Часть I. Выездной двор
К постоялому двору мы вернулись уже затемно. Хакон почти всю дорогу молчал, что само по себе было тревожным признаком. Обычно, если ему приходилось провести полдня в приемной, пока я беседовал с кем-нибудь важным, к возвращению он успевал придумать не меньше десятка замечаний о том, как именно этот важный человек мог бы распорядиться своим временем с большей пользой. Теперь же он только шел рядом, иногда поглядывал на меня и явно ждал, когда я сам начну говорить.
Лейла ждала нас наверху. На столе уже стояли хлеб, сыр, блюдо с тушеной бараниной и кувшин вина. Рядом лежало письмо от Масула, доставленное днем с обозом из Бейт-Ралифа. Я машинально потянулся сначала к письму, но Лейла накрыла его ладонью.
— Нет.
— Что — нет?
— Сначала ты расскажешь, зачем патриарх держал тебя у себя половину дня. Потом будешь читать, сколько мешков зерна собрал Масул.
Хакон немедленно сел за стол.
— Я говорил, что она умнее тебя.
— Ты этого не говорил.
— Значит, подумал.
Я снял перевязь с мечом, поставил ее у стены и наконец сел. Некоторое время мы ели молча. Я действительно не знал, с чего начать. Дагоберт оказался совсем не тем человеком, которого я ожидал увидеть. Мне представлялся властолюбивый прелат, желавший забрать себе то, что осталось после смерти Готфрида. Вместо него я встретил человека, который совершенно искренне верил в каждое произнесенное им слово и, что было значительно хуже для моих сомнений, умел объяснить, почему верит.
— Он прав, — наконец сказал я.
Хакон перестал жевать.
— Тогда зачем мы разговариваем?
Лейла бросила на него взгляд.
— Дай ему закончить.
— Я и даю. Просто пытаюсь заранее узнать, насколько длинным будет окончание.
Я отпил вина.
— Он не хочет короны для себя. И даже власти в том смысле, как ее понимает Балдуин. Для него сам вопрос поставлен иначе. Иерусалим не должен стать владением одного человека, которое потом перейдет его сыну, а от того — следующему. Он говорит, что город Господень не может быть наследством какого-нибудь рода.
— Красиво, — признала Лейла.
— Очень.
— И дальше?
Я пересказал им большую часть разговора. О том, как Дагоберт представлял Иерусалим. О власти Церкви. О баронах, которым нельзя позволить превратить полученные земли в маленькие собственные королевства. О короле, который однажды может оказаться хорошим человеком, а его сын — дурным. О том, что духовная власть, по мнению патриарха, способна стоять выше личных интересов одного рода. Я говорил долго, временами почти повторяя формулировки самого Дагоберта, и чем дольше говорил, тем яснее видел: Лейла действительно слушает, а Хакон действительно ест.
Когда я закончил, варяг вытер пальцы о кусок хлеба.
— Кто поведет войско?
— Что?
— Египтяне приходят к Аскалону. Кто ведет войско?
— Военачальник.
— Это я понял. Кто ему приказывает?
— Верховная власть.
— Патриарх?
Я помедлил.
— Возможно.
— Хорошо. Патриарх выбирает человека. Один барон его ненавидит. Второй считает трусом. Третий считает, что сам лучше. Четвертый говорит, что его люди вообще пришли освобождать Гроб Господень, а не выполнять приказы пизанца. Что дальше?
— То же самое может случиться при короле.
— Может.
Хакон налил себе вина.
— Но король хотя бы сидит в седле рядом с ними.
— Это всё?
— Нет. Король еще может повесить одного.
— Хакон.
— Что?
— Мы говорим о государстве.
— А я о людях, из которых ты собираешься его сделать.
Лейла тихо рассмеялась. Я хотел возразить, но понял, что подходящего возражения у меня нет. Во время похода я достаточно насмотрелся на князей, графов и рыцарей, которые соглашались друг с другом только до тех пор, пока их интересы совпадали. Даже присутствие папского легата не всегда помогало. Однако признавать победу Хакона так быстро я не собирался.
— Дагоберт именно поэтому и говорит, что власть должна стоять выше отдельных баронов.
— Прекрасно.
— Ты сейчас согласился со мной?
— Нет. Я всё еще пытаюсь понять, кто заставит барона подчиниться этой власти.
На этот раз засмеялась уже Лейла.
— Не помогай ему, — сказал я.
— Я молчу.
— Ты смеешься.
— Это другое.
Она отломила кусок хлеба и вдруг спросила:
— А что будет с Йосефом?
Я посмотрел на нее.
— При чем здесь Йосеф?
— Не знаю. Поэтому спрашиваю.
— Ничего с ним не будет.
— Ицхак?
— Лейла…
— Мусульманские семьи в двух нижних деревнях?
Я уже понял, куда она ведет.
— Дагоберт не собирается их выгонять.
— Я этого и не сказала.
— Тогда что?
— Они останутся?
Я не ответил.
Лейла немного подождала.
— Вот и я не знаю.
— Патриарх говорил о дополнительных податях, а не об изгнании.
— Хорошо. Они станут платить больше. Им это не понравится. Что они сделают?
Хакон наконец оторвался от еды.
— Уйдут.
— Куда? — спросил я.
— Туда, где будут платить меньше.
— Спасибо.
— Ты спросил.
Лейла продолжала спокойно, без всякого желания победить меня в споре:
— Мы полгода собирали людей, Ансель. Ты помнишь, какими были деревни, когда мы приехали. Пустые дома, заросшие сады, поля, на которых уже кусты росли. Мы радовались каждой семье. Потом приехал Йосеф со своими людьми, и только тогда всё действительно начало двигаться. Если половина снова уйдет, кого мы поселим вместо них?
— Христиан.
Хакон сказал это настолько уверенно, что мы оба посмотрели на него.
Он помолчал.
— Где-нибудь.
— Где? — спросила Лейла.
Хакон взял кружку.
— Я сказал: где-нибудь.
— Хороший план.
— У меня бывают и хуже.
Я невольно улыбнулся, но мысль уже засела в голове. Я видел Бейт-Ралиф таким, каким он был летом: восемь деревень, из которых только три еще можно было назвать живыми. Я помнил пустые дома. Помнил заросший источник. Помнил мельницу, в которой ветер гулял через провалившуюся крышу. И слишком хорошо помнил, сколько сил потребовалось, чтобы туда снова начали приходить люди.
— Но Дагоберт говорит не о моих восьми деревнях, — сказал я. — Он говорит об Иерусалиме.
Лейла пожала плечами.
— Иерусалим тоже кто-то кормит.
После этого мы некоторое время молчали.
Именно эта простая фраза почему-то оказалась сильнее всего, что за вечер сказали мы с Хаконом. Наверное, потому, что против нее невозможно было спорить. Можно было сколько угодно рассуждать о том, кому должен принадлежать Святой город, но каждое утро в него входили телеги с зерном, погонщики вели животных, торговцы открывали лавки, ремесленники разжигали печи, а кто-то должен был чистить улицы и носить воду. Город Господень оставался городом людей.
— И всё-таки он прав в одном, — сказал я.
Хакон тяжело вздохнул.
— Опять.
— Если поставить над всем одного короля, что помешает ему делать всё, что он пожелает?
— Ничего.
Я даже растерялся.
— И тебя это устраивает?
— Нет.
— Ты полвечера требуешь короля.
— Я хочу короля. Я не говорил, что хочу дурака.
— А если следующий окажется дураком?
Хакон подумал.
— Тогда будем мучиться с дураком.
— Великолепно.
— Я солдат, Ансель. Ты слишком многого от меня хочешь.
Лейла, до этого слушавшая нас, неожиданно спросила:
— А почему Балдуин должен уничтожить всё, о чем говорил патриарх?
Я повернулся к ней.
— Что?
— Ты говоришь так, словно можно выбрать только одно. Или Дагоберт получает всё, или Балдуин получает всё. Почему?
— Потому что они спорят именно об этом.
— Они — да. А ты?
Я не сразу понял вопрос.
Лейла продолжила:
— Пусть Дагоберт остается патриархом. Пусть говорит королю, когда тот неправ. Пусть священники занимаются тем, что умеют. Бароны — своими землями. А Балдуин пусть занимается тем, для чего вам вообще понадобился король.
— И чем же?
Она посмотрела на меня так, словно ответ был очевиден.
— Чтобы всё это не развалилось.
Хакон поднял кружку.
— Вот. Посади Балдуина на коня, а Дагоберта оставь рядом, чтобы напоминал ему о Боге.
— Хакон…
— Что? Хорошо же придумал.
— Это придумала Лейла.
— Она сказала слишком длинно.
Я рассмеялся. Потом вдруг перестал.
Потому что за его шуткой действительно скрывался ответ.
Дагоберт говорил о том, каким должен быть Иерусалим. Возможно, даже о том, каким однажды должно стать всё государство. И многое в его словах мне нравилось. Но вокруг Иерусалима еще лежали разоренные земли. Аскалон оставался египетским. Большая часть побережья нам не принадлежала. Крестоносцы продолжали уезжать домой. Бароны только начинали понимать, чем именно они теперь владеют. Сам я полгода назад получил восемь деревень и обнаружил, что пять из них почти пусты.
Мы действительно еще не победили.
— Сейчас нам нужен Балдуин, — сказал я.
Хакон кивнул, словно ждал этих слов уже давно.
Лейла спросила:
— Почему?
Я немного подумал.
— Потому что Дагоберт говорит о том, каким должен быть Иерусалим, когда мы уже победили. А мне кажется, мы еще не победили.
Никто не ответил.
За окном шумел постоялый двор. Кто-то во дворе ругался с конюхом, снизу доносился смех, по лестнице протопали тяжелые сапоги. Где-то далеко за крышами находился Храм Господень, вокруг которого взрослые и куда более могущественные люди решали судьбу Святой земли.
А мы сидели втроем над остывшей бараниной.
— Значит, Балдуин, — сказал наконец Хакон.
— Балдуин.
— Завтра скажем Гуго?
— Нет.
Хакон медленно поставил кружку.
— Почему?
— Потому что он меня не спрашивал.
— А если спросит?
— Тогда отвечу.
— А патриарху?
— Ничего.
— Если спросит?
Я задумался.
— Скажу, что продолжаю размышлять.
Хакон посмотрел на Лейлу.
— Он научился врать.
— Я действительно продолжаю размышлять.
— Еще хуже. Научился врать так, чтобы это было правдой.
Лейла улыбнулась.
— Значит, Иерусалим всё-таки чему-то его научил.
Я наконец протянул руку к письму Масула.
На тот вечер с большой политикой было покончено. Мне гораздо больше хотелось узнать, закончили ли крышу над восточной частью усадьбы и сколько масла удалось получить с первой рощи.
Тогда мне казалось, что решение уже принято и теперь можно просто ждать, чем закончится спор людей, стоявших значительно выше меня.
Я ошибался.
Иерусалим очень скоро нашел для меня занятие.
Часть II. Двадцать лет
К октябрю я уже перестал считать, сколько раз собирался уехать из Иерусалима.
Каждый раз находилась причина задержаться еще на несколько дней. То Гуго просил меня встретиться с каким-нибудь рыцарем, недавно прибывшим с побережья, то человек патриарха передавал приглашение на разговор, то приходили новости, после которых казалось неразумным покидать город именно сейчас. Дважды я все-таки выбирался в Бейт-Ралиф и каждый раз обнаруживал там одно и то же: без меня ничего не развалилось. Более того, иногда мне начинало казаться, что Масулу мое присутствие уже скорее мешает. Он встречал меня с неизменным почтением, показывал счета, водил по хозяйству, выслушивал распоряжения, а потом очень спокойно объяснял, что именно из предложенного мною уже сделал неделю назад.
Это было одновременно приятно и немного обидно.
Поместье продолжало оживать. В кузне Ицхака работали уже с рассвета, мельница молола зерно не только для наших деревень, а Масул писал, что несколько семей попросили разрешения поселиться на земле, которую весной мы даже не надеялись снова увидеть обработанной. Хакон после каждого такого письма говорил, что это прекрасно, потому что теперь у нас появилось достаточно людей, чтобы я мог наконец перестать считать каждую козу лично. Я отвечал, что именно поэтому козы у нас пока и есть.
В Иерусалиме всё было несколько сложнее.
Осень пришла почти незаметно. Дни оставались теплыми, но вечерами становилось прохладнее, а после заката в открытое окно уже тянуло холодом. В одно такое утро мне исполнилось двадцать лет. Я вспомнил об этом только потому, что Хакон, едва увидев меня внизу, торжественно протянул небольшой кувшин.
— Что это?
— Вино.
— Я вижу.
— Хорошее.
— Это уже подозрительно.
— Тебе двадцать.
Я посмотрел на него.
— Откуда ты знаешь?
— Ты сам сказал.
— Когда?
— Где-то между Антиохией и Иерусалимом. Я тогда еще подумал, что ты слишком много разговариваешь для человека, который не дожил до двадцати.
Он отдал мне кувшин.
— Поздравляю. Теперь можешь разговаривать столько же, но хотя бы не так стыдно.
Я поблагодарил его и больше о дне рождения почти не вспоминал. Никакого праздника мы не устраивали. Вечером поужинали чуть лучше обычного, Хакон действительно открыл принесенное вино, Георгий выпил больше, чем следовало, после чего пытался доказать Пьетро, что совершенно трезв, и этим окончательно доказал обратное. Я уже собирался отправиться спать, когда Лейла попросила меня остаться.
Она сидела у окна и почему-то улыбалась.
— Что?
— Ничего.
— Ты уже минуту смотришь на меня.
— Сегодня тебе двадцать.
— Мне об этом весь день напоминают.
— Тогда у меня есть еще один подарок.
Я огляделся.
— Где?
— Пока нигде.
Наверное, выражение моего лица оказалось достаточно глупым, потому что Лейла рассмеялась.
— Ансель, кажется, у нас будет ребенок.
Я смотрел на нее несколько мгновений.
— Ты беременна?
Она подняла бровь.
— Нет. Просто решила заранее предупредить.
— Я не это хотел спросить.
— Знаю.
Я сел рядом.
Впоследствии мне приходилось получать известия куда более важные для королевства. Мне сообщали о смерти людей, которых я знал много лет, о потерянных крепостях, о выигранных сражениях, о мятежах и договорах. Некоторые письма заставляли меня принимать решения, от которых зависели тысячи людей. Но ни одно из них не лишало меня способности говорить так быстро и основательно, как несколько слов Лейлы в тот вечер.
— Ты уверена?
— Теперь довольно уверена.
— И давно?
— Достаточно, чтобы сначала убедиться самой.
— Почему ты мне не сказала?
— Потому что ты бы следующие две недели спрашивал меня каждое утро, уверена ли я.
Я хотел возразить и понял, что именно так и поступил бы.
Некоторое время мы просто сидели рядом. Я положил ладонь ей на живот, хотя прекрасно понимал, что почувствовать там еще ничего невозможно. От этого жест казался мне немного глупым, но руку я не убрал. Двадцать лет. Еще два года назад у меня не было ничего, кроме коня, оружия и службы Роберту. Теперь у меня были земля, дом, жена и человек, которого еще не существовало для остального мира, но о существовании которого я уже знал.
Мне впервые пришла в голову мысль, что когда-нибудь все это останется кому-то после меня.
Лейла словно догадалась, о чем я думаю.
— Не начинай.
— Что?
— Думать сразу обо всей его жизни.
— Я не думаю.
— Думаешь.
— Может быть, это будет девочка.
— Вот видишь.
Я рассмеялся и поцеловал ее.
На следующее утро Хакон посмотрел на меня, потом на Лейлу, снова на меня и ухмыльнулся.
— Что? — спросил я.
— Ничего.
— Хакон.
— Поздравляю, отец.
Я обернулся к Лейле.
— Ты ему сказала?
— Да.
— Когда?
— Пока ты спал.
Хакон хлопнул меня по плечу.
— Не переживай. У тебя есть несколько месяцев, чтобы научиться выглядеть умнее.
— Ты десятник, у которого еще недавно не было десятка.
— Было.
— Девять человек.
— Девять — это почти десять.
— Не учи меня считать.
— Вот поэтому ребенком будет заниматься Лейла.
Я уже собирался ответить, когда со двора донесся шум.
Сначала я не обратил внимания. Постоялый двор вообще редко бывал тихим: приезжали паломники, торговцы ругались с хозяином из-за цены за место в конюшне, слуги таскали тюки, лошади били копытами по камню. Но затем кто-то закричал так, что разговоры вокруг начали стихать.
— Слышал? — спросил Хакон.
— К сожалению.
Мы вышли во двор.
У ворот стояли два рыцаря. Одного я знал — молодой франк по имени Рауль, получивший небольшой надел к северу от Иерусалима. Второго видел несколько раз в городе, но имени не помнил. Вокруг них уже собралась небольшая толпа. Оба были красными от злости, а Рауль держал ладонь на рукояти меча.
— …не для того я шел сюда через половину мира, чтобы какой-то поп говорил мне, что делать на моей земле!
— Тогда отдай землю обратно!
— Кому? Твоему патриарху?
— Господу!
— Пусть Господь сам ее и пашет!
После этих слов толпа загудела.
Хакон тихо произнес:
— Хорошее начало дня.
Я уже хотел развернуться.
— Ансель!
Рауль заметил меня.
Я остановился.
— Де Нантес! Иди сюда.
— Зачем?
— Скажи этому болвану, что свободный рыцарь не обязан спрашивать разрешения у каждого священника в Иерусалиме.
Второй рыцарь немедленно повернулся ко мне.
— Он говорит, что может делать со своими людьми всё, что пожелает!
Я посмотрел сначала на одного, потом на другого.
— Я собирался завтракать.
— Ансель!
Пришлось подойти.
— Рауль, ты получил землю?
— Да.
— Сколько деревень?
Он нахмурился.
— Две.
— Людей сколько?
— При чем здесь это?
— Сколько?
— Не знаю. Семей двадцать. Может, немного больше.
— А сколько было до похода?
— Откуда мне знать?
— Значит, мало.
— Конечно мало! Половина разбежалась.
— Тогда чего ты хочешь?
Рауль уже начал раздражаться и на меня.
— Я хочу, чтобы никто не рассказывал мне, как управлять моей собственной землей.
— Хорошо.
Он явно не ожидал согласия.
— Что?
— Управляй.
Я указал в сторону ворот.
— Выгони тех, кто тебе не нравится. Потом тех, кто спорит. Потом тех, кто плохо работает. Когда останешься один, станешь совершенно свободным.
Кто-то в толпе засмеялся.
Рауль покраснел.
— Я не говорил, что собираюсь их выгонять.
— Тогда что ты собираешься делать?
— Они должны понимать, кто господин.
— Понимают. Поверь, человек очень быстро замечает того, кому отдает часть урожая.
Снова раздался смех, уже громче.
— Ты на чьей стороне? — спросил Рауль.
— На стороне твоего урожая.
— Я серьезно.
— И я. Землю сам пахать будешь?
— Что?
— Если люди уйдут.
— Они не уйдут.
— Уйдут.
Он замолчал.
Я слишком хорошо знал это по собственным деревням.
— Люди не деревья, Рауль. Им не нравится один господин — они собирают вещи и идут искать другого. Мы приехали в Бейт-Ралиф, когда из восьми деревень люди оставались в трех. Я полгода радовался каждому человеку, который соглашался вернуться. Если хочешь узнать, насколько приятно быть совершенно свободным землевладельцем без крестьян, приезжай ко мне. Я покажу тебе пять деревень, где весной можно было кричать о своих правах с утра до вечера и никто бы не услышал.
К этому моменту Рауль уже убрал руку с меча.
Второй рыцарь усмехнулся.
— Вот видишь.
Я повернулся к нему.
— А ты чему радуешься?
Улыбка исчезла.
— Я?
— Если хочешь, чтобы каждым мешком зерна в королевстве распоряжался патриарх, можешь начинать со своего.
Теперь засмеялись уже сторонники Рауля.
— Но я не говорил…
— Прекрасно. Значит, вы наконец согласились.
Оба посмотрели на меня с одинаковым раздражением.
Это показалось мне хорошим знаком.
— А теперь я буду завтракать.
Я развернулся и пошел обратно.
Хакон двинулся рядом.
— Хорошо поговорил.
— Я хотел есть.
— Это было заметно.
Я был уверен, что на этом всё закончилось.
Ошибался.
Через три дня возле лавок у Давидовой башни меня окликнул знакомый торговец. Два человека спорили из-за долга и уже привлекли сержантов какого-то рыцаря. Еще через неделю ко мне пришел молодой оруженосец и попросил поговорить с его господином, который собирался выгнать несколько семей из недавно полученной деревни. Я спросил, почему он решил обратиться именно ко мне.
Оруженосец пожал плечами.
— Рауль сказал.
— Что именно?
— Что вы мерзавец.
Я посмотрел на него.
— И поэтому ты пришел?
— Он еще сказал, что вы были правы.
Хакон, стоявший неподалеку, отвернулся, но я видел, как у него задрожали плечи.
Так продолжалось весь октябрь. Не каждый день и далеко не всегда успешно. Иногда меня слушали. Иногда посылали к дьяволу. Однажды два сержанта всё-таки успели сломать друг другу носы прежде, чем я понял, из-за чего они спорят. В другой раз оказалось достаточно просто усадить двух людей за один стол и заставить каждого выслушать другого до конца.
Самое странное состояло в том, что постепенно меня действительно начали звать.
Не бароны и не князья. Мелкие рыцари, торговцы, сержанты, люди, получившие землю и внезапно обнаружившие, что владеть ею значительно сложнее, чем завоевывать.
Однажды вечером я вернулся на постоялый двор после очередного такого разговора и бросил перчатки на стол.
— Почему опять я?
Хакон даже не поднял головы от ремня, который чинил.
— Потому что в прошлый раз получилось.
— Это не моя работа.
— Какая именно?
— Разбирать чужие ссоры.
Он наконец посмотрел на меня.
— Тогда перестань.
Я открыл рот.
И ничего не сказал.
Хакон усмехнулся и снова занялся ремнем.
— Вот и я так подумал.
Тогда я еще считал всё это случайностью. И уж совершенно точно не видел никакой связи между двумя рыцарями, едва не подравшимися во дворе постоялого дома, торговцем с неоплаченным долгом и спором, который шел между Балдуином и патриархом.
Связь, однако, была.
Просто заметили ее раньше меня.
Часть III. Город, которому тесно
К концу ноября я уже знал, что некоторые неприятности обладают удивительной способностью находить человека даже тогда, когда он старательно меняет постоялые дворы.
Мы успели еще раз съездить в Бейт-Ралиф. Дорога заняла несколько дней, дома мы пробыли чуть больше недели, и впервые возвращаться в Иерусалим мне совершенно не хотелось. Масул управлялся без меня настолько хорошо, что начал позволять себе встречать мои советы выражением лица, которое я прежде видел только у Роберта, когда кто-нибудь объяснял ему, как следует командовать нормандцами. Все восемь деревень жили. Где-то домов по-прежнему пустовало больше, чем было занято, но над крышами шел дым, в садах работали люди, кузня Ицхака гремела с утра, а мельник пожаловался мне, что крестьяне теперь привозят зерно быстрее, чем он успевает его молоть. Я выслушал жалобу и сказал, что готов терпеть подобное несчастье сколько угодно.
Лейла тоже изменилась. Пока совсем немного, и посторонний человек, наверное, ничего бы не заметил, но я замечал. Я стал следить, чтобы она меньше ездила верхом, за что она регулярно объясняла мне, что беременна, а не умирает. Потом то же самое начал делать Хакон. На него она сердилась меньше, чем на меня, что я считал вопиющей несправедливостью. Хакон объяснял это тем, что он старше и умнее. Я напоминал ему, что эти два свойства далеко не всегда связаны.
Из Бейт-Ралифа мы вернулись в другой Иерусалим.
Ничего большого не произошло. Именно это и было хуже всего. Никто не поднял мятеж. Никто не запер ворота. По улицам не ходили вооруженные отряды сторонников Балдуина и патриарха. Люди продолжали торговать, молиться, есть, пить, ругаться и искать ночлег. Но разговоры стали громче. Спор, который летом шел в залах и кабинетах, теперь можно было услышать возле лавки торговца тканями, у коновязи, в трактире и даже в очереди за водой. Кто будет править Иерусалимом? Нужен ли вообще король? Имеет ли патриарх право распоряжаться городом? Что получат рыцари, оставшиеся на Святой земле? Кому принадлежат дома тех, кто бежал? Кто должен платить? Кто имеет право оставаться?
Последний вопрос мне нравился меньше всего.
В тот день мы с Георгием возвращались от оружейника. Ему понадобились новые ремни для щита, и я заставил его самому объяснять мастеру, что именно нужно. Роберт когда-то поступал со мной так же. Если оруженосец не способен заказать ремень, говорил он, то однажды обнаружит это посреди боя, когда старый лопнет. Георгий торговался так долго, что к концу разговора оружейник уже готов был отдать ему ремни бесплатно, лишь бы мы ушли.
Мы почти дошли до постоялого двора, когда услышали крик.
Я остановился.
Георгий посмотрел на меня.
— Не надо.
— Что?
— Вы сейчас пойдете туда.
— Я ничего не сказал.
— Я уже знаю.
Крик повторился. Потом другой. Впереди, возле ряда лавок, начала собираться толпа.
Я вздохнул.
— Иди за Хаконом.
— Я так и думал.
На этот раз дело оказалось хуже обычного.
Все началось, как мне потом объяснили, с осла. Один из паломников решил, что торговец взял с него слишком много за корм. Торговец решил, что паломник пытается уйти, не заплатив. Кто первым ударил другого, никто уже не помнил. Это перестало иметь значение примерно через пять минут, когда выяснилось, что торговец был иудеем, а паломник прибыл в Иерусалим всего неделю назад и обладал той удивительной уверенностью в устройстве Святой земли, которая особенно часто встречалась у людей, только что впервые ее увидевших.
Когда я подошел, осла уже никто не обсуждал.
— Они смеются над нами в городе Господа!
— Кто смеется?
Человек обернулся. Он был широкоплеч, борода спутана, на плаще еще оставалась дорожная пыль.
— А ты кто?
— Человек, который хочет пройти по этой улице.
— Тогда проходи.
— Не могу. Вы ее перегородили.
Кто-то засмеялся.
Паломник раздраженно махнул рукой.
— Мы сами разберемся.
Я посмотрел за его плечо. У стены стоял пожилой торговец с разбитой губой. Рядом с ним двое молодых мужчин, вероятно сыновья. Один держал деревянную палку. Напротив собрались человек пятнадцать паломников. Некоторые были вооружены.
— Уже вижу.
— Он ударил христианина!
— А христианин?
— Что?
— Христианин его ударил?
Паломник замолчал.
— Он обманул его.
— На сколько?
— Что?
— На сколько обманул?
— При чем здесь это?
— Пока не знаю. Может быть, вы собираетесь убить человека за два медяка. Тогда мне будет особенно интересно.
Толпа снова зашумела. Кто-то сзади крикнул:
— Оставь их, де Нантес!
Значит, меня уже узнали.
Это не обрадовало.
Паломник тоже услышал.
— Ты де Нантес?
— Иногда.
— Тот самый, который защищает сарацин?
— Сегодня, как видишь, иудеев. Завтра еще не решил.
Несколько человек засмеялись. Мужчине это не понравилось.
— Здесь Святой город.
— Я заметил.
— Они оскверняют место, где воскрес Господь.
Вот теперь мне стало действительно неприятно.
— Я знаю, где воскрес Господь.
— Тогда…
— Я был здесь, когда мы брали город.
Он осекся.
В толпе стало тише. Это действовало почти всегда. В Иерусалиме становилось всё больше людей, приехавших после похода. Они могли сколько угодно спорить со мной о вере, власти или земле, но им было трудно объяснять мне, зачем мы шли к Святому городу. Я прошел ту же дорогу раньше них.
— Тогда почему ты их защищаешь?
— Потому что вас пятнадцать, их трое.
— Я не об этом.
— А я именно об этом.
Он шагнул ближе.
— Иудеям нечего делать в городе Христа.
— Хорошо.
Он явно ожидал чего угодно, кроме согласия.
— Что?
— Выгоним.
Я показал рукой на торговца.
— Начнем с него. Потом остальных. Потом мусульман.
Кто-то одобрительно загудел.
— Вот именно!
— Потом греков.
Шум стал тише.
— Что?
— Они ведь тоже не такие, как мы. Потом армян. Потом сирийцев. С ними вообще сложно — христиане, но попробуй разберись, какие. Кого еще?
— Я этого не говорил.
— Пока нет.
Я уже злился и чувствовал это.
— Нас здесь горсть. Поля стоят пустыми, целые деревни брошены, а людей не хватает даже там, где есть земля, вода и дома. Мы должны радоваться каждому, кто остается, а вы собираетесь выгонять тех, кто уже здесь.
Мужчина хотел что-то сказать, но я не дал.
— Выгони иудеев. Потом мусульман. Потом реши, что тебе не нравятся греки. За ними армяне, сирийцы. Кто следующий? И кто останется? Кто будет пахать? Кто починит тебе седло? Кто привезет хлеб?
— Христиане.
— Какие?
Он молчал.
— Покажи мне их. Где они? Если ты знаешь, где ждут тысячи земледельцев, кузнецов, мельников и торговцев, готовых завтра переселиться сюда из Франции, скажи. Я сам помогу послать за ними.
Кто-то в толпе засмеялся.
— А пока их нет, перестань разгонять тех, кто уже здесь. Нас мало. Денег мало. Хлеба мало. Людей мало. Если хотите остаться здесь одни, можете сразу падать на собственные мечи. Египтянам хотя бы работы меньше будет.
Теперь молчали почти все.
И именно в этот момент появился Хакон.
Разумеется.
Он протолкнулся через толпу вместе с Георгием, Пьетро и Марко, оглядел людей и посмотрел на меня.
— Уже закончил?
— Почти.
— Жаль.
Паломник наконец отвел взгляд.
— Мы хотели только, чтобы он заплатил за оскорбление.
— Прекрасно, — сказал я. — Значит, мы опять вернулись к ослу.
Хакон нахмурился.
— Какому ослу?
— С него всё началось.
Он внимательно посмотрел на паломника.
— Понимаю.
— Я говорил о животном.
— А.
Через четверть часа выяснилось, что торговец действительно потребовал больше обычного. Еще выяснилось, что паломник действительно ударил его первым. В конце концов один вернул лишние деньги, второй заплатил за разбитую посуду, а оба остались убеждены, что я решил дело совершенно неправильно.
Это показалось мне вполне справедливым исходом.
Я не заметил человека, стоявшего под навесом через улицу.
Гуго де Сент-Омер видел почти всё.
История, конечно, добралась до патриархии раньше меня.
Впоследствии я узнал об этом от одного из клириков Дагоберта. Пересказывали ее, разумеется, уже иначе. По одной версии, я в одиночку остановил едва ли не сотню вооруженных паломников. По другой — заявил посреди Иерусалима, что мне совершенно безразлично, во что верит человек. Третья была еще хуже: будто я пригрозил повесить любого, кто тронет иудея. Учитывая, что права вешать кого-либо в Иерусалиме у меня не было, последняя особенно понравилась Хакону.
Когда Дагоберту рассказали, что де Нантес воспрепятствовал христианам «очистить улицу от неверных», человек, принесший новость, вероятно, ожидал гнева.
Патриарх лишь спросил:
— Они напали первыми?
— Нет, Ваше Блаженство.
— Были пьяны?
— Некоторые.
Дагоберт помолчал.
— Тогда де Нантес поступил правильно.
Клирик удивился.
— Но они говорили, что защищают честь веры.
Патриарх посмотрел на него.
— Я не припоминаю места в Евангелии, где Господь поручил пьяной толпе защищать Его честь на рынке.
На этом разговор закончился.
Дагоберт был слишком умным человеком, чтобы считать каждого глупца с крестом на плаще своим сторонником.
С Гуго мы встретились через два дня.
Он нашел меня возле конюшни, где я спорил с Хаконом о том, сколько еще мы можем позволить себе оставаться в Иерусалиме. Я считал, что пора возвращаться в Бейт-Ралиф. Хакон считал, что я говорю это уже третий месяц и поэтому обсуждение потеряло смысл.
— Де Нантес.
Я обернулся.
— Сир Гуго.
Он кивнул Хакону.
— Десятник.
Хакон немедленно выпрямился.
— Сир Гуго.
Я посмотрел на него.
— Даже не начинай, — прошептал он.
Гуго явно услышал, но сделал вид, что нет.
— Пройдешься со мной?
Мы вышли на улицу. Некоторое время он говорил о совершенно посторонних вещах. Спросил о Бейт-Ралифе, о Масуле, о том, как идет хозяйство. Я отвечал и постепенно начинал подозревать, что пришел он не ради урожая оливок.
Наконец Гуго спросил:
— Ты часто разнимаешь людей на рынках?
— Последнее время чаще, чем хотелось бы.
— Кто тебя назначил?
Я рассмеялся.
— Никто.
— Тогда почему они тебя слушают?
— Не всегда слушают.
— Вчера слушали.
Я посмотрел на него.
— Вы были там?
— Был.
— Тогда могли помочь.
— Зачем? Ты справился.
Мы прошли еще несколько шагов.
— Рауль тоже тебя послушал.
Я остановился.
— Откуда вы знаете про Рауля?
— Ансель, половина города знает про Рауля.
— Прекрасно.
— Он говорит, что ты мерзавец.
— Это я уже слышал.
— И что ты был прав.
— Это тоже.
Гуго усмехнулся.
— Редкое сочетание.
Мы снова пошли.
— Знаешь, почему тебя слушают?
— Потому что я прав?
Гуго остановился и посмотрел на меня.
Потом вдруг рассмеялся.
— Двадцать лет.
— Что?
— Тебе точно двадцать.
— Недавно исполнилось.
— Я заметил.
Мне это не понравилось.
— Тогда почему?
Он перестал улыбаться.
— Потому что они еще не решили, чей ты.
Я ничего не ответил.
— Тебя принимал Балдуин. Ты говорил с патриархом. Ты обедаешь с торговцами, пьешь с мелкими рыцарями, живешь на постоялом дворе, а не во дворце. У тебя есть земля, но недостаточно земли, чтобы великие бароны считали тебя одним из них. Для церковников ты бывший монастырский мальчишка. Для солдат — человек, который прошел поход. Для местных — тот безумец, который заселяет пустые деревни вместо того, чтобы просто собирать с оставшихся последнее зерно.
— Очень лестное описание.
— Я еще не закончил.
Гуго посмотрел вперед.
— Сторонники Балдуина думают, что ты почти наш. Люди патриарха думают, что ты еще способен понять их. Поэтому, когда ты говоришь одному из них убрать руку с меча, он хотя бы сначала спрашивает зачем.
Мне вдруг стало неуютно.
— Я не собирался становиться ничьим посредником.
— Лучшие посредники редко собираются.
— И что вы хотите от меня?
— Сейчас? Ничего.
Это насторожило сильнее любого требования.
Гуго хлопнул меня по плечу.
— Продолжай делать то, что делаешь.
— Что именно?
— Мешать людям убивать друг друга из-за вещей, о которых они через неделю забудут.
— А потом?
Он посмотрел на меня.
— Потом тебе всё-таки придется решить, чей ты.
— Я уже решил.
Это вырвалось раньше, чем я успел подумать.
Гуго остановился.
Несколько мгновений он молча смотрел на меня.
— Вот как?
Я понял, что отступать поздно.
— Да.
— И?
— Сейчас нам нужен Балдуин.
На лице Гуго ничего не изменилось. Только уголок рта едва заметно дернулся.
— Хорошо.
— И это всё?
— А что ты ожидал? Что я начну кричать?
— Не знаю.
— Я тоже давно решил.
Он сделал несколько шагов, потом обернулся.
— Только пока никому больше этого не говори.
Теперь уже я удивился.
— Почему?
— Потому что сейчас от тебя больше пользы, пока они не знают.
Он ушел.
Я остался посреди улицы, чувствуя себя человеком, который только что обнаружил, что дверь, возле которой он спокойно стоял последние месяцы, всё это время вела куда-то совсем не туда, куда он думал.
В тот вечер я рассказал обо всём Лейле и Хакону.
Хакон выслушал и хмыкнул.
— Значит, мы выбрали сторону.
— Да.
— Но должны делать вид, что не выбрали.
— Получается так.
— Наконец-то я начинаю понимать политику.
Лейла посмотрела на него.
— Правда?
— Нет. Но теперь хотя бы вижу, почему Ансель тоже не понимает.
Я бросил в него свернутым полотенцем.
До Рождества оставалось меньше месяца.
Я этого еще не знал, но времени стоять между двумя сторонами оставалось значительно меньше. И очень скоро мне предстояло оказаться в комнате, где Балдуин и Дагоберт наконец будут говорить друг с другом не через сторонников, слухи и посланников.
А я, к собственному удивлению, буду стоять там вместе с ними.
