«После большой победы люди обычно ждут мира. Это естественно. Если ты выжил, если враг бежал, если мёртвые похоронены, а раненые снова учатся ходить, очень хочется верить, что всё это было не напрасно. В ту зиму я тоже ждал мира. Гуго, кажется, ждал только следующей войны».
Из «Записок Анселя де Нантеса»
Другие части цикла
Из Галилеи мы возвращались почти две недели. Не потому, что дорога была особенно трудной, а потому, что теперь я совершенно разучился просто ехать из одного места в другое. Где-то нужно было поговорить со старостой, где-то проверить постоялый двор, о котором мне рассказывали в Рамле, где-то Георгий вспоминал человека, способного ответить на вопрос Гуго, заданный месяц назад. Хакон поначалу ворчал, потом перестал. На третий день он заявил, что если мы ещё раз свернём с дороги ради чужого колодца, то он утопит меня в нём. На пятый сам уехал на полмили в сторону, потому что заметил разрушенный мост. Я не сказал ему ни слова. Некоторые победы лучше не портить торжеством.
Когда мы добрались до Иерусалима, летняя пыль уже сменилась холодными дождями. Я никогда не любил здешнюю зиму. В Нормандии холод честнее: если уж небо решило сделать тебе плохо, оно хотя бы не притворяется тёплым. Здесь солнце могло появиться утром, заставить человека снять плащ, а через час ветер забирался под кольчугу так, словно имел к тебе личную неприязнь. Город пах мокрым камнем, дымом и лошадьми. Люди спешили закончить дела до следующего дождя, торговцы ругались из-за навесов, вода стекала по ступеням улиц, и впервые за долгое время Иерусалим не казался мне городом, который вот-вот должен выдержать осаду. Это было приятное чувство. Как выяснилось, слишком приятное.
Балдуин принял меня на следующий день. На этот раз никакого суда, пленного рыцаря или толпы людей вокруг не было. Король сидел у огня, Гуго де Сент-Омер стоял у окна и читал мои записи раньше, чем я успел объяснить половину того, что в них было. Я рассказал о Фокамберге, пяти деревнях, старых платежах, человеке из Назарета и мельнице, которой пользовались сразу три общины. На мельнице Балдуин задержался особенно долго, и я уже приготовился объяснять всё заново, но оказалось, что его заинтересовало другое.
— Значит, если я отдам одну деревню Фокамбергу, а другую оставлю себе, мельница всё равно будет общей?
— Если не хотите получить драку весной.
— Между кем?
— Между всеми.
Балдуин повертел дощечку в руках.
— Не люблю такие решения.
— Я тоже.
— Тогда почему предлагаешь?
— Потому что хорошего решения там нет.
Он посмотрел на Гуго.
— Вот за это я его и не люблю.
Сент-Омер даже не поднял головы.
— За мельницу?
— За привычку приносить мне решения, которые нельзя красиво объяснить.
— Тогда вам нужен священник, государь. Они хорошо объясняют.
Балдуин усмехнулся и вернулся к записям. Он принял почти всё, что мы с Фокамбергом в конце концов придумали, хотя несколько раз менял формулировки и один раз заставил меня заново объяснить, зачем Раулю оставлять старосту. Когда дошли до обязанности держать людей у дороги, король задумался уже всерьёз. Я сказал, что идея была не моя, а Гервеза де Базоша, и почему-то почувствовал необходимость добавить это сразу.
Гуго наконец оторвался от дощечки.
— Он тебе не понравился?
— Почему все спрашивают?
— Потому что ты уже второй раз называешь его имя так, словно оно тебе что-то должно.
— Он полезный человек.
— Я не это спросил.
Я посмотрел на него.
— Нет. Не понравился.
— Хорошо.
— Что хорошего?
— Ничего. Просто хотел знать.
С этим человеком было невозможно разговаривать.
Балдуин, кажется, слушал нас вполуха. Он снова перечитал условия, на которых Рауль должен был получить деревню, потом положил дощечку на стол.
— Оставить. Фокамбергу передать, что согласен. Если через год этот Рауль решит, что обязанность защищать дорогу закончилась в тот день, когда он получил землю, деревню заберу обратно.
— Передам.
— Ты не передашь. Ты едешь в Рамлу.
Я посмотрел на него.
— Когда?
— Желательно до весны.
Гуго хмыкнул.
— Завтра, — перевёл я.
— Вот поэтому он мне нравится, — сказал Балдуин.
Так закончилась моя первая поездка в Галилею.
Зимой я наконец начал понимать, что такое служить королю. Это не означало постоянно находиться рядом с ним. Наоборот, самого Балдуина я иногда не видел неделями. Королевская служба означала, что любой человек с запечатанным письмом мог в самый неподходящий момент сообщить тебе, что нужно ехать в Яффу, Иерусалим или ещё куда-нибудь, о существовании чего ты до этого предпочитал не задумываться. Я возвращался в Рамлу, через несколько дней ехал в Бейт-Ралиф, оттуда получал письмо Гуго, снова отправлялся в Рамлу, потом выяснялось, что в Яффе хотят знать, сколько зерна можно получить с окрестностей, не оставив деревни голодными. Иногда мне казалось, что королевство состоит не из городов и земель, а из дорог между ними, и что моя единственная обязанность — никогда не находиться там, где меня ищут.
При этом Рамла впервые перестала требовать моего постоянного присутствия. Это оказалось одновременно приятным и оскорбительным. Мартин знал, где хранятся запасы. Пьетро и Марко без меня распределяли караулы. Георгий всё чаще ездил по окрестным деревням один или с двумя людьми и возвращался не с рассказами о том, что видел, а с ответами на вопросы, которые я ещё только собирался задать. Однажды я отсутствовал девять дней и, вернувшись, обнаружил, что починили часть стены, договорились с двумя старостами о поставках зерна и наказали троих сержантов за драку. Меня никто не ждал, чтобы разрешить хотя бы одно из этих дел. Вечером я долго сидел над записями, пытаясь найти что-нибудь, сделанное неправильно. Не нашёл. Хакон, заметив моё настроение, сказал, что нормальный человек на моём месте радовался бы. Я ответил, что нормальные люди не получают восемь деревень и Рамлу в двадцать один год. Он подумал и согласился.
Дом тоже научился жить без меня. Это было уже не оскорбительно, а страшновато. Жофруа рос с такой скоростью, словно пытался наверстать годы, которых у него ещё не было. Однажды я вернулся в Бейт-Ралиф и обнаружил, что он смотрит на меня настороженно. Не плакал, не тянулся к матери — просто разглядывал моё лицо, пытаясь решить, видел ли раньше этого высокого человека, который почему-то ведёт себя как хозяин дома. Лейла заметила это и ничего не сказала. Именно поэтому я заметил тоже. Через час Жофруа уже сидел у меня на коленях и пытался съесть ремешок от моего кинжала, но неприятное чувство осталось. Я начинал понимать цену той жизни, которую сам выбрал.
Хакон в Бейт-Ралифе тоже нашёл себе занятие. Та самая женщина из вернувшихся мустарибов, которой он обещал починить дверь, теперь обнаружила, что дверь закрывается хуже, чем до ремонта. Хакон утверждал, что дерево разбухло от дождей. Она утверждала, что руки у него годятся только для топора. Спор продолжался несколько дней, хотя дверь можно было исправить за час. Когда я уезжал, Хакон остался ещё на два дня. Он объяснил, что хочет посмотреть, как тренируется ополчение. Масул сообщил мне значительно позже, что за эти два дня Хакон действительно посмотрел на ополчение. Один раз. Всё остальное время он почему-то занимался крышей того же дома. Я тогда не придал этому значения.
Гораздо больше меня занимал Гуго.
С началом зимы его вопросы изменились.
Сначала я этого не заметил. Он всегда любил сведения, которые нормальному человеку казались ненужными. Сколько семей вернулось в деревню? Где берут воду? Кто держит мельницу? Сколько лошадей может пройти по дороге после дождя? Есть ли у старосты родственники в Аскалоне? Я привык к тому, что любой мой ответ рождает ещё два вопроса, и перестал удивляться. Но теперь Гуго интересовали уже не сами места.
Его интересовало, сколько через них можно провести людей.
Он прислал мне письмо с просьбой узнать, сколько телег Рамла способна собрать за два дня. Я посчитал и отправил ответ. Через неделю пришло новое: сколько из этих телег можно забрать, не сорвав подвоз зерна. Потом его заинтересовали колодцы на дороге к Яффе. Не состояние колодцев — это я проверял раньше. Гуго хотел знать, сколько лошадей можно напоить за один час и сколько времени понадобится воде, чтобы снова набраться. Я отправил Георгия. Тот вернулся через два дня злой, мокрый и уверенный, что Сент-Омер ненавидит его лично.
— Он хочет ещё что-нибудь узнать?
— Пока нет.
— Хорошо.
На следующее утро пришёл посыльный.
Георгий увидел его из окна.
— Нет.
— Что?
— Меня нет.
— Он тебя видит.
— Скажи, что умер.
Посыльный привёз вопрос о запасах овса.
Я рассмеялся. Георгий — нет.
К январю мы знали, сколько зерна можно собрать вокруг Рамлы, сколько дней оно будет храниться, сколько телег понадобится для его перевозки, сколько лошадей можно содержать в городе без подвоза корма и где на дороге к Яффе большое соединение людей потеряет больше всего времени. Мы знали, какие деревни способны выставить проводников, где есть кузнецы, у кого можно купить верёвку, сколько животных можно забить, не уничтожив стадо, и в каких местах после сильного дождя телега с грузом превращается в неподвижную часть дороги.
Мне понадобилось удивительно много времени, чтобы задать очевидный вопрос.
Я сделал это в Иерусалиме, куда приехал в конце января. Гуго сидел над картой и сравнивал мои записи с какими-то другими. На столе лежали сообщения из Яффы, с побережья и от людей, которых я не знал. Я дождался, пока он закончит читать очередную дощечку.
— Ты собираешь армию?
Он посмотрел на меня.
— Нет.
— Тогда зачем тебе знать, сколько лошадей можно напоить между Рамлой и Яффой?
— Чтобы знать, сколько лошадей можно напоить между Рамлой и Яффой.
— Гуго.
Он отложил дощечку.
— Что?
— Я уже достаточно долго тебя знаю.
— Мне жаль.
— Ты готовишься к войне.
Он помолчал.
— Я готовлюсь к тому, что египтяне снова придут.
Вот так просто.
Не «если».
Не «возможно».
Снова придут.
Я сел напротив.
— Мы их разбили.
Гуго посмотрел на меня так, что я сам услышал, насколько глупо это прозвучало.
— Под Рамлой.
— Да.
— Египет тоже разбили?
Я ничего не ответил.
Он подтянул карту ближе. Аскалон был совсем рядом. За ним начиналось пространство, которое на наших картах выглядело почти пустым, хотя мы оба знали, что за этим пустым местом лежит страна, способная выставить больше людей, чем всё наше королевство могло собрать мужчин с копьями.
— Они потеряли войско, — сказал Гуго. — Много людей. Лошадей. Оружие. Время. Но Аскалон у них. Египет у них. Деньги у них. Весной корабли снова пойдут вдоль берега, урожай снова соберут, людей снова наймут. Почему ты решил, что они попробовали один раз и теперь оставят нас в покое?
— Не решил.
— Решил. Просто не говорил этого вслух.
Это было неприятно именно потому, что он снова оказался прав.
После Первой Рамлы я действительно воспринимал египтян как уже решённую проблему. Не окончательно, конечно. Аскалон оставался вражеским. На юге всегда ждали набегов. Но где-то внутри я считал большую войну законченной хотя бы на несколько лет. Мы победили. Они ушли. Так обычно заканчиваются истории, которые рассказывают зимой у огня.
Гуго рассказывал другую историю.
— Сколько времени им понадобится? — спросил я.
— Не знаю.
— Весна?
— Может быть.
— Лето?
— Может быть.
— Следующий год?
— Если повезёт.
— Очень полезно.
— Поэтому я и считаю телеги.
Он вернулся к записям.
Я не уходил.
— Балдуин знает?
— Конечно.
— И?
Гуго пожал плечами.
— Король считает, что если египтяне придут снова, мы снова их побьём.
— А ты?
Он поднял глаза.
— Я считаю телеги.
В те годы мне ещё казалось, что Гуго уклоняется от ответа. Позже я понял: это и был ответ.
Зима шла дальше. Дожди приходили и уходили, дороги превращались в грязь и снова высыхали, в Рамле ругались из-за цен на зерно, в Бейт-Ралифе чинили крыши, рожали детей, хоронили стариков и спорили о границах полей. В Иерусалиме решали, кому достанется очередной дом. В Яффе разгружали корабли. Фокамберг прислал сообщение, что Рауль наконец перебрался в свою деревню и уже успел поссориться со старостой, но дорога действительно стала спокойнее. Гервез добавил к письму несколько строк, из которых следовало, что всё произошло именно так, как он предсказывал. Я не ответил.
И всё же эта зима была, пожалуй, самым спокойным временем, которое я помню в первые годы королевства. Именно поэтому люди начали верить в него.
Это происходило незаметно. Летом мы ещё жили так, словно завтра всё может закончиться. К зиме появились люди, строившие дома не на один сезон. Купцы давали деньги в долг. Землю начинали покупать, а не просто занимать. Возвращались семьи, ушедшие во время войны. На дорогах становилось больше повозок. В Рамле однажды открылась новая лавка напротив дома, где мы устроили штаб, и я поймал себя на том, что раздражён её шумом. Через минуту понял, насколько это прекрасная причина для раздражения.
Балдуин тоже видел всё это.
После Арсуфа и Кесарии берег стал нашим прочнее. После Рамлы египетское наступление захлебнулось. Галилея держалась. Яффа жила. Иерусалим уже не выглядел городом, захваченным вчера. Королевство не просто пережило два года, в течение которых ему много раз полагалось умереть. Оно росло.
Пожалуй, именно тогда в Балдуине начало меняться что-то очень небольшое и потому опасное.
Он не стал безрассудным. Не перестал спрашивать Гуго. Не начал считать себя непобедимым. Я видел его осторожным и после Рамлы. Видел, как он проверяет сведения, спорит с баронами и откладывает решения, когда не уверен.
Просто раньше, услышав о большой опасности, он первым делом искал способ не дать ей стать катастрофой.
Теперь он уже знал, что способен пережить катастрофу.
Разница была невелика.
Нам потребовалось несколько месяцев, чтобы понять её цену.
Первые вести пришли не от разведчика.
И даже не из Аскалона.
В начале весны я находился в Рамле, когда приехал человек Гуго. Его лошадь была покрыта пылью, но сам он не выглядел так, словно спасался от погони. Обычный человек, каких Сент-Омер почему-то умел находить повсюду: ничем не примечательное лицо, простой плащ, оружие хорошее, но не показное. Он передал мне короткое письмо.
Гуго требовал немедленно приехать в Иерусалим.
Я перечитал.
— Что случилось?
Посыльный пожал плечами.
— Не знаю.
— Египтяне?
— Может быть.
— Ты откуда?
— Из Яффы.
— Что там?
— Ничего.
Я посмотрел на него.
— Тогда почему ты загнал лошадь?
Он немного подумал.
— Потому что господин Гуго сказал ехать быстро.
С этим спорить было трудно.
Я выехал на следующий день вместе с Хаконом и Георгием. К вечеру добрались до Иерусалима. Гуго был там же, где обычно, — над картой, дощечками и чужими сведениями.
Он выглядел усталым.
Я сел напротив.
— Ну?
Гуго подвинул ко мне несколько записей.
Я прочёл первую. Потом вторую.
Цены на зерно.
Я поднял глаза.
— Ты вызвал меня из Рамлы из-за цены на зерно?
— Читай дальше.
Третья запись касалась овса.
Четвёртая — покупки вьючных животных.
Пятая — скота.
Всё из Аскалона и мест южнее.
Цены росли.
Покупали много.
Слишком много.
— Сколько людей? — спросил я.
— Не знаю.
— Тогда зачем я здесь?
Гуго взял одну из дощечек, посмотрел на неё и положил обратно.
— Потому что я пока не знаю, сколько их.
Он провёл пальцем по строкам с зерном.
— Но уже знаю, сколько они едят.
И вот тогда зима закончилась.
