I. Возвращение в Иерусалим
«Есть вещи, которые человек замечает последним именно потому, что они происходят с ним самим. Я хорошо видел, как менялись мои земли, как возвращались люди, как рос мой двор. Но того, что вместе с ними менялось и мое собственное положение, я не замечал вовсе. Пришлось Хакону и моей жене объяснить мне это самым доступным способом.»
— Из воспоминаний Анселя де Нантеса.
другие части цикла
К отъезду я собирался недолго. До Иерусалима была знакомая дорога, ехать предстояло налегке, а задерживаться там дольше нескольких дней я не собирался. По крайней мере, тогда мне казалось, что нескольких дней будет достаточно. Я велел Георгию приготовить лошадей, Хакону — выбрать троих сержантов, а Масулу сказал, что до моего возвращения все остается на нем. Последнее управляющий воспринял настолько спокойно, словно мое присутствие в поместье вообще было необязательным.
— Хорошо, — сказал он.
— И все?
— А что еще?
— Не знаю. Может быть, какие-нибудь вопросы?
— Если появятся, решу.
— А если потребуется мое решение?
— Подождет.
За полгода Масул тоже изменился. Вернее, теперь я понимал, что изменился не он, а его положение. Когда мы впервые приехали сюда, он был человеком, которого Матфей попросил меня взять с собой. Теперь без него я с трудом представлял себе собственное владение. Масул знал, сколько зерна лежит в каждом хранилище, сколько семей живет в каждой деревне, кому мы должны деньги, кто должен нам, где заканчивают чистить источник и сколько железа осталось у Ицхака. Даже мои пятьдесят три ополченца существовали в его записях значительно упорядоченнее, чем на поле у Хакона.
— Ополчение остается здесь, — сказал я.
— Разумеется.
— Если что-то случится…
— Пошлем за вами.
— Масул.
Он поднял глаза.
— Все будет хорошо.
Я кивнул. Услышать это от Масула было почти так же надежно, как увидеть перед воротами сотню рыцарей.
На этом я счел приготовления законченными.
Хакон — нет.
Он появился во дворе, когда Георгий уже выводил моего коня, осмотрел троих выбранных сержантов, затем посмотрел на меня.
— Где остальные?
— Какие остальные?
— Мои.
— Здесь.
— Почему?
— Потому что едут трое.
— Почему трое?
— Потому что мне не нужны десять человек, чтобы доехать до Иерусалима.
Хакон некоторое время смотрел на меня, потом повернулся к Лейле, которая стояла у дверей.
— Я говорил.
Она кивнула.
Это мне сразу не понравилось.
— О чем?
Лейла подошла ближе.
— Мы берем весь десяток.
— Нет.
— Да.
— Зачем?
— Затем, что он у тебя есть.
Я посмотрел сначала на нее, потом на Хакона.
— Это похороны, а не поход.
— Именно, — сказал Хакон.
— Тогда зачем мне десять вооруженных людей?
— Потому что туда сейчас съедутся все, у кого есть земля и люди.
— У меня есть земля.
— Поэтому покажи людей.
Я даже не сразу понял, что он имеет в виду.
— Кому?
Хакон развел руками.
— Всем.
— Я еду проститься с Готфридом.
— Ты едешь в Иерусалим после смерти его правителя.
— Это одно и то же.
— Нет.
Я повернулся к Лейле в надежде найти хотя бы одного разумного человека.
Она окончательно предала меня.
— Хакон прав.
— Вы сговорились.
— Нет.
— Тогда почему говорите одинаковые глупости?
— Потому что иногда глупости говоришь ты.
Я вздохнул.
— Лейла, зачем мне вести десять человек? Они нужны здесь.
— Здесь остается Масул. Здесь пятьдесят копий. Здесь старшие деревень. Здесь люди знают, где собираться в случае тревоги. Если появятся разбойники, их встретят. Если появится армия, твои десять сержантов ее все равно не остановят.
Я посмотрел на Масула.
Тот пожал плечами.
— Она права.
Предательство стало всеобщим.
Хакон воспользовался моментом.
— Кроме того, едут Пьетро и Марко.
— Разумеется, едут. Я собирался взять их и еще одного.
— Значит, остальные восемь тоже.
Я пересчитал в уме.
— Ты сам считаешься.
— Я десятник. Я считаюсь отдельно.
— Конечно.
— Георгий тоже отдельно.
Георгий, державший моего коня, решил благоразумно не вмешиваться.
Лейла подошла совсем близко и тихо сказала:
— Ансель, послушай хотя бы один раз.
— Я слушаю.
— Нет. Ты ждешь, когда мы закончим, чтобы снова сказать «нет».
Она знала меня слишком хорошо.
— Ты больше не едешь вслед за Робертом, — продолжила она. — Раньше люди смотрели на его знамя и понимали, кто вы. Теперь Роберта здесь нет.
Это заставило меня замолчать.
— У тебя своя земля. Свои люди. Свой управляющий. Свои деревни. Ты содержишь собственных воинов. Ты едешь не как человек из свиты герцога Нормандского.
Хакон кивнул.
— Вот.
— Не помогай, — сказал я.
— Молчу.
Лейла продолжила:
— Ты едешь как Ансель де Нантес.
Прозвучало это несколько торжественнее, чем мне хотелось.
— У которого восемь деревень и одна жена.
— И десятник, — напомнил Хакон.
— Этого можно было не добавлять.
— Самое важное забыла.
Я все-таки рассмеялся.
— Хорошо. Берем десяток.
Хакон немедленно развернулся.
— Все слышали! Седлать!
— Они стояли в десяти шагах.
— Я знаю.
Он уже собирался уходить, когда вдруг остановился.
Посмотрел на меня еще раз.
Медленно.
С головы до ног.
— Нет.
Я закрыл глаза.
— Что теперь?
— Так ты тоже не поедешь.
Я посмотрел на себя. Хорошая кольчуга, дорожная рубаха, меч отца. Совершенно нормальная одежда для поездки.
— Что не так?
— Все.
— Очень содержательно.
Хакон подошел и дернул пальцами край моей рубахи.
— Ты едешь хоронить господина Иерусалима.
— Я собирался надеть сюрко перед въездом в город.
— Какое?
— Обычное.
— Конечно.
Он произнес это с таким презрением, словно я предложил явиться на похороны голым.
— Хорошее сюрко.
— Крестоносца.
— Я крестоносец.
— Был.
Я посмотрел на него.
— Осторожнее.
— Ты понял.
Понял.
Белое сюрко с крестом было одеждой человека, отправившегося освобождать Иерусалим. В таком же ехали тысячи людей. Под таким знаком я прошел от Константинополя до Святого города. Мне никогда не приходило в голову, что с ним что-то не так.
Хакон смотрел на меня и явно видел совершенно другую проблему.
— Где твой знак?
— Какой еще знак?
— Твой.
— У меня нет знака.
— Вот.
Он повернулся к Лейле.
— Я же говорил.
— Перестань говорить это моей жене.
— Почему?
— Потому что она начинает тебе верить.
Лейла уже рассматривала мое сюрко.
— Он прав.
— Прекрасно.
— Тебе нужен собственный знак.
— Зачем?
Хакон вздохнул так тяжело, будто разговаривал с особенно тупым рекрутом.
— Представь поле.
— Представил.
— Двадцать рыцарей.
— Хорошо.
— У каждого свои люди.
— Хорошо.
— Начинается бой. Где твои?
— Рядом со мной.
— Потом начинается настоящий бой.
Я понял, куда он ведет.
— И?
— Как они найдут тебя?
Я посмотрел на свой щит.
Он был хорошим. Отремонтированным. Я носил его уже давно. Но кроме следов старой краски и простого креста на нем действительно не было ничего, что отличало бы его от десятков других.
— По сюрко.
— У половины города такой же крест.
— По Хакону, — предложил я.
— Отлично. Сделаем гербом мою голову.
Лейла засмеялась.
— Нет, — сказал я.
— Тогда топор.
— Почему топор?
— У тебя был топор.
— Теперь он у Георгия.
Георгий наконец вмешался:
— Могу вернуть.
— Не смей.
Хакон задумался.
— Два топора.
— Почему два?
— Один тебе, другой Георгию.
— Нет.
— Хорошо. Три.
— Хакон!
Лейла уже смеялась в открытую.
Я махнул рукой.
— Потом.
Она перестала смеяться.
— Нет.
— Что нет?
— Никакого «потом».
— Мы выезжаем.
— Значит, решим в Иерусалиме.
— Что именно?
— Твой знак.
Я посмотрел на нее.
— Ты тоже решила?
— Да.
— Даже не спросив меня?
— Я сейчас спрашиваю.
— Тогда нет.
— Хорошо. Обсудим в Иерусалиме.
Я понял, что проиграл.
Через час из ворот поместья вышел отряд значительно более внушительный, чем тот, который я собирался взять первоначально.
Впереди ехали мы с Лейлой. За нами Георгий и Хакон, дальше — весь десяток. Пьетро и Марко на лучших лошадях, остальные в кольчугах или хороших стеганках, кто что имел. Все со щитами, копьями и мечами. Снаряжение еще не было одинаковым, но за последние месяцы Ицхак привел в порядок железо, плотники поправили щиты, Хакон заставил людей следить за оружием, а Масул — непонятно каким образом — нашел деньги на несколько новых седел.
Это уже не была случайная группа вооруженных людей.
Это была конруа.
Моя конруа.
Я все еще привыкал к этой мысли.
У ворот нас проводил Масул. Рядом с ним стояли несколько старших из деревень и двое ополченцев.
— Вернемся через несколько дней, — сказал я.
Масул кивнул.
— Не торопитесь.
— Почему?
— Потому что если в Иерусалиме после смерти правителя все решится за несколько дней, я сильно удивлюсь.
— Очень обнадеживает.
— Я стараюсь.
Лейла попрощалась с ним, затем мы тронулись.
Хакон проезжал через ворота последним.
— Масул!
— Что?
— Береги мои пятьдесят копий!
— Их пятьдесят три!
— Поэтому и береги!
Мы выехали на тракт.
Первые часы дорога была знакомой почти до скуки. Мы проезжали места, которые еще недавно выглядели совершенно иначе. Здесь расчистили старую террасу. Там снова работал источник. Возле одной из дорог появился навес для путников. Несколько раз нам встречались крестьяне, и люди узнавали меня.
Это тоже было новым.
Они отходили с дороги.
Кто-то приветствовал.
Я отвечал.
Один старик поднял руку и что-то крикнул по-арабски.
— Что он сказал? — спросил я у Лейлы.
— Пожелал хорошей дороги.
— А раньше?
— Раньше здесь вообще никого не было.
Это было правдой.
Мы продолжили путь.
Чем дальше оставались мои земли, тем оживленнее становился тракт. Караваны, паломники, вооруженные группы, монахи, крестьяне. Известие о смерти Готфрида уже расходилось по стране, и многие ехали в ту же сторону, что и мы.
На второй день стали попадаться рыцари.
Сначала двое с несколькими сержантами.
Потом еще один небольшой отряд.
Затем человек, которого я смутно помнил по Аскалону, узнал меня.
— Де Нантес!
Я придержал коня.
— Господин.
Он подъехал, пожал мне руку.
— Тоже в Иерусалим?
— Да.
— Увидимся там.
Он посмотрел на людей за моей спиной.
Задержал взгляд чуть дольше, чем требовалось.
Потом кивнул и поехал дальше.
Я проводил его глазами.
— Что?
Хакон ехал рядом и улыбался.
— Ничего.
— Я знаю это «ничего».
— Хороший десяток.
— Что?
— Я сказал: хороший у тебя десяток.
— Вчера он был твоим.
— Когда его хвалят — твой.
Я покачал головой.
Но после этого начал замечать.
На нас действительно смотрели.
Не все. Большинству путников было совершенно безразлично, кто мы такие. Но рыцари смотрели. Сержанты смотрели. Купцы иногда задерживали взгляд.
Потому что один вооруженный всадник ничего не значил.
Двое — тоже.
Но когда по дороге шел рыцарь, рядом с ним жена, за ними оруженосец, десятник и десять конных сержантов, это уже кое-что говорило о человеке впереди.
Даже если на его щите еще не было собственного знака.
Я впервые подумал, что Лейла и Хакон, возможно, понимали нечто, чего не понимал я.
Иерусалим показался на следующий день.
Я видел его уже много раз, но всякий раз вспоминал первое утро перед штурмом.
Тогда город стоял впереди чужой, огромный и почти невозможный. Между нами и стенами были рвы, стрелы и люди, которые собирались нас убивать.
Теперь ворота были открыты.
По дороге двигались паломники и торговцы.
Над стенами развевались христианские знамена.
Мы подъехали ближе.
У ворот образовалась небольшая очередь. Стража проверяла вооруженные отряды внимательнее обычного — после смерти Готфрида это было вполне понятно. Перед нами пропустили купеческий караван, затем двух рыцарей с людьми.
Настала наша очередь.
Один из стражников посмотрел на меня, потом на Хакона, затем на десяток позади.
— Чьи люди?
Я открыл рот.
Но Хакон ответил раньше.
— Господина Анселя де Нантеса.
Стражник посмотрел на меня.
— Де Нантес?
— Да.
Он кивнул и махнул рукой.
— Проезжайте.
Мы двинулись под своды ворот.
Я повернулся к Хакону.
Он смотрел прямо перед собой.
— Ни слова.
— Я молчу.
— Именно.
Лейла улыбалась.
— Ты тоже.
— Я ничего не сказала.
— Вы оба невыносимы.
Мы въехали в город.
И почти сразу я почувствовал, что он изменился.
Не стены.
Не улицы.
Люди.
Когда я покидал Иерусалим, здесь еще слишком многое напоминало военный лагерь. Теперь город становился столицей. На улицах было больше торговцев, больше духовенства, больше паломников. Возле церквей появились люди, которых я никогда раньше не видел. По улицам проходили монахи разных орденов. Священники двигались группами, сопровождаемые слугами и вооруженными людьми. Я заметил нескольких епископов, чьи свиты по размеру не уступали свитам хороших баронов.
И чем ближе мы подъезжали к храму Гроба Господня, тем больше становилось церковников.
Я еще не понимал, почему это бросилось мне в глаза.
Наверное, потому, что я помнил другой Иерусалим.
Иерусалим Готфрида, Роберта, Раймунда, Танкреда, Боэмунда и тысяч вооруженных людей, которые пришли сюда с Запада.
Большинство из них ушло.
А Церковь осталась.
Возле площади нам пришлось спешиться.
Я передал поводья Георгию и огляделся.
Рыцари прибывали один за другим. Некоторые были мне знакомы. Большинство — нет. Но теперь происходило нечто странное.
Несколько человек узнавали меня.
Один кивнул.
Другой поднял руку.
Третий даже подошел.
— Де Нантес?
— Да.
— Рад видеть. Слышал о вашей дороге.
Я не успел спросить, какой именно дороге, потому что его уже окликнули.
Он ушел.
Я посмотрел вслед.
Потом на Хакона.
— Ты его знаешь?
— Нет.
— Я тоже.
— Бывает.
— Откуда он знает меня?
Хакон пожал плечами.
— Наверное, уши есть.
Лейла ничего не сказала.
Только улыбнулась.
И именно в этот момент к нам подошел человек из распорядителей церемонии.
— Господин Ансель де Нантес?
Я уже начинал привыкать.
— Да.
Он указал мне направление.
— Землевладельцы становятся там.
Я посмотрел туда.
Потом на своих людей.
— Они?
— Сержанты остаются дальше. Оруженосец тоже. Госпожа может пройти с вами до входа.
Я кивнул.
Хакон принял поводья.
Я сделал несколько шагов и остановился.
Обернулся.
За моей спиной стояли десять конных людей.
Моих людей.
Хакон встретился со мной взглядом.
И едва заметно улыбнулся.
Вот тогда я наконец понял, зачем он заставил меня привезти их всех.
Не для дороги.
Не для безопасности.
И даже не для похорон.
Чтобы, когда кто-нибудь спросит:
«Чьи люди?»
нашелся ответ.
Я поправил простое крестоносное сюрко и пошел к храму.
Собственного знака у меня все еще не было.
Но впервые в жизни мне стало казаться, что он действительно понадобится.
II. Гроб Господень
«Когда мы брали Иерусалим, мне казалось, что этот город принадлежит тем, кто сумел взойти на его стены. Через год я вернулся и обнаружил, что стены были лишь началом спора. Мы завоевали Святой город, но так и не решили, кому он должен принадлежать.»
— Из воспоминаний Анселя де Нантеса.
У входа в храм было тесно. Я ожидал этого: Готфрид был господином Иерусалима, и проститься с ним приехали люди со всего королевства. Здесь были его рыцари, землевладельцы из окрестностей города, люди из Яффы, те немногие участники похода, которые, как и я, решили остаться на Востоке. Некоторые лица я помнил по Аскалону, другие видел на советах у Роберта, большинство не знал вовсе. Но почти сразу я заметил странность, которую сначала не мог объяснить. Чем ближе мы подходили ко входу, тем меньше вокруг становилось кольчуг и тем больше ряс. Священники, каноники, монахи, капелланы, епископы со своими свитами, незнакомые мне церковные сановники в дорогих облачениях. Они встречали прибывающих, отдавали распоряжения, указывали места, переговаривались между собой с уверенностью людей, которые находятся здесь не гостями. Рыцарей было много, но первые места занимали не они.
— Господин де Нантес.
Я обернулся. Тот же распорядитель, что встретил нас на площади, указал мне место среди нескольких рыцарей-землевладельцев.
— Здесь?
Он даже не понял моего удивления.
— Да, господин.
Обычные рыцари и сержанты стояли значительно дальше. Хакон с десятком остался почти у самого края площади, Георгий находился с ним. Лейла прошла со мной дальше, но и ей вскоре пришлось занять свое место. Я еще раз посмотрел на распорядителя, однако тот уже занимался следующим прибывшим. Пришлось встать там, куда меня поставили. Рядом оказался рыцарь лет сорока, которого я определенно где-то видел. Он первым протянул руку.
— Де Нантес.
— Господин.
— Под Аскалоном.
Только тогда я вспомнил его. Один из людей Готфрида.
— Да.
Он проследил за моим взглядом в сторону духовенства и усмехнулся.
— Заметил?
— Что?
— Сколько стало ряс.
Я ничего не ответил.
— Давно не был в городе?
— Полгода.
Теперь уже он посмотрел на меня с удивлением.
— Полгода?
— Занимался своими землями.
— Тогда понятно.
Я хотел спросить, что именно ему понятно, но в этот момент началась служба.
Готфрида хоронили там, ради чего мы прошли половину мира, — в храме Гроба Господня, у Голгофы. Еще год назад я стоял неподалеку отсюда с мечом в руке, оглохший от криков, звона оружия и собственного дыхания. Теперь под сводами звучали молитвы, пахло воском и ладаном, горели свечи, а вместо людей с окровавленными мечами вокруг находились священники в праздничных облачениях. Готфрид лежал перед нами неподвижный, и я никак не мог соединить этого человека с тем, которого помнил. Готфрид под Аскалоном. Готфрид на стене восстановленной нами заставы. Готфрид за одним столом с Робертом. Казалось, с тех пор прошли годы, хотя на самом деле не прошло и одного.
Впереди стоял патриарх Дагоберт. Его я прежде видел только издали, но не узнать человека, вокруг которого теперь собиралась едва ли не половина высшего духовенства города, было невозможно. Рядом находились епископы, каноники и другие церковные сановники. За ними — светские господа. Еще дальше — рыцари. Я вдруг поймал себя на простой мысли: где люди Готфрида? Они были здесь. Я видел их. Люди, сражавшиеся рядом с ним под стенами Иерусалима и у Аскалона, никуда не исчезли. Просто теперь они стояли позади тех, кто служил Церкви.
Я посмотрел на знакомого рыцаря. Тот поймал мой взгляд и едва заметно пожал плечами.
Молитва продолжалась. Потом тело понесли к месту погребения у Голгофы, и толпа медленно двинулась следом. Никто не разговаривал громко. Даже те, кто еще недавно обменивался новостями, теперь молчали. Я шел среди землевладельцев и почему-то думал о Роберте. Если он уже достиг Нормандии, то, возможно, еще ничего не знал. Для него Готфрид мог быть жив. Возможно, Роберт сейчас сидел в Руане, спорил с братом или рассказывал кому-нибудь о Святой земле, не подозревая, что человек, рядом с которым он совсем недавно сражался, уже лежит перед Голгофой.
Когда началось погребение, кто-то рядом тихо заплакал. Я перекрестился. Готфрид Бульонский, один из тех, кто привел нас к Иерусалиму, остался в городе, который завоевал. Навсегда.
И почти сразу после последней молитвы произошло то, что окончательно вернуло меня из воспоминаний. Люди начали разговаривать. Не громко, не нарушая приличий, но повсюду. Одни подходили к Дагоберту. Другие собирались вокруг людей покойного. Несколько рыцарей отошли в сторону и о чем-то заговорили вполголоса. Еще одна группа поспешила к выходу. Готфрид едва был предан земле, а Иерусалим уже думал о завтрашнем дне. Сначала меня это разозлило. Потом я понял: государство не могло лечь в могилу вместе со своим правителем.
— Де Нантес.
Это снова был тот рыцарь из-под Аскалона.
— Да?
— Идем отсюда.
Мы вышли из храма. После полумрака солнце ударило по глазам. На площади по-прежнему было тесно: слуги держали лошадей, прибывали опоздавшие, духовенство расходилось своими группами, рыцари собирались вокруг знакомых. Я увидел Лейлу рядом с Хаконом и уже собирался идти к ним, когда мой спутник неожиданно спросил:
— Ты действительно ничего не знаешь?
— О чем?
Он посмотрел на меня почти с сочувствием.
— Ты сказал, что полгода провел на своих землях.
— Да.
— Все полгода?
— Там было много работы.
Он рассмеялся.
— Тогда я понимаю, почему ты смотрел на Дагоберта так, словно впервые его увидел.
— Я видел патриарха раньше.
— Видеть и знать — разные вещи.
К нам подошли Лейла и Хакон, за ними появился Георгий. Мои сержанты остались у лошадей. Рыцарь наконец представился, и я вспомнил его имя — Гуго де Сен-Омер. Мы действительно несколько раз пересекались во время похода, но никогда прежде долго не разговаривали.
— Так что произошло? — спросил я.
Гуго посмотрел на Хакона.
— Он с тобой?
— К сожалению.
— Я десятник, — сообщил Хакон.
— Соболезную.
Хакон довольно посмотрел на меня.
— Мне нравится этот человек.
Мы пошли вдоль площади, и Гуго наконец начал рассказывать. Пока я восстанавливал источники, спорил с Масулом о деньгах и выяснял, сколько железа требуется Ицхаку, Иерусалим успел сильно измениться. После завоевания города все казалось относительно простым: требовался светский человек, способный удержать город и вести войско, и им стал Готфрид. Королем он себя не назвал, золотой короны не принял, предпочитая оставаться защитником Гроба Господня, но власть при этом была его. Затем появился Дагоберт Пизанский — новый латинский патриарх и папский легат. Вместе с ним вернулся вопрос, который летом после штурма мало кто из нас вообще успел сформулировать: если Иерусалим завоеван ради Гроба Господня, кому в конечном счете должен принадлежать сам Святой город?
— Церкви, — сказал я.
Гуго посмотрел на меня.
— Теперь понимаешь.
— И Готфрид с этим согласился?
— Согласился на многое.
Гуго понизил голос. Готфрид признал огромный вес патриарха и пошел на уступки. Насколько далеко они действительно должны были зайти, уже тогда каждый пересказывал по-своему, но в городе говорили даже о передаче Иерусалима и Яффы патриарху, если Готфрид расширит владения и получит себе другую столицу. Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы осознать услышанное.
— Подожди. Сам Иерусалим?
— Сам Иерусалим.
— Отдать Церкви?
— А ради кого, по-твоему, мы его брали?
Я уже собирался ответить, но остановился. Вопрос был неприятно хорош.
Мы действительно шли сюда ради Гроба Господня. Люди оставляли дома, продавали землю, погибали от голода и болезней не ради того, чтобы создать еще одно княжество для какого-нибудь французского сеньора. Но между этой простой истиной и мыслью о том, что весь город должен стать владением патриарха, оставалось расстояние, которое я пока не умел измерить.
Хакон решил эту проблему значительно быстрее.
— Хорошо устроились.
— Кто? — спросил Гуго.
— Священники. Мы берем стены, а потом они объясняют нам, кому стены принадлежат.
— Хакон.
— Я ничего плохого не сказал.
— Именно поэтому я удивлен.
Гуго усмехнулся.
Теперь становилось понятно, почему на похоронах церковники находились впереди. И почему после смерти Готфрида вокруг Дагоберта сразу начали собираться люди. Дело было уже не просто в том, кто займет место умершего правителя. Вопрос был гораздо серьезнее: что вообще представляло собой государство, которое мы создали? Светское княжество вокруг Иерусалима? Будущее королевство? Или христианское владение, в котором высшая власть над Святым городом должна принадлежать Церкви?
— У Готфрида нет сына, — сказал я.
— Нет.
— Тогда Балдуин.
Гуго остановился и посмотрел на меня.
— Вот ты уже и выбрал сторону.
— Я ничего не выбирал.
— Ты назвал имя.
— Он брат Готфрида.
— Для тебя этого достаточно.
— А для кого недостаточно?
Гуго ничего не сказал. Только посмотрел назад, на храм.
Ответ был очевиден.
— Дагоберт хочет стать правителем?
— Не в том смысле, как ты думаешь. Патриарх не поведет рыцарей против египтян и не станет сам объезжать крепости. Но если Иерусалим принадлежит Церкви, тогда любой светский господин правит здесь уже не как хозяин.
Лейла, до этого молчавшая, спросила:
— А кто тогда решает, кто станет этим светским господином?
Гуго улыбнулся.
— Вот это, госпожа, сейчас хотели бы знать очень многие.
Мы некоторое время шли молча. Я смотрел на город вокруг и чувствовал себя человеком, который вернулся домой и обнаружил, что за время его отсутствия переставили все двери. Пока я спорил с Масулом о цене железа, здесь спорили о том, кому должен принадлежать Иерусалим. Пока Хакон учил крестьян держать копья, люди вокруг Готфрида и патриарха выясняли границы светской и церковной власти. Пока мы восстанавливали мельницу, заключались соглашения, о существовании которых я даже не слышал.
А теперь Готфрид умер.
Все, что держалось на его слове, снова превращалось в вопрос.
— Кто сейчас управляет городом? — спросил я.
Гуго рассмеялся.
— Хороший вопрос.
— Это не ответ.
— Поэтому и хороший. Люди Готфрида держат войско и крепость. У патриарха Церковь, положение и собственные сторонники. Одни считают, что нужно немедленно звать Балдуина. Другие совсем не уверены, что он вообще должен получить Иерусалим.
— Ему уже сообщили?
— Если нет, сообщат.
— Кто?
Гуго снова улыбнулся.
— Еще один хороший вопрос.
На перекрестке он попрощался с нами и ушел. Хакон проводил его взглядом и одобрительно кивнул.
— Умный человек.
— Почему?
— За весь разговор ни разу не сказал ничего, за что его потом можно повесить.
На этот раз даже Лейла засмеялась.
Я посмотрел назад, туда, где над окружающими зданиями возвышался храм Гроба Господня. Теперь я видел утреннюю церемонию совсем иначе. Дагоберт впереди. Епископы вокруг него. Рыцари дальше. Люди Готфрида отдельными группами. Все это было не случайностью и не церемониальным порядком. За ним стояло то, чего я не замечал, пока занимался собственным маленьким владением.
— Тебе не нравится то, что услышал? — спросила Лейла.
— Не знаю.
Это была правда. Я был христианином и пришел сюда ради Гроба Господня. Я видел людей, которые умерли за возможность войти в этот храм. Мы действительно не прошли весь этот путь только ради того, чтобы посадить в Иерусалиме очередного князя. Но за последние полгода я успел узнать и другую сторону власти. Источники нужно было чистить. Дороги — охранять. Разбойников — ловить. Споры — разбирать. Железо — покупать. Зерно — собирать. Если приходил враг, против него требовались люди с копьями. И кто-то должен был каждый день заниматься всем этим.
— О чем думаешь? — спросила Лейла.
— О Масуле.
Она посмотрела на меня с удивлением.
— Сейчас?
— Да.
Даже Хакон насторожился.
— Тебя сильно ударило солнце?
— Представил, как Дагоберт приезжает в Бейт-Рамиль и объясняет Масулу, что теперь будет управлять нашими деревнями.
Хакон задумался.
— Я бы посмотрел.
Лейла рассмеялась, и я тоже не удержался.
Но вопрос никуда не исчез.
Готфрид был мертв. Его сына не существовало. Люди Церкви считали, что Святой город должен принадлежать Церкви. Светские рыцари совершенно не собирались исчезать. А человек, чье имя первым приходило на ум большинству из них, находился далеко на севере.
Балдуин был в Эдессе.
И впервые после взятия Иерусалима никто не мог с уверенностью сказать, кому завтра будет принадлежать город.
III. Вяз
«Первый мой знак появился не потому, что я захотел оставить имя потомкам. Все было куда прозаичнее: жена и десятник решили, что их господин выглядит недостаточно похожим на господина. С обоими спорить по отдельности было трудно. Когда они объединялись — невозможно.»
— Из воспоминаний Анселя де Нантеса.
После похорон мы вернулись на постоялый двор, где остановились накануне. Настроение у меня было тяжелое, и меньше всего на свете хотелось заниматься тем, что Хакон называл «приведением господина в надлежащий вид». Я надеялся, что после Гроба Господня он забудет наш утренний разговор, но надежда эта прожила ровно до того момента, когда я снял кольчугу. Хакон забрал у Георгия мой щит, поставил его возле стены и несколько мгновений рассматривал так, будто обнаружил в нем какую-то особенно оскорбительную трещину.
— Теперь понял?
— Что?
— Зачем тебе знак.
Я сел на край лавки и потянулся к кувшину.
— Мы только что похоронили Готфрида.
— Я был там.
— Значит, можем хотя бы до завтра не обсуждать мой щит?
— Нет.
Лейла, снимавшая дорожный плащ, неожиданно сказала:
— Нет.
Я посмотрел на нее.
— И ты?
— Особенно я.
— Почему особенно?
Она села напротив.
— Потому что сегодня я видела то же, что и ты.
— Рясы?
— Людей.
Хакон одобрительно кивнул.
— Умная женщина.
— Не подлизывайся к моей жене.
— Она меня кормит.
— Тебя кормит Масул.
— Масул остался дома.
Лейла подняла ладонь, пока спор не ушел куда-нибудь совершенно в сторону.
— Ансель, сегодня тебя знали люди, которых ты не знаешь.
Я пожал плечами.
— Двое или трое.
— Достаточно.
— Это ничего не значит.
— Значит, — сказал Хакон.
— И что же?
— Что они знают твое имя, но не знают твой знак.
— Потому что его нет.
— Именно!
Он с такой силой ткнул пальцем в мой щит, что тот качнулся.
— Вот человек едет по дороге. Видит десяток всадников. Чьи они? Не знает. Видит рыцаря. Кто он? Не знает. В бою еще веселее. Пыль, крики, все бегают, кто-то уже горит…
— Почему обязательно кто-то горит?
— В хорошем бою всегда кто-нибудь горит.
— Продолжай.
— И где Ансель?
Хакон развел руками.
— Ищи высокого человека в одинаковом со всеми сюрко.
— Я не настолько высокий.
Лейла и Хакон одновременно посмотрели на меня.
— Хорошо. Дальше.
Хакон взял щит и повернул его ко мне.
— Знак нужен не тебе. Он нужен нам.
Вот это было уже сложнее отмахнуть.
Я посмотрел на щит. Когда-то мне вполне хватало креста. Пока я был оруженосцем Роберта, а затем одним из его рыцарей, вопрос действительно не возникал. Над нами было знамя герцога, рядом ехали его люди, и если требовалось понять, кому я служу, достаточно было посмотреть вокруг. Теперь никакого Роберта рядом не было. За воротами постоялого двора стояли десять людей, жалование которым платил я. В моем поместье Масул распоряжался от моего имени. В восьми деревнях старосты приходили ко мне решать споры. Даже сегодня распорядитель у Гроба Господня поставил меня не туда, куда я сам собирался встать.
Пожалуй, больше всего меня раздражало, что Хакон снова оказался прав.
— Хорошо.
Он просиял.
— Топор.
— Нет.
— Ты даже не подумал.
— Я думал с утра.
— Тогда два топора.
— Почему ты так любишь топоры?
— Они понятные.
Лейла улыбнулась.
— И очень похожи на Хакона.
— Спасибо.
— Это не был комплимент.
Хакон задумался.
— Меч.
— Нет.
— Конь.
— Нет.
— Медведь.
— Почему медведь?
— Ты большой.
— Тогда тебе нужен герб с бочкой.
Лейла рассмеялась, а Хакон совершенно серьезно потрогал живот.
— Бочка хороша. Особенно полная.
В комнату вошел Георгий, услышал последние слова и остановился.
— Что вы делаете?
— Выбираем господину знак, — сообщил Хакон.
— Наконец.
Я повернулся к Георгию.
— Даже ты?
Он пожал плечами.
— Мне проще. Я вас всегда вижу.
— Почему?
— Вы выше всех.
Хакон хлопнул ладонью по столу.
— Вот!
— Только не предлагай башню.
— Я хотел предложить копье.
— Нет.
Лейла некоторое время слушала нас, потом спросила:
— Почему обязательно оружие?
Мы замолчали.
Хакон нахмурился.
— Потому что это знак рыцаря.
— А рыцарь больше ничего не делает?
— Иногда пьет.
— Кубок тоже не будет.
— Тогда я закончил.
Лейла повернулась ко мне.
— Что тебе нравится?
— В каком смысле?
— В обычном. Не то, чем ты сражаешься. Не то, что должно напугать человека на другом конце поля. Что тебе нравится?
Вопрос оказался неожиданно трудным.
— Лошади.
— У каждого второго рыцаря есть лошадь.
— Хорошая еда.
Хакон оживился.
— Кабан.
— Нет.
— Ты сам сказал.
— Я не хочу кабана на щите.
— Почему?
— Потому что через двадцать лет какой-нибудь монах напишет, что Анселя де Нантеса называли Кабаном.
Георгий засмеялся.
— Тогда точно нельзя.
Лейла продолжала смотреть на меня.
— Что еще?
Я пожал плечами.
— Деревья.
Она чуть улыбнулась.
— Вот.
— Что «вот»?
— Дерево.
Хакон посмотрел сначала на нее, потом на меня.
— Не страшно.
— А должно быть страшно? — спросила Лейла.
— Желательно.
— Почему?
Хакон задумался и, не найдя достаточно убедительного ответа, махнул рукой.
Я же неожиданно вспомнил дорогу к нашему поместью. Первые недели после приезда туда почти все вокруг казалось мертвым: заброшенные поля, осыпавшиеся террасы, высохшие канавы, пустые дома. Но возле одной из старых дорог росло большое дерево. Вяз. Его никто не обрезал, никто не ухаживал за ним, вокруг давно перестали обрабатывать землю, а он все равно стоял над склоном, зеленый и совершенно неуместный среди выжженной земли.
— Вяз, — сказал я.
— Что? — спросил Георгий.
— Если дерево, тогда вяз.
Лейла сразу поняла, о каком я говорю.
— Тот, возле старой дороги?
— Да.
— Я помню.
— Что за вяз? — спросил Хакон.
— Возле третьей деревни, — объяснила Лейла. — Большой. Один стоит на склоне.
Хакон посмотрел на меня.
— Высокий?
Я уже знал, что последует.
— Не начинай.
— Значит, высокий.
Георгий снова рассмеялся.
Лейла задумчиво провела пальцем по поверхности щита.
— Тогда дерево должно быть зеленым.
— Деревья обычно зеленые, — заметил я.
— А поле?
— Какое поле?
— На щите.
Я задумался.
— Синее.
— Почему?
— Небо.
Хакон фыркнул.
— Очень глубоко.
— Ты предлагал два топора.
— Они хотя бы объяснения не требуют.
Лейла не обратила на него внимания.
— А земля?
— Земля?
Она показала нижнюю часть щита.
— Дерево должно на чем-то расти.
— Песок.
— Золотой, — сказала она.
Я представил.
Синее поле. Внизу полоса сухой золотистой земли. Над ней один зеленый вяз с широкими ветвями.
Просто.
Настолько просто, что его действительно можно было узнать издалека.
— Мне нравится.
Хакон все еще выглядел сомневающимся.
— Чего-то не хватает.
— Нет.
— Маленького топора.
— Нет.
— Под деревом.
— Нет.
— Совсем маленького.
— Хакон.
Он поднял руки.
— Хорошо. Вяз.
Георгий подошел к щиту и посмотрел на него так, будто дерево уже было нарисовано.
— Красиво получится.
— Вот и решили, — сказала Лейла.
Я поднялся.
— Прекрасно. Завтра найдем мастера.
— Уже нашли.
Я остановился.
— Что?
Лейла спокойно поправила платье.
— Я спросила хозяина. Недалеко отсюда живет человек, который расписывает щиты и знамена.
Я посмотрел на нее.
Потом на Хакона.
— Вы действительно все решили заранее?
— Нет, — сказал Хакон. — Мы не знали про дерево.
— Но мастера нашли.
— Это предусмотрительность.
— Это заговор.
Лейла поцеловала меня в щеку.
— Это брак.
На следующий день мы действительно отправились к мастеру. Его мастерская находилась в узкой улице неподалеку от рынка и была завалена кусками ткани, деревянными щитами, банками с краской и досками. Хозяин оказался сирийским христианином средних лет, говорившим на вполне сносном французском. Он внимательно выслушал Лейлу, несколько раз переспросил меня, затем углем набросал на доске простой рисунок: широкая нижняя полоса, высокий ствол и большая раскидистая крона.
— Так?
Я посмотрел.
— Выше.
Хакон за моей спиной хмыкнул.
Мастер сделал ствол длиннее.
— Так?
— Да.
— Крона шире, — сказала Лейла.
Он исправил.
Получилось дерево, которое действительно можно было увидеть с другого конца поля. Никаких отдельных листьев, мелких ветвей или украшений — просто мощный зеленый силуэт на синем фоне над золотой землей.
— Хорошо, — сказал я. — Сделай на щите.
— На одном? — спросил мастер.
— Да.
— На одиннадцати, — сказал Хакон.
Я медленно повернул голову.
— Что?
— Тебе один. Нам десять.
— Нет.
— Почему?
— Потому что это мой знак.
— Именно поэтому он должен быть на наших щитах.
Я посмотрел на мастера. Тот благоразумно сделал вид, что ничего не слышит.
— Хакон, это будет стоить денег.
— У тебя есть деньги.
— Откуда ты знаешь?
— Масул сказал.
— Масул слишком много тебе рассказывает.
— Он сказал, что мы теперь зарабатываем больше, чем тратим.
— Это не значит, что разницу нужно немедленно отдать красильщику.
Лейла вмешалась:
— Он прав.
Я уставился на нее.
— Опять?
— Ансель, какой смысл в знаке, если он будет только на твоем щите?
Это начинало напоминать вчерашний разговор о десятке.
Я сдался.
— Одиннадцать.
— И знамя, — сказал Хакон.
— Нет.
— Маленькое.
— Нет.
— Нам нужно знамя.
— Зачем десятку знамя?
— Чтобы знать, где ты.
— Ты только что объяснял, что для этого нужны щиты.
— А если щитов не видно?
Я закрыл лицо ладонью.
Мастер кашлянул.
— Господин, небольшое знамя будет недорогим.
Предал даже он.
— Хорошо. Небольшое.
Хакон удовлетворенно кивнул.
— Теперь другое дело.
Когда мы вышли на улицу, я посмотрел на него.
— Еще что-нибудь?
Он задумался.
— На сюрко можно…
— Нет.
— Я просто спросил.
— Даже не начинай.
Лейла взяла меня под руку.
— Оставь ему обычное сюрко.
Хакон пожал плечами.
— Пока.
Я остановился.
— Что значит «пока»?
Он уже шел вперед.
— Хакон!
Ответа не последовало.
Через два дня мастер закончил первый щит. Я долго рассматривал его во дворе постоялого двора. Синий фон оказался темнее, чем я представлял. На нем поднимался высокий зеленый вяз с широкой кроной, а внизу проходила полоса золотистой земли. Никаких львов, орлов, мечей или корон. Просто дерево.
Лейла подошла сзади.
— Нравится?
— Да.
— Тогда почему такое лицо?
— Думаю.
— Опять?
— Иногда случается.
Она встала рядом.
— О чем?
Я провел рукой по краю щита.
— Странно.
— Что?
— В Нормандии я бы никогда не выбрал дерево.
— Почему?
— Там их слишком много.
Лейла посмотрела на изображенный вяз.
— Здесь большое дерево замечают.
Я кивнул.
Наверное, поэтому он мне и понравился.
На следующий день остальные щиты были готовы. Еще через день над двором впервые подняли небольшое синее знамя. Зеленый вяз на нем получился чуть кривым, а золотая полоса была слишком широкой. Хакон заявил, что именно так и должно быть. Георгий сказал, что дерево похоже на капусту. Хакон заставил его повторить это при мастере, и Георгий немедленно передумал.
Я смотрел на своих людей. Еще неделю назад их объединяло только то, что они получали от меня жалование и слушались Хакона. Теперь на их щитах появился один знак.
Мой знак.
Нет.
Наш знак.
Тогда я еще не называл его гербом. Не думал о наследниках, доме де Нантес или о том, что этот вяз когда-нибудь будут носить люди, которые никогда не видели ни меня, ни Лейлу, ни старого дерева возле дороги.
Мне просто понадобился знак, чтобы мои люди могли найти меня среди других рыцарей.
Но вышло так, что благодаря ему другие тоже начали находить меня гораздо легче.
IV. Что говорят в Иерусалиме
«Репутация — странная вещь. Сначала ты делаешь то, что считаешь необходимым. Потом узнаешь, что об этом говорят другие. А однажды обнаруживаешь, что люди, которых ты никогда не видел, уже решили, кто ты такой и чего от тебя можно ожидать.»
— Из воспоминаний Анселя де Нантеса.
Вечером мы все-таки оказались в таверне. Не в той, куда ходят паломники и богатые купцы, а в заведении возле квартала, где останавливались рыцари и сержанты. Здесь было шумно, душно, пахло жареным мясом, вином, потом и лошадьми со двора. После долгого дня это казалось почти возвращением к нормальной жизни. Хакон немедленно нашел знакомых, Пьетро и Марко — соотечественников, Георгий куда-то исчез и через несколько минут обнаружился за соседним столом среди оруженосцев. Лейла осталась со мной, хотя после первых же взглядов я понял, что женщина за столом с вооруженными людьми привлекает здесь больше внимания, чем хотелось бы. Ее это, кажется, совершенно не беспокоило.
Гуго де Сен-Омер нашел нас сам. Он пришел не один, а с двумя рыцарями, которых я прежде не знал, подвинул лавку и без всяких церемоний поставил на стол кувшин.
— Теперь можно поговорить без епископов.
Хакон поднял кружку.
— Я все больше тебя уважаю.
— Это должно меня беспокоить?
— Пока нет.
Первое время о политике вообще не говорили. Вспоминали поход, общих знакомых, Аскалон. Один из спутников Гуго оказался при Никее, другой пришел позже с подкреплениями. Потом кто-то назвал имя Готфрида, и разговор сам собой затих. Молчание продержалось недолго.
— Говорят, его отравили, — сказал один из рыцарей.
Гуго даже не поднял головы.
— Уже?
— Что «уже»?
— Утром была горячка.
— Он заболел после Кесарии.
— Люди болеют.
— Правители почему-то особенно часто.
Хакон заинтересовался.
— Кто отравил?
— Эмир Кесарии.
— Сам?
— А я откуда знаю?
— Тогда плохая история. Нужны подробности.
Рыцарь посмотрел на него.
— Какие?
— Кто дал яд. Куда положил. Кто видел. Желательно женщина.
— Зачем женщина?
— Так лучше рассказывать.
Я пнул его под столом.
— Что?
— Помолчи.
— Я помогаю.
За соседним столом разговор шел о том же. Там уже утверждали, что Готфрид съел отравленный плод. Еще дальше кто-то говорил, что никакого яда не было и господин Иерусалима умер от кишечной болезни. Через несколько минут появился человек, уверявший, что разговаривал с тем, кто разговаривал с лекарем Готфрида. Его версия отличалась от всех предыдущих.
Я посмотрел на Гуго.
— А ты что думаешь?
— Что он умер.
— Очень полезно.
— Все остальное уже ничего не изменит.
Он налил себе вина.
— Через месяц люди будут знать точно, кто его убил. Через год появятся свидетели. Через десять лет кто-нибудь расскажет, какие последние слова он произнес.
Хакон одобрительно поднял кружку.
— Вот теперь точно нравится.
Но вопрос о смерти Готфрида неизбежно привел к другому.
Кто теперь?
За нашим столом первым произнес имя Балдуина один из спутников Гуго.
— Брат.
— Брат сидит в Эдессе, — заметил другой.
— Значит, пусть едет сюда.
— А Эдесса?
— Найдет кому оставить.
Гуго молчал.
Я это заметил.
— Ты тоже за Балдуина?
Он посмотрел на меня поверх кружки.
— А ты?
— У меня сегодня уже спрашивали.
— И?
— Я приехал на похороны, а не выбирать господина.
— Удобный ответ.
— Правдивый.
Гуго усмехнулся.
— Тогда я тоже пока приехал на похороны.
Хакон посмотрел сначала на него, потом на меня.
— Два умных человека сидят за одним столом и оба ничего не говорят.
— Учись, — посоветовал я.
— Поздно.
Разговор продолжился. Кто-то считал, что без сильного светского правителя королевство не продержится и года. Кто-то напоминал о правах патриарха. Один рыцарь заявил, что Иерусалиму вообще не нужен король, достаточно защитника Гроба Господня, как при Готфриде. Ему тут же ответили, что название ничего не меняет: если человек собирает войско, судит, раздает земли и принимает послов, можно называть его хоть хранителем городских ворот — он все равно правитель. Дагоберта за нашим столом не любили, но даже здесь никто не позволял себе говорить о нем слишком громко. Патриарх оставался патриархом, а таверна не гарантировала, что сидящий за соседним столом человек завтра не перескажет ваши слова.
Гуго участвовал меньше остальных. Слушал, иногда задавал вопрос, редко спорил. Теперь я понял, что имел в виду Хакон, когда назвал его умным. Гуго никогда не говорил больше необходимого.
Лишь значительно позже я узнал, что к тому времени он уже прекрасно знал, чью сторону выберет.
Тогда же я этого не понял.
На следующее утро началось нечто еще более странное.
Я вышел со двора вместе с Георгием. Нужно было забрать заказанные ремни, проверить, закончил ли мастер последние щиты, и найти человека, которому Масул поручил передать мне какие-то бумаги из Иерусалима. Лейла отправилась к знакомому купцу своего отца, а Хакон повел сержантов заниматься лошадьми.
Мы не успели пройти и половины улицы, когда меня окликнули.
— Господин де Нантес?
Я обернулся.
Передо мной стоял мужчина лет пятидесяти в хорошей одежде, явно купец.
— Да.
— Я слышал, ваши земли лежат на дороге к Кесарии.
— Часть дороги проходит рядом.
— Через Бейт-Рамиль?
Я удивился.
— Да.
— Мои люди проходили там дважды.
— Надеюсь, без неприятностей.
— Именно поэтому я и подошел.
Он представился, назвал торговый дом, который мне ничего не говорил, и почти сразу перешел к делу. Его интересовало, можно ли оставлять в Бейт-Рамиле товары на несколько дней, есть ли место для животных и собираемся ли мы расширять постоялый двор.
Я несколько мгновений просто смотрел на него.
— Постоялый двор?
— Мне сказали, вы собираетесь его строить.
— Кто сказал?
Купец пожал плечами.
— Люди говорят.
— Какие люди?
Он улыбнулся.
— Те, которые ездят по дороге.
Разговор занял минут десять. Когда купец ушел, Георгий смотрел на меня с нескрываемым удовольствием.
— Что?
— Ничего.
— Не начинай говорить как Хакон.
— Я молчу.
Мы прошли еще одну улицу.
К нам подошел рыцарь.
На этот раз я его вообще не знал.
— Де Нантес?
— Да.
Он протянул руку.
— Жан де Бриенн.
Имя ничего мне не сказало.
— Ансель де Нантес.
— Знаю.
Это уже начинало раздражать.
— Откуда?
— Слышал о твоих деревнях. У меня земля южнее Яффы. Если действительно сумел вернуть людей в пять пустых поселений за полгода — хотел пожать руку.
— В восемь.
Он удивленно поднял бровь.
— Восемь пустых?
— Нет. Пять почти пустовали. В остальных люди оставались.
— А теперь?
— Люди есть во всех.
Он некоторое время смотрел на меня.
— Как?
Вопрос оказался настолько искренним, что я не сразу нашел ответ.
— Отменили часть повинностей. Дали льготы переселенцам. Восстановили воду. Мельницу. Дорогу начали охранять.
— И этого хватило?
— Нет. Еще полгода работы.
Рыцарь рассмеялся.
— Вот это больше похоже на правду.
Мы договорились как-нибудь поговорить подробнее, после чего он ушел.
Георгий продолжал улыбаться.
— Еще слово — отправлю обратно к Масулу.
— Я ничего не говорю.
— Ты очень громко ничего не говоришь.
К полудню подобных разговоров произошло еще три. Один человек хотел продавать нам железо. Другой слышал о кузнице Ицхака и интересовался, можно ли заказывать у него инструменты. Третий оказался владельцем небольшого каравана и хотел узнать, насколько безопасна дорога дальше наших земель.
Но настоящий удар нанес мне торговец тканями.
— Говорят, вы отменили налоги для переселенцев.
— Не отменил.
— Мне так сказали.
— Льготы. Временные. И не для всех.
— Значит, налоги отменили временно.
— Это не одно и то же.
— Для того, кто не платит, почти одно.
Я открыл рот.
Закрыл.
Торговец улыбнулся.
— У меня есть родственники, которые ищут землю.
Вот тут я перестал спорить.
— Пусть поговорят с Масулом.
— Кто это?
— Мой управляющий.
— В Бейт-Рамиле?
— Да.
— Передам.
Когда он ушел, рядом раздался знакомый голос:
— Значит, ты все-таки отменил налоги.
Я обернулся.
Хакон стоял у стены и ел лепешку.
— Нет.
— Весь Иерусалим говорит, что отменил.
— Весь Иерусалим не знает, о чем говорит.
— Поздно.
— Что поздно?
— Ты теперь тот рыцарь, который отменил налоги.
Георгий не выдержал и рассмеялся.
— Оба обратно к Масулу.
— Я десятник, — напомнил Хакон.
— Поэтому пойдешь первым.
Лейлу я нашел ближе к вечеру. Она сидела во внутреннем дворе постоялого дома и разговаривала с пожилым сирийским купцом. Увидев меня, тот поднялся, поздоровался и вскоре ушел. Я занял его место.
— Что с тобой? — спросила она.
— Меня сегодня останавливали семь раз.
— Поздравляю.
— Почему?
— Потому что ты известный человек.
— Не начинай.
— Тогда зачем спрашиваешь?
Я рассказал ей о купцах, рыцаре и человеке, который был уверен, что я отменил налоги.
Лейла слушала совершенно спокойно.
— И?
— Что «и»?
— Что тебя удивляет?
— Откуда они вообще знают Бейт-Рамиль?
Она посмотрела на меня так, словно ответ был очевиден.
— Ты хотел, чтобы через наши земли ездили торговцы.
— Да.
— Они ездят.
— И?
— Они разговаривают.
Я замолчал.
Лейла улыбнулась.
— Караван приходит в Бейт-Рамиль. Там есть вода. Есть мельница. Можно починить подкову. Никто не требует три разных пошлины. Ночью не приходится ставить половину людей в караул. Потом караван приходит в Иерусалим. Что делают торговцы?
— Торгуют.
— И разговаривают.
— Ты уже говорила.
— Потому что ты все еще не понял.
Она придвинулась ближе.
— Полгода назад о твоих землях говорили: там пусто. Теперь говорят: там можно ехать.
Это была простая фраза.
Но я понял ее сразу.
Для меня последние месяцы состояли из бесконечного количества мелочей. Один источник. Одна мельница. Одна сломанная стена. Десять семей. Потом еще несколько. Железо для Ицхака. Семена. Лошади. Спор из-за поля. Разбойники. Ополчение. Колодец. Каждый день появлялась новая проблема, и каждая казалась слишком маленькой, чтобы кто-то за пределами моих восьми деревень вообще обратил на нее внимание.
Но вместе они превратились во что-то другое.
Люди возвращались.
Земля снова давала урожай.
Караваны шли по дороге.
Ицхак ковал железо.
Мельница работала.
Пятьдесят копий могли собраться по тревоге.
А Масул впервые сказал, что мы зарабатываем больше, чем тратим.
— Все равно странно, — сказал я.
— Привыкай.
— Не хочу.
— Придется.
В следующие дни стало только хуже.
Или лучше — смотря с какой стороны смотреть.
Мы задержались в Иерусалиме. Сначала я собирался дождаться ясности после похорон, потом появились дела с торговцами, затем выяснилось, что возвращаться немедленно вообще нет смысла. Из Эдессы ждали известий. В городе постоянно ходили слухи. Одни утверждали, что Балдуин уже выступил. Другие — что он не оставит свое графство. Третьи говорили, что Дагоберт вообще не позволит ему войти в Иерусалим с войском.
Гуго несколько раз появлялся у нас.
Иногда один.
Иногда с другими рыцарями.
Он расспрашивал меня о землях значительно больше, чем мне казалось нормальным.
— Сколько людей было, когда ты приехал?
— Не считал.
— Масул считал.
— Тогда спрашивай Масула.
— Он здесь?
— Нет.
— Поэтому спрашиваю тебя.
Я рассказал.
Потом он спросил про ополчение.
— Пятьдесят три.
— Конных?
— Нет. Копья.
— Постоянных?
— Десяток.
— Кроме оруженосца?
— Да.
— Кто обучает?
Я посмотрел на Хакона.
Гуго тоже.
— Понятно.
Хакон нахмурился.
— Что тебе понятно?
— Все.
— Не нравится мне этот человек.
— Неделю назад нравился.
— Я ошибался.
Гуго улыбнулся и продолжил:
— А местные?
— Что местные?
— Не бунтуют против нормандца?
— С чего им бунтовать?
— Вот это я и спрашиваю.
Я объяснил про Масула. Про Тарика. Про старост. Про Йосефа и мустарибов. Про то, что споры лучше решать с человеком, который понимает язык и местные обычаи, чем пытаться каждый раз доказывать всем вокруг, что ты здесь самый главный.
Гуго слушал очень внимательно.
Тогда я еще не понимал почему.
Для меня это был разговор двух рыцарей.
Для него — уже нет.
Через несколько недель пришло известие.
Балдуин покинул Эдессу.
После этого Иерусалим словно загудел. Разговоры, до того ходившие кругами, получили направление. Сторонники светской власти оживились. Люди Дагоберта тоже. Каждый новый гонец привозил очередную версию происходящего. Балдуин идет быстро. Балдуин ведет большое войско. Нет, маленькое. Его попытаются остановить. Уже попытались. Он прошел.
Я несколько раз собирался возвращаться домой, но Лейла убеждала подождать.
— Еще немного.
— Мы сидим здесь слишком долго.
— Масул справляется.
— Именно это меня и беспокоит.
— Почему?
— Скоро он поймет, что я ему вообще не нужен.
Она рассмеялась.
Наконец по городу разнеслось:
Балдуин прибыл.
Я не видел его въезда. В тот день мы были на другом конце города, разговаривали с купцом о поставке железа. Но уже к вечеру о нем говорил весь Иерусалим.
Граф Эдессы был здесь.
Брат Готфрида.
Человек, который совершенно не собирался отказываться от светской власти над Иерусалимом.
А значит, спор, о котором Гуго рассказывал мне после похорон, перестал быть разговором о человеке, находившемся где-то далеко на севере.
Теперь оба возможных центра власти находились в одном городе.
Патриарх Дагоберт.
И Балдуин Булонский.
На следующий день я возвращался с Хаконом и Георгием на постоялый двор. На моем щите уже был новый знак. Зеленый вяз на синем поле над золотой землей. Хакон добился своего: тот же знак появился на щитах десятка, а небольшое знамя стояло свернутым возле наших вещей.
Я еще не привык к нему.
Зато Иерусалим, похоже, привык быстрее меня.
— Де Нантес!
Я обернулся почти автоматически.
К нам шел человек в дорожной одежде. Не торговец. Не рыцарь. Вооружен, но без кольчуги. По тому, как он держался, я решил, что это чей-то доверенный слуга или сержант.
— Господин Ансель де Нантес?
— Да.
Он остановился передо мной.
— Я искал вас.
Хакон сразу перестал улыбаться.
— Кто послал?
Человек посмотрел на него, затем снова на меня.
— Мой господин.
Я уже устал от людей, желавших продать мне железо, купить зерно, провести караван, поселить родственников или узнать, действительно ли я не беру налоги.
— Кто ваш господин?
— Граф Эдессы.
Я перестал улыбаться.
Георгий тоже.
Даже Хакон несколько мгновений молчал.
— Балдуин? — спросил я.
— Да, господин.
— Что ему нужно?
— Этого мне не сказали.
Человек слегка склонил голову.
— Мне велено передать: граф Балдуин Булонский желает видеть господина Анселя де Нантеса.
Я посмотрел на Хакона.
Тот медленно расплылся в улыбке.
— Ни слова, — предупредил я.
— Я ничего.
Но в этот раз я уже знал это его «ничего».
Я посмотрел на зеленый вяз на своем щите.
Еще месяц назад мне казалось, что весь мой мир умещается между восемью деревнями, старым поместьем и дорогой на Кесарию. Я беспокоился о мельнице, источниках, цене железа и о том, научатся ли пятьдесят крестьян держать копья в одну сторону.
Теперь меня искал человек, приехавший из Эдессы, чтобы получить Иерусалим.
Тогда я еще не знал, что Гуго де Сен-Омер успел рассказать ему обо мне.
И уж тем более не знал, что Балдуин был не единственным человеком в Иерусалиме, которому внезапно понадобилась поддержка молодого нормандского землевладельца.
— Когда? — спросил я.
Гонец ответил:
— Сейчас, господин.
