можешь вспомнить где.
— Я нормально хожу.
— Конечно.
— И ничего я не потерял.
— Тогда тем более странно.
Я понял, что защищаться бессмысленно.
— Он хочет, чтобы я служил королю.
— Ты и так служишь королю.
— Я ему то же самое сказал.
— И?
— Он говорит, что это другое.
— Какое?
— Вот этого он толком объяснить не может.
Она приподняла бровь.
— Хорошая служба.
— Мне тоже понравилось.
Лейла улыбнулась, но ничего не сказала, и пришлось продолжать. Я рассказал ей о Кесарии. О городе после штурма, о людях, деливших дома, склады и лавки, о генуэзцах, королевских людях, церкви и тех, кто остался в городе. Рассказал, почему Гуго вспомнил Иерусалим перед коронацией Балдуина и почему решил, что тогда я каким-то образом оказался полезен. Рассказал о его странной уверенности, будто между тем, что произошло в Иерусалиме, и тем, что я делал здесь, существует какая-то связь. Наконец повторил слова Гуго о том, что рубак у короля достаточно, а людей, которых можно оставить после рубак, почти нет.
Лейла выслушала всё до конца.
— И что ты ему ответил?
— Ничего.
— Почему?
— Потому что нужно подумать.
Она кивнула.
— Хорошо.
Я подождал.
— И всё?
— А что ещё?
— Не знаю. Я думал, ты скажешь, что думаешь.
— Ты хочешь поехать.
Я даже не сразу понял, что она сказала.
— Я этого не говорил.
— Поэтому я и сказала.
— Лейла…
— Хочешь?
— Дело не в том, чего я хочу.
Она посмотрела на меня и чуть улыбнулась.
— Значит, хочешь.
— Как ты это поняла?
— Второй день места себе не находишь.
— Я думаю.
— Я вижу.
— Это не одно и то же.
— Для тебя — почти всегда одно.
Я хотел возразить, но не нашёл подходящего возражения. Лейла отвернулась к колыбели. Жофруа во сне пошевелил рукой, и она несколько мгновений смотрела на него.
— Я не могу просто взять и уехать, — сказал я.
— Почему?
— Потому что у меня теперь есть обязанности.
— Они были у тебя и месяц назад.
— Месяц назад у меня не было его.
Я кивнул на колыбель.
Лейла снова посмотрела на меня.
— Вот, значит, в чём дело.
— А в чём, по-твоему, оно должно быть?
Я сказал это резче, чем хотел. Она не обиделась.
— Не знаю. Поэтому спрашиваю.
Мне вдруг стало стыдно.
— Прости.
— За что?
— Не знаю.
— Тогда не надо.
Некоторое время мы молчали.
— Я вырос без отца, — сказал я.
Лейла не ответила сразу.
Она знала эту историю. Знала про службу моего отца Вильгельму, про его смерть, про монастырь, в котором я вырос. Знала про меч, который я таскал через половину мира и едва не потерял несколько раз вместе с собственной жизнью.
— Я почти его не помню, — продолжил я. — Иногда мне кажется, что помню голос. Потом начинаю думать и уже не уверен. Может быть, мне просто рассказывали, как он говорил. Я знаю о нём много. Иногда больше, чем люди знают о живых отцах. Но это всё рассказы других людей.
Я посмотрел на Жофруа.
— Не хочу, чтобы однажды ты рассказывала ему обо мне.
Лейла опустила глаза.
— Я тоже не хочу.
Ответ оказался настолько простым, что я замолчал.
Она протянула руку и положила ладонь поверх моей.
— Я хочу, чтобы ты был здесь, Ансель. Хочу, чтобы он знал твой голос. Чтобы ты носил его по двору и мешал мне укладывать его спать. Чтобы через несколько лет он бегал за тобой, а ты жаловался, что он мешает работать. И я не хочу каждый раз смотреть на дорогу, когда кто-нибудь скачет сюда из Иерусалима.
— Тогда о чём мы спорим?
— Мы не спорим.
— Ты говоришь, что я хочу уехать.
— Потому что хочешь.
— И одновременно хочешь, чтобы я остался.
— Да.
Я некоторое время смотрел на неё.
— Это невозможно.
— Почему?
— Потому что одно противоречит другому.
— Только если обязательно выбрать, чего хотеть.
В ту минуту она сказала это так буднично, что я даже рассердился. Мне понадобилось много лет, чтобы понять: самые разумные вещи Лейла обычно произносила именно таким тоном. Я искал решение, в котором никто ничего не терял. Она уже знала, что таких решений почти не бывает.
— И что мне делать?
— Не знаю.
— Очень помогла.
— Ты спросил, чего хочу я. Я сказала.
— Я спросил, что мне делать.
— Нет. Ты хочешь, чтобы это сказала я.
Я повернулся к ней.
— Зачем мне это?
— Чтобы потом не быть виноватым.
Вот теперь она попала.
— Если я скажу: оставайся, — продолжила Лейла, — ты останешься ради меня. Если скажу: езжай, ты уедешь ради меня. Удобно.
— Я так не думаю.
— Думаешь.
— Ты всегда такая добрая после рождения ребёнка?
— Я была такой и раньше. Ты просто редко спрашивал.
Я рассмеялся. Она тоже улыбнулась.
Потом улыбка исчезла.
— Решай сам, Ансель. Только не прячься за нами.
Это прозвучало жёстко, но её пальцы всё ещё лежали на моей руке.
— Я не прячусь.
— Тогда чего боишься?
Я хотел сказать — смерти. Это был очевидный ответ. Я действительно боялся умереть. После рождения Жофруа смерть вдруг стала выглядеть иначе. Раньше она означала конец моей жизни. Теперь — ещё и дыру в чужой.
Но дело было не только в этом.
— Что если я уеду и окажется, что Гуго ошибся?
— Вернёшься.
— А если Балдуин вообще не захочет меня слушать?
— Вернёшься раньше.
— А если я не умею того, чего от меня хотят?
— Научишься.
— А если не научусь?
Она пожала плечами.
— Значит, Гуго дурак.
Я фыркнул.
— Надо будет ему передать.
— Не надо. Он мне нравится.
Мы снова замолчали.
Жофруа начал ворочаться. На этот раз Лейла поднялась первой, но я придержал её за руку.
— Лежи.
Она посмотрела на меня.
— Я сам.
Я подошёл к колыбели и взял сына. Он недовольно сморщился, ткнулся лицом мне в рубаху и затих. Я постоял с ним немного, не зная, нужно ли снова укладывать его или продолжать держать. В вопросах младенцев я всё ещё предпочитал не совершать резких действий без приказа человека, понимавшего в них больше.
— У него здесь хороший дом, — сказал я.
— Хороший.
— Безопасный.
Лейла ничего не сказала.
Я посмотрел на неё.
— Относительно.
— Вот теперь правильно.
Я улыбнулся.
— Что ему ещё нужно?
— Сейчас?
Она посмотрела на сына.
— Молоко. Сон. И чтобы ты перестал будить его каждые полчаса.
— Я серьёзно.
— Я тоже.
— Лейла.
Она вздохнула.
— Не знаю, Ансель. Ему месяц.
И это снова был настолько простой ответ, что я почувствовал себя глупо.
— Ты хочешь решить его жизнь сейчас?
— Нет.
— Тогда не решай.
Она помолчала и добавила:
— Сделай ему место. А кем он в нём станет, пусть однажды решает сам.
— Место у него уже есть.
— Тогда береги его.
— Для этого мне нужно остаться.
— Может быть.
— А может быть?
Лейла посмотрела на меня.
— Может быть, для этого тебе нужно поехать.
Вот и всё.
Никаких рассуждений о землях, службе или будущем имени. Она не знала, что предложит мне Балдуин. Я не знал. Даже Гуго, кажется, представлял это весьма смутно. Но Лейла понимала вещь, до которой я почему-то не мог добраться сам: дом нельзя защитить, закрыв ворота и отказавшись выходить наружу.
Она выросла на дорогах и знала это лучше меня.
— Отец говорил, — сказала она спустя некоторое время, — что мало привезти товар домой.
Я усмехнулся.
— Началось.
— Что?
— Я ждал, когда появится торговля.
— Тогда молчи и слушай.
Я послушно замолчал.
— Мало привезти товар домой. Нужно ещё сделать так, чтобы завтра была дорога, по которой привезёшь следующий.
— И кто здесь товар?
Она задумалась.
— Гуго.
— Почему Гуго?
— Потому что приехал сам.
Я рассмеялся так громко, что Жофруа дёрнулся у меня на руках.
— Тише, — сразу сказала Лейла.
— Прости.
— Не мне.
Я посмотрел на сына.
— Прости.
Он, кажется, простил.
Я осторожно уложил его обратно и ещё некоторое время стоял возле колыбели. Мне вдруг вспомнился отец. Не лицо — его я почти не помнил. Меч. Рассказ одного старого монаха о том, как отец держал меня на руках. Возможно, рассказ вообще был выдуман. Старики любят дарить сиротам воспоминания, которых у тех никогда не было.
Но я действительно всю жизнь шёл рядом с человеком, которого почти не помнил.
Сначала пытался быть достойным его меча. Потом — его имени. Даже отправившись в поход, я в каком-то смысле продолжал спорить с мёртвым отцом, доказывая ему то, чего он никогда не мог увидеть.
И вдруг я понял, что боялся не совсем того.
Я боялся оставить Жофруа без себя.
Но впервые подумал о другом: что именно я оставлю ему, если проживу долго.
Не землю. Не деньги. Не меч — хотя, вероятно, однажды и его. Всё это могло исчезнуть за одну неудачную весну.
Я хотел оставить ему место в мире.
Какое — я ещё не знал.
Возможно, Лейла была права: не следовало решать это за человека, которому едва исполнился месяц.
Но построить место, из которого он однажды сможет выбрать собственную дорогу, я мог попытаться.
До сих пор моя жизнь удивительно часто решала за меня. Монастырь принял меня потому, что больше было некому. Роберт забрал меня потому, что захотел. Крестовый поход понёс нас на Восток. Одна битва сменяла другую, один мёртвый товарищ освобождал место, которое приходилось занимать живому. Даже Бейт-Ралиф сначала оказался не выбором, а ответом на обстоятельства. Я привык принимать то, что приходило, и стараться сделать из этого что-нибудь пригодное.
Теперь передо мной впервые лежала дорога, по которой никто не заставлял идти.
Я мог остаться.
И хотел остаться.
Я мог поехать.
И тоже хотел поехать.
Наверное, именно тогда я впервые понял, что выбор отличается от приказа прежде всего тем, что после него некого винить.
— Я поеду, — сказал я.
Лейла посмотрела на меня.
Несколько мгновений ничего не говорила.
Потом кивнула.
— Хорошо.
— Только хорошо?
— А что ты хочешь услышать?
— Не знаю.
— Тогда хорошо.
Я лёг рядом.
Она устроилась ближе и положила голову мне на плечо.
— Я всё равно хочу, чтобы ты остался, — тихо сказала она.
— Знаю.
— И буду сердиться, когда уедешь.
— Знаю.
— И если задержишься в Иерусалиме без причины, буду сердиться ещё сильнее.
— Это тоже знаю.
Она закрыла глаза.
— Тогда можешь ехать.
Утром я нашёл Гуго во дворе. Он стоял возле коновязи и осматривал копыто своей лошади. Увидев меня, выпрямился.
— Когда собираешься в Иерусалим?
— Послезавтра.
— Подожди ещё день.
Он посмотрел на меня внимательнее.
— Зачем?
— Я еду с тобой.
Гуго выдержал небольшую паузу.
— Решил?
— Решил.
— Сам?
Я нахмурился.
— Что это значит?
— Ничего.
Но по его лицу было видно, что значит.
— Лейла сказала, чтобы я перестал пытаться заставить её решить за меня.
Гуго усмехнулся.
— Умная женщина.
— Не говори ей. Она и так знает.
Через три дня мы выехали.
Я взял людей, которых считал нужными для дороги и службы в Иерусалиме; остальные оставались охранять дом и дороги. Масул получил хозяйство и выслушал мои распоряжения с терпением человека, который заранее собирался половину выполнить по-своему. Хакон долго ворчал из-за распределения людей, дважды заставил проверить снаряжение и в последний момент обнаружил плохо закреплённый ремень на одном из вьючных животных, после чего ещё четверть часа объяснял всем присутствующим, почему именно из-за таких ремней гибнут королевства. Думаю, ему просто не нравились прощания.
С Лейлой я простился в доме.
Она держала Жофруа на руках. Я поцеловал сына, потом её.
— Возвращайся, — сказала она.
В прошлый раз я хотел ответить, что постараюсь.
Теперь не стал.
— Вернусь.
Она кивнула.
Когда мы поднялись на дорогу, я всё-таки обернулся. За мной оставался Бейт-Ралиф — дом, в котором спал мой сын, люди, за которых я отвечал, поля, вода, стены и десятки мелких дел, ещё недавно казавшихся мне всем моим миром.
Я не почувствовал, что оставляю их.
Наоборот.
Впервые мне показалось, что именно поэтому я и еду.
Гуго придержал коня рядом.
— Передумал?
— Нет.
— Тогда чего смотришь?
Я развернул коня к дороге.
— Запоминаю, куда возвращаться.
Гуго ничего не ответил.
Мы поехали дальше.
Впереди был Иерусалим.
В первый раз я шёл к нему с мечом и думал только о том, как попасть внутрь.
Теперь стены уже принадлежали нам.
Оставалось гораздо более трудное дело — понять, что делать со всем, что оказалось за ними.
