«В молодости мне казалось, что дом — это место, куда человек возвращается после войны. Только много позже я понял: дом — это то, что должно продолжать жить, пока ты воюешь».
Из «Записок Анселя де Нантеса»
Другие части цикла
Впоследствии я научился называть такие поездки проверкой владений. Это звучало солидно и вполне соответствовало положению человека, которому король доверил землю, восемь деревень и достаточно забот, чтобы оправдать любое путешествие между Иерусалимом и морем. Осенью 1101 года я был честнее. Я просто сбежал домой.
После Яффы мы вернулись в Рамлу, и следующие несколько дней я исправно делал всё то, ради чего Гуго де Сент-Омер оставил меня там. Выслушал спор двух деревень из-за воды, проверил ремонт западных ворот, заставил Пьетро пересчитать стрелы на стенах, трижды переписал вместе с Мартином список запасов, потому что зерно каким-то образом умудрялось исчезать из одной колонки и появляться в другой, и почти целое утро потратил на человека, который собирал плату с телег на дороге в Яффу и был искренне убеждён, что право на это принадлежало его покойному дяде. К концу четвёртого дня я обнаружил нечто удивительное: если я не приходил во двор, Рамла не исчезала. Караулы сменялись. Ворота открывались утром и закрывались вечером. Этьен ругался с поставщиками ничуть не хуже меня. Мартин записывал то, что следовало записывать. Пьетро и Марко знали свои участки. Георгий уже не спрашивал разрешения каждый раз, когда требовалось послать двух людей в соседнюю деревню. Даже спор из-за воды каким-то образом удалось закончить без моего личного присутствия.
Это открытие сначала меня обидело. Потом обрадовало.
На пятый день я сообщил Этьену, что уезжаю.
— Куда?
— Домой.
Он посмотрел на меня так, словно я сказал, что собираюсь в Константинополь.
— Надолго?
— На несколько дней.
— А если что-нибудь случится?
— Тогда решите.
Этьен нахмурился.
— А если не сможем?
— Пошлёте за мной.
— А если будет срочно?
— Пошлёте быстро.
Он продолжал смотреть.
— Этьен, ты хочешь, чтобы я остался?
— Нет, господин.
— Тогда в чём дело?
— Хотел убедиться, что вы действительно уезжаете.
На рассвете следующего дня мы покинули Рамлу. Дорога в Бейт-Ралиф была мне знакома настолько, что я уже перестал замечать большую её часть. Я знал, где после дождя появлялась грязь, где дорога сужалась между камнями, у какого колодца вода была хорошей, а у какого Хакон однажды заявил, что его пытаются отравить, после чего выпил ещё два ковша, чтобы убедиться. Но в тот день знакомая дорога казалась другой. Возможно, потому что впервые за долгое время я ехал по ней не к месту, где меня ждала новая работа, а от работы. Георгий отправился со мной, хотя я предлагал оставить его в Рамле. Хакон на предложение остаться даже не ответил. Он только посмотрел на меня, потом на дорогу и пришпорил коня. К полудню город остался далеко за спиной, а вместе с ним исчезло то постоянное ощущение, что кто-нибудь сейчас прибежит с очередной жалобой.
Первый признак перемен я заметил ещё до того, как увидел собственный дом. Поле. Я помнил его пустым. Весной там стояли остатки старой каменной ограды, сорняки и несколько высохших деревьев. Теперь по земле шли борозды. Двое мужчин работали с волами, мальчишка тащил корзину, а возле края поля сидела женщина с маленьким ребёнком. Дальше показалось ещё одно обработанное поле, потом сад, в котором кто-то восстанавливал стену. На дороге нам встретилась телега, нагруженная хворостом. Возница узнал меня, поднялся и поклонился так низко, что едва не выпустил вожжи.
— Господин!
— Сиди, пока не упал.
Он рассмеялся.
Я спросил, откуда он. Название деревни было знакомым — одна из восьми, почти пустовавшая, когда я впервые объезжал владение.
— Сколько вас теперь?
Он задумался.
— Семнадцать домов.
— Было девять.
— Люди вернулись.
— Откуда?
— Кто от родственников. Кто из города. Две семьи пришли с севера.
— Почему?
Возница пожал плечами, словно вопрос был странным.
— Сказали, здесь можно жить.
Он снова тронул волов, а я некоторое время смотрел вслед телеге.
— Хороший ответ, — сказал Хакон.
— На что?
— На всё.
Дальше людей становилось больше. Не толпы — Бейт-Ралиф не превратился за несколько месяцев в богатую землю, и я не хочу создавать такое впечатление. Многие поля всё ещё стояли пустыми. Некоторые дома оставались без крыш. В одной деревне я увидел обгоревшую стену, которую никто пока не собирался восстанавливать. Стада были небольшими, волов не хватало, а урожай предстояло ждать ещё долго. Но исчезло ощущение заброшенности. Там, где раньше было тихо, теперь кто-то работал. Чинили канавы, таскали камень, расчищали сады. Возле одного источника несколько мужчин расширяли старый водоотвод, и среди них я узнал людей из той самой общины мустарибов, которая вернулась целиком, не дожидаясь, пока отдельные семьи решатся одна за другой.
Они вернулись иначе, чем остальные. Семья могла долго сомневаться, отправить одного человека посмотреть дом, потом ещё месяц спорить с родственниками, стоит ли рисковать. Община спорила между собой ещё дольше. Зато, когда решение наконец принималось, возвращались сразу десятки людей. С ними приходили старики, которые помнили границы полей, мужчины, знавшие каналы, женщины, знавшие, в каком доме прежде жила какая семья, ремесленники, дети, родственники и тот особый порядок, который невозможно привезти в телеге, но без которого деревня остаётся просто группой домов. Они не начинали жизнь заново. Они продолжали старую с того места, где её когда-то прервали.
Возле одного из каналов нас остановил староста. Он хотел показать место, где вода уходила в землю. Я спешился, посмотрел, выслушал его и почти автоматически начал спрашивать, сколько людей понадобится для ремонта. Потом остановился.
— Масул знает?
— Знает, господин.
— Что сказал?
— После верхнего канала.
— Значит, после верхнего.
Староста явно ожидал большего. Я сел обратно на коня.
— Всё?
— Всё.
— Вы не будете смотреть верхний канал?
Я посмотрел на дорогу, потом на Хакона. Хакон уже улыбался.
— Завтра.
Староста поклонился.
Мы проехали ещё немного.
— Ты растёшь, — сказал Хакон.
— Замолчи.
— Полгода назад мы бы сейчас смотрели канал.
— Я сказал замолчи.
— И ещё два канала по дороге.
— Хакон.
— Может, мельницу.
Я пришпорил коня.
Бейт-Ралиф появился за деревьями ближе к вечеру. Сначала я увидел крыши, потом стену двора, затем сам дом. И здесь мне пришлось остановиться снова. Я уезжал из большого сельского дома, который по воле обстоятельств стал жилищем рыцаря. Вернулся к чему-то, что уже отдалённо напоминало поместье сеньора.
Нет, замком оно не стало. Ни башен, ни зубчатых стен, ни ворот, способных выдержать настоящий штурм, у меня не появилось. Дом оставался тем же каменным зданием, только теперь его побелили там, где раньше проступали старые пятна. Двор расчистили. Возле конюшни появился новый навес. Сама конюшня стала длиннее почти вдвое. У дальней стены стояло небольшое строение, которого я совершенно точно раньше не видел. К старому складу пристроили ещё одно помещение, крышу над кухней переложили, а возле входа росло молодое дерево, посаженное в аккуратную каменную лунку.
Я медленно повернулся к Хакону.
— Мы туда приехали?
Он огляделся.
— Похоже.
— Это мой дом?
— Если нет, лучше уедем до того, как хозяин заметит.
Нас уже заметили. Из двора выбежал мальчишка, за ним второй. Кто-то крикнул моё имя. Появились люди. Я увидел одного из своих сержантов, оставленных при усадьбе, потом двух работников, потом Масула, который вышел из дома с таким видом, будто ждал меня именно сегодня и немного раздражён тем, что я опоздал.
А за ним появилась Лейла.
Я не видел её несколько недель. Этого оказалось достаточно, чтобы на несколько мгновений всё остальное исчезло. Она была без богатой одежды, без украшений, если не считать маленьких серёг, которые носила почти всегда, волосы собраны, рукава закатаны выше запястий. На руках у неё лежал Жоффруа.
Я спешился слишком быстро и едва не зацепился сапогом за стремя. Хакон ничего не сказал. За что я был ему благодарен.
Лейла подошла ближе.
— Вернулся.
— Вернулся.
— Надолго?
— Несколько дней.
Она кивнула, словно это был именно тот ответ, который ожидала. Потом посмотрела на меня внимательнее.
— Ты ел?
Я рассмеялся.
— Что?
— Ты ел?
После королей, королев, Сент-Омера, Рамлы, стен, дорог, колодцев, зерна и людей, которые хотели знать, что я думаю о судьбе королевства, этот вопрос показался мне самым разумным из услышанных за последний месяц.
— Утром.
— Значит, не ел.
— Был хлеб.
— Это не еда.
Она передала ребёнка мне.
Вот тут возникла проблема.
Когда я уезжал, Жоффруа был маленьким свёртком, который большую часть времени либо спал, либо ел, либо сообщал всему дому, что желает одного из первых двух. Теперь это был вполне настоящий младенец с круглыми щеками, светлыми волосами, которые только начинали появляться, и удивительно серьёзным взглядом. Я взял его осторожно, стараясь держать так, как когда-то показывала Лейла.
Сын посмотрел на меня.
Я улыбнулся.
Он продолжал смотреть.
— Жоффруа.
Нижняя губа задрожала.
— Не надо.
Он вдохнул.
— Жоффруа.
Крик был такой силы, что одна из лошадей дёрнула ухом.
Хакон расхохотался.
— Узнал!
— Замолчи!
— Хороший мальчик!
— Хакон!
Лейла забрала сына. Жоффруа почти мгновенно успокоился.
Это было несправедливо.
— Он меня не помнит.
— Конечно не помнит.
— Почему «конечно»?
— Потому что ему несколько месяцев, Ансель.
Я посмотрел на сына. Он смотрел на меня из безопасного места возле матери с явным подозрением.
— Я его отец.
— Скажи ему.
Хакон снова засмеялся.
Я решил, что сегодня убью варяга.
Масул спас его.
— Господин.
Я повернулся. У Масула в руках уже была деревянная дощечка с записями.
— Нет.
Он остановился.
— Что?
— Нет.
— Но вы ещё не знаете, что я хотел сказать.
— Знаю.
— Откуда?
— Ты держишь записи.
— Это о людях из третьей деревни и зерне.
— Завтра.
Масул нахмурился.
— Там ещё верхний канал.
— Знаю.
— Откуда?
— Уже пытались поймать по дороге.
— Тогда тем более нужно…
— Завтра.
Он посмотрел на меня так, будто я отказался от собственного имени.
— Но…
— Масул, — сказала Лейла.
Он повернулся к ней.
— Завтра.
Масул посмотрел на неё, потом на меня, потом снова на записи.
— Хорошо.
И ушёл.
Я проводил его взглядом.
— Спасибо.
— Не благодари.
— Почему?
— Завтра он придёт до завтрака.
Сначала я наконец поел. Потом обнаружил, что новый навес построили потому, что старого не хватало для людей, приезжавших по делам. Новое помещение возле склада оказалось местом, где Масул хранил зерно и инструменты. Конюшню расширили потому, что прежняя была рассчитана на хозяйство значительно меньше нашего. В доме появились две скамьи, большой сундук, полки, несколько новых светильников и стол.
Именно стол возмутил меня больше всего.
— Что это?
Лейла посмотрела туда, куда я показывал.
— Стол.
— У нас был стол.
— Был.
— Где он?
— На кухне.
— Почему?
— Потому что он плохой.
— Мы за ним ели.
— Теперь за ним режут мясо.
Я подошёл к новому столу. Он был тяжёлым, крепким и достаточно большим, чтобы за ним могли сидеть человек десять.
— Сколько это стоило?
Лейла назвала сумму.
Я повернулся.
— Сколько?
— Не кричи. Ребёнок спит.
— За стол?
— За стол, две скамьи и сундук.
— Это всё равно…
— Ансель.
Я замолчал.
— У тебя восемь деревень.
— Я знаю.
— К тебе приезжают старосты.
— Знаю.
— Люди короля.
— Иногда.
— Священники.
— Один раз.
— Гуго.
— Это хуже всего.
— И ты предлагаешь им сидеть за столом, который качается, если положить локоть?
— Он не качался.
Лейла положила ладонь на старый стол, стоявший теперь возле кухонной стены.
Стол качнулся.
Я посмотрел на него. Потом на неё.
— Раньше не качался.
— Конечно.
Я решил больше не спорить.
К вечеру дом затих. Георгий ушёл к людям во дворе, где его уже успели окружить знакомые. Хакон исчез сразу после еды. Я думал, что он отправился пить, но, выйдя во двор, обнаружил его возле небольшого дома у дальней стены. Перед ним стояла женщина, которую я видел раньше среди вернувшихся мустарибов. Ей было, наверное, лет тридцать пять или немного больше; тёмные волосы закрывал платок, рукава были закатаны, а выражение лица не оставляло сомнений, что Хакон в данный момент проигрывает сражение.
— Ты обещал.
— Я был в Рамле.
— Дверь была здесь.
— Там была война.
— Дверь от этого не починилась.
— Я мог погибнуть.
— Но не погиб.
Хакон развёл руками.
— Как видишь.
Женщина указала на дверь.
— Значит, можешь починить.
Я остановился. Хакон заметил меня.
— Даже не думай.
— О чём?
— Смеяться.
— Я ничего не сказал.
— У тебя лицо сказало.
Я решил, что это выражение сегодня преследует меня.
Женщина посмотрела на меня, узнала и поклонилась.
— Господин.
— Не обращай на меня внимания. Я здесь ничего не решаю.
— Наконец-то понял, — пробормотал Хакон.
Я пошёл дальше, пока женщина снова объясняла ему что-то о петлях.
Поздно вечером мы с Лейлой остались одни. Жоффруа спал в небольшой колыбели возле стены. Через открытое окно тянуло прохладой, снаружи иногда слышались голоса людей, лошади в конюшне и редкий лай собак. Я сидел за новым столом, который всё-таки оказался значительно лучше старого, а Лейла перебирала какие-то куски ткани.
— Как Рамла?
— Стоит.
— Это хорошо.
— Очень.
— А Яффа?
Я посмотрел на неё.
— Откуда ты знаешь?
— Ты сказал перед отъездом.
— А.
— Или это тайна?
— После Яффы я уже не уверен, что такое тайна.
Лейла подняла глаза.
— Что случилось?
— Я был у королевы.
— Знаю.
— Откуда?
— Ты сказал перед отъездом.
— Я точно слишком много говорю.
Она улыбнулась.
— Гуго считает так же?
— Наоборот. Он считает, что я говорю правильно.
— Тогда всё плохо.
— Вот именно.
Я рассказал ей про приём. Сначала коротко, потом подробнее. Про отдельное приглашение. Про то, как меня объявили отдельно от Гуго. Про людей во дворе, которых Арда каким-то образом соединяла друг с другом. Про вопросы о Рамле, Бейт-Ралифе, возвращающихся жителях и Иерусалиме перед коронацией. Лейла слушала молча, иногда задавая короткие вопросы.
— Она знала имя Жоффруа.
— Конечно.
Я уставился на неё.
— Что значит «конечно»?
— Она королева.
Я откинулся на спинку стула.
— Гуго сказал то же самое.
— Значит, иногда он говорит умные вещи.
— Вы сговорились.
— Я никогда не видела Гуго дольше нескольких часов.
— Ему хватило бы.
Лейла улыбнулась.
— И какая она?
— Кто?
— Королева.
— Умная.
— Это я поняла.
— Очень внимательная.
— Тоже.
— Немного пугающая.
— Ансель.
— Что?
— Я спросила не это.
Я посмотрел на неё. Лейла ждала.
— Что именно ты хочешь узнать?
— Она красивая?
Я сразу понял, что попал в ловушку значительно хуже тех, которые устраивала Арда.
— Не заметил.
Лейла медленно отложила ткань.
— Ты очень плохой лжец.
— Гуго говорит наоборот.
— Гуго не твоя жена.
— Красивая.
— Вот.
— Что «вот»?
— Ничего.
— Зачем тогда спрашивала?
— Хотела узнать, соврёшь ли.
— Это нечестно.
— Почему?
— Потому что правильного ответа не было.
— Был.
— Какого?
— Правдивого.
Я подумал.
— Мне кажется, королева опаснее тебя.
Лейла рассмеялась так громко, что Жоффруа зашевелился в колыбели. Мы оба замолчали. Несколько мгновений смотрели на него, пока он снова не уснул.
— А ещё я познакомился с Евстахием Гранье, — сказал я тише.
— Это кто?
Я объяснил.
— Понравился?
— Да.
— Тогда будь осторожен.
— Почему?
— Не знаю. Ты после Яффы сам всех подозреваешь. Решила помочь.
Я рассмеялся.
Потом мы долго молчали. Это было хорошее молчание. Я почти забыл, насколько редко за последние месяцы мог просто сидеть рядом с человеком, не пытаясь понять, что следует сделать дальше. Не было карты. Не было списка. Не было донесения. Никто не ждал решения. Даже Жоффруа спал.
Лейла первой нарушила тишину.
— Ты изменился.
Я посмотрел на неё.
— Сильно?
— Не знаю.
— Тогда откуда знаешь?
— Раньше, когда возвращался, ты рассказывал, кого видел и где дрался.
— А теперь?
— Рассказываешь про ворота, колодцы и то, кто с кем сидел за столом.
Я задумался.
— Это плохо?
— Не знаю.
— Очень полезный ответ.
— Я учусь у тебя.
Она протянула руку через стол и положила ладонь на мою.
— Ты устал.
Я хотел сказать, что нет. Но не сказал.
— Да.
— Тогда зачем завтра снова уезжать?
— Я не уезжаю завтра.
— Послезавтра?
Я посмотрел на неё.
— Возможно.
Лейла кивнула.
Ни упрёка, ни просьбы остаться. И от этого стало хуже.
— Рамла не развалилась без меня.
— Я рада.
— Я тоже.
— Но?
— Никакого «но».
Она посмотрела на меня.
— Ты очень плохой лжец.
— Мы это уже выяснили.
Я посмотрел на спящего сына.
— Просто странно.
— Что?
— Я столько времени пытался сделать так, чтобы всё работало. А теперь оно работает.
— И тебе не нравится?
— Нравится.
Я поискал слова.
— Просто я думал, что буду нужен.
Лейла пожала плечами.
— Ты нужен.
— Но они справляются.
— Это разные вещи.
Я посмотрел на неё. Она снова взяла ткань, словно сказала нечто совершенно очевидное.
Тогда я не ответил. Не уверен, что вообще понял. Мне всё ещё казалось, что нужность человека измеряется количеством вопросов, которые без него не могут решить, приказов, которые ждут именно его слова, и людей, которые приходят именно к его двери. Наверное, поэтому последние месяцы в Рамле так быстро приучили меня к постоянной занятости. Каждый стук означал, что я зачем-то нужен. Каждый спор, донесение или сломанная мельница подтверждали моё место в новом порядке, который мы пытались построить. Здесь всё было иначе. Масул не ждал меня, чтобы решить, где хранить зерно. Лейла не спрашивала разрешения купить новый стол. Старосты чинили каналы. Люди возвращались в деревни. Даже Хакон умудрился обзавестись обещанием починить чью-то дверь без моего участия. Я отсутствовал несколько недель, а мой дом не только не развалился — он стал больше похож на дом.
Лейла ещё некоторое время перебирала ткань, потом отложила её и подошла к колыбели. Жоффруа спал, раскинув руки с той полной беззащитностью, на которую способны только очень маленькие дети и очень пьяные взрослые. Она поправила покрывало, задержала на нём ладонь и вернулась ко мне. Мы больше не говорили ни о Рамле, ни о королеве, ни о том, когда мне придётся уехать снова. За окном постепенно стихали голоса. Кто-то последним прошёл через двор, скрипнула дверь конюшни, потом и там стало тихо. Только издалека доносился собачий лай, а ветер иногда шевелил ставню. Я вдруг заметил, насколько непривычна эта тишина. В Рамле даже ночью какая-то часть меня продолжала ждать стука в дверь, крика со стены или торопливых шагов в коридоре. Здесь я впервые за долгое время знал, что, если кто-нибудь постучит, скорее всего, ему просто понадобится Масул.
— Идём спать, — сказала Лейла.
На этот раз я не стал спорить.
Ночью я просыпался один раз. Не от тревоги и не от шума во дворе. Жоффруа тихо заплакал, Лейла поднялась к нему раньше, чем я окончательно пришёл в себя, и вскоре в комнате снова стало тихо. Я лежал в темноте, слушая её шаги и ровное дыхание сына, и некоторое время пытался вспомнить, когда в последний раз просыпался по такой причине. Потом понял, что никогда. В походе меня будили трубы, часовые, дождь, холод, голод, чужие лошади, собственные доспехи и люди, которые почему-то всегда считали необходимым сообщать плохие новости до рассвета. В Рамле меня будила служба. В Бейт-Ралифе меня впервые разбудил мой ребёнок.
Я снова уснул раньше, чем успел додумать эту мысль.
Когда я открыл глаза в следующий раз, ночь уже уходила. Комната медленно наполнялась тем серым светом, который появляется перед восходом, когда ещё невозможно сказать, началось утро или только собирается начаться. Лейла спала рядом. Несколько мгновений я лежал неподвижно, не вполне понимая, что заставило меня проснуться, пока из колыбели не донеслось знакомое сопение. Потом ещё одно. Затем короткий недовольный звук.
Я повернул голову.
Жоффруа не плакал. Он ворочался, размахивал руками и явно собирался исправить это упущение в ближайшее время.
Я осторожно поднялся.
— Тихо.
Он посмотрел на меня.
— Мы уже знакомы.
Жоффруа нахмурился.
— Вчера было недоразумение.
Он подумал.
Плакать не стал.
Я воспринял это как успех.
Поднимать его я стал гораздо осторожнее, чем брал в руки меч перед боем. С мечом, по крайней мере, было понятно, где находится рукоять. Жоффруа некоторое время смотрел на меня с недоверием, но возражать не стал. Я оглянулся на Лейлу. Она не проснулась — или достаточно хорошо притворялась, что не проснулась. Поэтому я тихо вышел из комнаты, прошёл через ещё сонный дом и толкнул дверь во двор.
Бейт-Ралиф только просыпался. Над крышами лежал ранний свет, воздух ещё сохранял ночную прохладу, а где-то далеко за деревьями уже начинало светлеть небо. Из кухни поднимался первый дым. В конюшне кто-то негромко возился с лошадьми. За стеной слышались голоса людей, отправлявшихся к полям. Где-то кричал петух. У ворот появилась первая телега. Молодое дерево возле входа дрожало от утреннего ветра.
Жоффруа лежал у меня на руках и смотрел на мир.
— Это твоё, — сказал я.
Он ничего не ответил.
— Не всё. Восемь деревень. Дом. Поля. Если твой отец ничего не испортит.
Жоффруа зевнул.
— Правильно. Меня тоже это утомляет.
Из-за склада раздался голос Хакона.
— Держи!
Я повернулся.
Хакон стоял на небольшой лестнице возле вчерашней двери. В одной руке у него был молоток, другой он пытался удерживать деревянную планку. Внизу стояла та самая женщина и объясняла ему, что он делает неправильно.
— Я двадцать лет рубил людей этим движением!
— Поэтому дверь кривая!
— Дверь была кривая!
— Теперь ещё кривее!
Я прижал палец к губам Жоффруа.
— Запоминай. Это великий воин.
Сын посмотрел в сторону Хакона.
Хакон ударил молотком.
Выругался.
Женщина сказала что-то, чего я не расслышал.
Я рассмеялся.
— Господин.
Я закрыл глаза.
Масул.
Он стоял в нескольких шагах от меня.
С дощечкой.
— Ты обещал после завтрака.
— Я сказал «завтра».
— Уже завтра.
— Но ещё нет завтрака.
Масул задумался.
Это был сильный довод.
— Хорошо, — сказал он наконец. — После завтрака.
— Спасибо.
— Верхний канал, зерно третьей деревни, две семьи спорят о поле, мельник просит новое колесо, и ещё пришёл человек из…
— После завтрака, Масул.
Он поклонился и ушёл.
Я посмотрел на Жоффруа.
— Видишь? Вот настоящая власть.
Сын схватил меня за палец.
Возможно, случайно.
Мне было всё равно.
Я стоял посреди двора с ребёнком на руках и смотрел, как вокруг начинается обычный день. Хакон воевал с дверью. Масул ждал завтрака, чтобы обрушить на меня всё накопившееся хозяйство. Люди выводили лошадей. Женщина несла воду. Из кухни пахло хлебом. Где-то за домом начинались поля, дальше лежали деревни, в которых люди снова строили крыши, чистили каналы, пахали землю и ругались из-за границ.
И всё это происходило без моего приказа.
Когда-то я считал власть способностью заставить людей сделать то, что ты хочешь. Потом мне казалось, что власть — это право решать. Осенью 1101 года я впервые увидел ещё одну её разновидность, хотя тогда не сумел бы назвать её словами.
Можно было уехать.
А потом вернуться.
И обнаружить, что жизнь продолжалась.
Жоффруа снова сжал мой палец.
Я посмотрел на него.
— Ладно. Останемся ещё день.
Из дома донёсся голос Лейлы:
— Ансель!
— Что?
— Завтрак!
Масул появился из-за угла почти мгновенно.
Я посмотрел на него.
Он посмотрел на меня.
— После завтрака, — напомнил он.
— Я начинаю жалеть, что вернулся.
Масул улыбнулся.
И именно тогда я понял, что лгу.
Я был дома.
