I. Долина Иордана
другие части цикла
«Есть земли, которые становятся святыми не потому, что они прекраснее других. Просто однажды по ним прошли люди, изменившие весь мир.»
— Из воспоминаний Анселя де Нантеса.
Мы покинули караван-сарай еще до рассвета. Первые повозки тронулись, когда на востоке только начинала сереть полоска неба, а последние ворота закрылись уже под первые лучи солнца. Огромный обоз двигался медленно, размеренно, словно живое существо. Впереди шли разведчики, затем несколько навьюченных мулов, за ними тянулись тяжелые воловьи повозки с зерном и инструментами. Верблюды, казалось, вовсе не замечали тяжести своего груза и важно покачивали длинными шеями, словно были настоящими хозяевами дороги. По обе стороны колонны двигались мои сержанты, внимательно осматривая окрестности. Пока никакой опасности не было, но привычка, выработанная за три года похода, заставляла каждого из нас время от времени поглядывать на ближайшие холмы.
Тарик ехал впереди на высоком светлом верблюде, который двигался с такой плавностью, будто вовсе не касался земли. Рядом с ним спокойно держался Хакон, а я, признаюсь, все еще украдкой посматривал на этих странных животных. За последние дни я привык к их запаху, к их недовольному ворчанию и вечной привычке смотреть на человека сверху вниз, но так и не смог избавиться от ощущения, что Господь создал их в особенно веселом расположении духа. Хакон быстро заметил мой интерес и тихо усмехнулся.
— Не переживай, — сказал он. — Через месяц ты уже будешь ругаться на них так же, как сейчас ругаешься на мулов.
— Сомневаюсь.
— Я тоже когда-то сомневался.
Даже Тарик, услышав наш разговор, улыбнулся, но ничего не сказал.
Чем дальше мы уходили от караван-сарая, тем заметнее менялась местность. Каменистые холмы постепенно уступали место широкой долине. Воздух становился влажнее, а среди пожелтевшей травы все чаще попадались невысокие деревья и густые заросли кустарника. Где-то неподалеку слышались птицы, которых я прежде никогда не видел, а легкий ветер приносил прохладу, удивительную после сухого жара окрестностей Иерусалима.
— Иордан, — неожиданно произнес Тарик, указывая вперед.
Я поднял голову.
Честно говоря, увиденное меня удивило.
С детства, слушая проповеди монахов, я представлял себе Иордан величественной рекой, достойной страниц Священного Писания. Мне казалось, что именно такими должны быть все реки, возле которых происходили великие события. Однако передо мной текла совсем небольшая река. Не ручей, конечно, но и не тот могучий поток, который рисовало мое воображение. Вода спокойно несла свои мутноватые струи между заросшими берегами, местами настолько узкая, что хороший лучник без труда перебросил бы через нее стрелу.
Наверное, разочарование слишком ясно отразилось на моем лице.
Тарик тихо рассмеялся.
— Разочарован?
Я смущенно кивнул.
— Если честно… немного.
Он понимающе улыбнулся.
— Почти каждый паломник говорит то же самое.
Я удивленно посмотрел на него.
— Правда?
— Конечно. Люди приезжают из Европы, ожидая увидеть великую реку, а находят Иордан.
Он развел руками.
— Летом он почти всегда такой. Зимой воды становится больше, иногда река даже выходит из берегов. Но большую часть года она спокойная и совсем не похожа на те реки, которые вы знаете на севере.
Некоторое время мы ехали молча.
Я смотрел на медленно текущую воду и вдруг поймал себя на мысли, что именно здесь, на этих берегах, Иоанн Креститель крестил Христа.
Не где-то в сказочной стране.
Не на страницах рукописи.
Здесь.
На этой самой реке.
Той самой, которая сейчас спокойно несла свои воды рядом с дорогой.
Я сам не заметил, как остановил коня.
Спешился.
Подошел к берегу.
Вода оказалась прохладной.
Я зачерпнул ее ладонью и долго смотрел, как капли медленно стекают между пальцами обратно в реку.
Тогда я впервые понял одну простую вещь.
В детстве мне казалось, что святые места должны поражать своим величием. Огромные горы, бескрайние реки, невероятные храмы. Но Святой земле не требовалось ничего подобного. Она оставалась удивительно простой. Такой же простой, как вода, текущая у моих ног. Святыню создавали не размеры и не красота. Святыню создавали люди и память о том, что однажды здесь произошло.
За моей спиной негромко прозвучал голос Хакона.
— Поехали, монах.
Я невольно улыбнулся.
— Я уже давно не монах.
Варяг пожал плечами.
— А иногда смотришь на мир так, будто еще не перестал им быть.
Я ничего не ответил.
Наверное, в тот день он был прав больше, чем мне хотелось признать.
Отлично. Здесь можно сделать очень спокойную, философскую главу. Она не столько про Мертвое море, сколько про то, как Тарик начинает открывать Анселю Восток.
II. Море, в котором нечего ловить
«Иногда человек понимает страну не в городе, а на дороге между двумя городами.»
— Из воспоминаний Анселя де Нантеса.
Некоторое время мы ехали молча. Караван неторопливо двигался вдоль долины, и каждый был занят своим делом. Погонщики негромко перекликались между собой, где-то впереди лениво звякали колокольчики на шеях мулов, а позади поскрипывали тяжелые воловьи повозки. Дорога была ровной, и впервые за многие месяцы мне не приходилось постоянно ожидать нападения из-за ближайшего холма. После трех лет войны подобное спокойствие казалось почти непривычным.
Тарик первым нарушил молчание.
— Знаешь, куда течет Иордан?
Я посмотрел на реку.
— К морю.
Он кивнул.
— К Мертвому морю.
Признаться, до того дня я почти ничего о нем не знал. В монастыре нам рассказывали о Галилейском море, о Геннисаретском озере, о Назарете, Вифлееме и Иерусалиме, но о Мертвом море говорили редко. Возможно, монахи считали, что паломнику достаточно знать места, связанные с земной жизнью Спасителя.
— Почему оно называется Мертвым? — спросил я.
Тарик слегка повернул голову.
— Потому что почти каждый чужеземец задает именно этот вопрос.
Даже Хакон усмехнулся.
— Значит, он не первый?
— Далеко не первый.
Караванщик указал рукой куда-то на юг.
— Вся вода Иордана приходит туда.
Он сделал небольшую паузу.
— И уже никогда не возвращается.
Я непонимающе посмотрел на него.
— В каком смысле?
— У моря нет выхода.
Он говорил спокойно, словно рассказывал давно известную истину.
— Солнце каждый день забирает воду обратно в небо. А соль остается.
Некоторое время мы ехали молча.
Я попытался представить себе море, которое становится все солонее лишь потому, что ему некуда течь дальше.
— И там действительно ничего не живет?
Тарик покачал головой.
— Почти ничего.
Потом, немного подумав, поправил себя:
— Так говорят.
Он улыбнулся.
— На самом деле Господь всегда найдет место для жизни. Но рыб там действительно нет. Не потому, что море злое.
Он посмотрел на меня.
— Просто оно никого не кормит.
Эта фраза показалась мне странной.
— Разве море обязано кого-то кормить?
Тарик улыбнулся уголками губ.
— На Востоке — обязано.
Он обвел рукой долину.
— Хорошая земля кормит людей.
Река кормит людей.
Источник кормит людей.
Даже дерево дает тень путнику.
Он вновь посмотрел куда-то вдаль.
— А море…
Пожал плечами.
— Оно берет воду.
И ничего не отдает.
Хакон негромко хмыкнул.
— Значит, плохое море.
Тарик тихо рассмеялся.
— Нет.
Он покачал головой.
— Просто честное.
Некоторое время мы ехали молча.
Потом караванщик продолжил уже совсем другим тоном.
— Но и оно приносит пользу.
Я удивленно посмотрел на него.
— Какую?
— Соль.
Он загнул палец.
— Смолу.
Еще один.
— Асфальт, который иногда сам всплывает на поверхность.
Я непонимающе нахмурился.
Тарик заметил это.
— Им смолят лодки.
Лечат некоторые болезни.
Иногда продают египтянам.
Он улыбнулся.
— На Востоке даже бесплодная земля редко бывает совсем бесполезной.
Я снова посмотрел на Иордан.
С детства мне казалось, что Святую землю делают особенной ее города, монастыри и храмы. Но чем дольше я ехал рядом с Тариком, тем сильнее понимал: эта страна жила не только молитвами. Она жила дорогами, источниками, торговлей, людьми, которые знали, где найти воду, где купить зерно и какой путь безопаснее в это время года.
Наверное, именно тогда я впервые начал смотреть на Палестину не глазами паломника.
А глазами человека, которому однажды предстояло стать ее частью.
III. Дорога располагает к разговорам
«Самые долгие дружбы редко начинаются за праздничным столом. Чаще всего они рождаются на дороге, когда впереди еще много миль, а вокруг нет ничего, кроме времени и разговора.»
— Из воспоминаний Анселя де Нантеса.
К полудню солнце поднялось уже высоко, и жара начала понемногу брать свое. Караван двигался медленнее, чем утром. Погонщики берегли животных, не позволяя им идти слишком быстро, а короткие остановки становились все чаще. Для человека, выросшего в Нормандии, подобная неторопливость сначала казалась почти леностью. Мне постоянно хотелось ускорить движение, пройти еще одну милю, добраться до следующего привала раньше положенного. Однако вскоре я заметил одну любопытную вещь. Никто здесь не спорил с солнцем. Его просто принимали как часть дороги. Восток жил по своим законам, и одним из них было умение не тратить силы напрасно.
Во время одной из остановок мы с Тариком и Хаконом немного отъехали в сторону от основной колонны. Георгий остался помогать погонщикам, а вокруг нас наконец воцарилась тишина. Несколько минут каждый ехал молча, наслаждаясь редким прохладным ветерком, тянувшим с реки. Затем Тарик неожиданно повернулся ко мне.
— Ты неплохо говоришь по-гречески.
Я пожал плечами.
— Нас учили.
— В монастыре?
Я удивленно посмотрел на него.
— Откуда вы знаете?
Тарик улыбнулся.
— По твоей речи.
Он немного подумал.
— Ты говоришь медленно. Осторожно. Так обычно разговаривают люди, которые сначала научились читать книги, а уже потом говорить с чужеземцами.
Даже Хакон одобрительно кивнул.
— Я тоже это заметил.
Мне стало немного неловко.
— До встречи с герцогом Робертом я действительно был послушником в бенедиктинском монастыре.
Тарик взглянул на меня с заметным интересом.
— И как же монах оказался среди рыцарей?
Я невольно улыбнулся.
— Очень просто. Герцог приехал в наше аббатство, увидел меня… и решил, что пользы от меня с мечом будет больше, чем с гусиным пером.
Хакон негромко рассмеялся.
— Иногда я начинаю в этом сомневаться.
Я бросил на него недовольный взгляд.
— Благодарю за поддержку.
— Всегда пожалуйста.
Тарик тоже улыбнулся, но не стал перебивать.
— Нас учили читать по-латыни, — продолжил я. — Потом считать. Немного греческому языку. Настоятель считал, что священник должен понимать книги, которые читает. А еще говорил, что человек, знающий два языка, живет сразу в двух мирах.
Я на мгновение задумался.
— Тогда я не понимал его слов.
Тарик тихо произнес:
— А теперь понимаешь.
Я кивнул.
— Да.
Некоторое время мы ехали молча. Потом я неожиданно поймал себя на мысли, что впервые за много лет вспоминаю монастырь без сожаления. Когда-то мне казалось, что жизнь послушника осталась далеко позади, будто ее вовсе не существовало. Но именно там меня научили читать, считать, вести записи и не бояться чужих языков. Забавно, но все это теперь приносило куда больше пользы, чем многие часы тренировок с мечом.
Тарик вдруг снова посмотрел на меня.
— Женат?
Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что я едва не рассмеялся.
— Нет.
— Обручен?
— Тоже нет.
Он чуть прищурился.
— Даже невесты нет?
— Нет.
Несколько секунд Тарик внимательно рассматривал меня, после чего совершенно серьезно покачал головой.
— Странно.
Я удивленно поднял брови.
— Что именно?
— Молодой. Здоровый. Не урод.
Он спокойно пожал плечами.
— Почему не женат?
Хакон не выдержал и громко расхохотался.
— Вот теперь, Ансель, ты действительно попал.
Я только беспомощно развел руками.
— Как-то… не до этого было.
— Три года похода, — согласился Тарик. — Пожалуй, уважительная причина.
Он улыбнулся и произнес это так буднично, словно речь шла о погоде:
— У меня тринадцать детей.
Я едва не выронил поводья.
— Простите… сколько?
— Тринадцать.
Он даже не задумался, перечисляя:
— Восемь сыновей.
Небольшая пауза.
— Пять дочерей.
Хакон тихо присвистнул.
— Похоже, друг мой, ты командуешь караванами не хуже, чем собственным домом.
Тарик впервые за весь день рассмеялся по-настоящему.
— Домом управляет жена.
Он поднял палец.
— Это куда сложнее.
Мы все трое засмеялись.
Когда смех немного стих, караванщик добавил уже совсем между прочим:
— Младшую зовут Лейла.
Он сказал это так спокойно, словно сообщил самую незначительную подробность на свете, и тут же перевел разговор на состояние дороги впереди. Тогда я не придал этим словам никакого значения. Для меня Лейла была всего лишь одним из тринадцати детей человека, которого я едва успел узнать.
Лишь спустя годы я не раз вспоминал этот разговор и улыбался тому, как странно Господь иногда вплетает судьбу человека в самые обыкновенные дорожные беседы. Тогда мне казалось, что мы просто едем в Иерусалим. На самом же деле дорога уже начинала менять мою жизнь, хотя я сам этого еще совсем не замечал.
IV. Первые плоды
«Город перестает быть завоеванной крепостью в тот день, когда в него снова начинают приходить торговцы.»
— Из воспоминаний Анселя де Нантеса.
К вечеру впереди вновь показались стены Иерусалима. Они уже не производили того ошеломляющего впечатления, какое испытал я несколько недель назад, впервые увидев Святой город с окружающих холмов. Тогда перед нами стояла цель, ради которой тысячи людей покинули свои дома и прошли через половину известного мира. Теперь же эти стены означали совсем другое. Они были не препятствием, а домом, куда мы возвращались.
Солнце уже клонилось к закату, окрашивая известняковые стены в теплый золотистый цвет. Над башнями лениво колыхались знамена крестоносцев, а на дозорных площадках виднелись часовые. Завидев длинную вереницу повозок, они сразу оживились. Один из стражников что-то громко крикнул вниз, и через несколько мгновений тяжелые створки городских ворот начали медленно открываться. Весть о прибытии каравана распространилась быстрее любого гонца. Еще до того, как первые мулы пересекли порог города, к воротам уже стекались ремесленники, носильщики, пекари, кузнецы и просто любопытные жители.
Я с интересом наблюдал за их лицами. Никто не встречал нас как победителей. Никто не приветствовал громкими криками. Все взгляды были обращены вовсе не на вооруженных нормандцев, а на нагруженные повозки. Люди считали мешки с зерном, прикидывали количество масла, заглядывали под полотнища, которыми были накрыты телеги. Они смотрели не на нас. Они смотрели на хлеб. И в тот момент я окончательно понял одну простую вещь. Для голодного города мешок муки значил куда больше, чем самое красивое рыцарское знамя.
Едва мы въехали на площадь, как навстречу нам быстрым шагом вышел Роберт. Как и всегда, он был без всякой свиты и церемоний. Поверх кольчуги на нем был надет простой нормандский сюрко, а в руке вместо меча он держал свернутую восковую карту. Казалось, герцог лишь на минуту отвлекся от десятка других дел, чтобы лично встретить прибывший караван.
Он внимательно осмотрел длинную колонну повозок, задержал взгляд на Тарике, затем перевел его на меня и широко улыбнулся.
— Ну что, Ансель… похоже, ты все-таки нашел своих купцов.
Я невольно улыбнулся в ответ.
— Скорее они нашли меня, господин.
Роберт тихо рассмеялся.
— Это тоже полезное умение.
Он подошел к одной из телег, развязал веревку и заглянул внутрь. Убедившись, что мешки действительно доверху наполнены зерном, удовлетворенно кивнул.
— Отличная работа.
Он повернулся к Тарику и слегка наклонил голову — ровно настолько, чтобы показать уважение равному, но не превратить приветствие в придворную церемонию.
— Благодарю вас.
Тарик ответил таким же сдержанным поклоном.
— Пока благодарить рано, господин герцог.
Роберт вопросительно поднял бровь.
— Почему?
— Потому что один караван — еще не торговля.
Он спокойно посмотрел на разгружавшиеся повозки.
— Настоящая торговля начинается тогда, когда второй приходит вовремя.
Роберт несколько секунд молча разглядывал сирийца, а затем неожиданно улыбнулся.
— Кажется, мы с вами понимаем государство одинаково.
На лице Тарика впервые появилось выражение искреннего уважения.
— Именно поэтому я и приехал сам.
Тем временем вокруг каравана уже кипела работа. Носильщики цепочкой передавали тяжелые мешки на склады, кузнецы тут же забирали железные полосы и инструменты, а городские пекари едва ли не спорили между собой, кому достанется первая партия зерна. Над площадью стоял привычный рабочий шум, но теперь он казался удивительно мирным. Еще совсем недавно здесь звенели мечи и кричали раненые. Теперь же слышались команды грузчиков, смех мальчишек и скрип тележных колес.
Роберт некоторое время наблюдал за этой картиной, затем повернулся ко мне.
— Идем.
— Куда, господин?
— Работы еще много.
Он усмехнулся.
— Победу мы уже отпраздновали. Теперь пора считать, сколько она стоила.
Мы с Хаконом и Тариком переглянулись и молча последовали за герцогом. Я тогда еще не знал, что впереди нас ждет совсем не пиршественный зал, а небольшая комната, больше похожая на мастерскую писца, чем на покои одного из самых знатных князей Европы. Именно там в ближайший час должны были родиться первые настоящие торговые правила нового Иерусалимского королевства.
V. Комната с картами
«В тот день я впервые понял, что государством управляют не из тронного зала. Государством управляют из комнаты, где пахнет воском, чернилами и пылью от старых карт.»
— Из воспоминаний Анселя де Нантеса.
Вместо большого зала для приемов Роберт привел нас в небольшое каменное помещение, примыкавшее к бывшему дворцу наместника. Здесь не было ни богатых ковров, ни золоченых кресел, ни длинных рядов слуг. Посреди комнаты стоял широкий деревянный стол, почти полностью скрытый под картами, восковыми табличками и свитками. У дальней стены работали два писца, непрерывно переписывавшие донесения, а на длинной лавке лежали мешочки с печатями, мерные гирьки и несколько раскрытых сундуков, доверху заполненных документами. Все выглядело скорее как контора богатого купца, чем как штаб одного из самых известных рыцарей Европы.
Роберт сразу подошел к столу, не снимая дорожного плаща. Казалось, он прекрасно чувствовал себя среди этих карт и записей. Здесь он был таким же уверенным, как на поле боя. Одним движением он развернул схему окрестностей Иерусалима и пригласил Тарика подойти ближе.
— Расскажите, — коротко сказал герцог. — Как бы вы построили снабжение города?
Тарик не торопился отвечать. Он внимательно изучил карту, затем перевел взгляд на меня, словно проверяя, совпадают ли наши мысли, и только после этого спокойно заговорил.
— Один караван ничего не меняет.
Он положил ладонь на дорогу, ведущую к Иерихону.
— Город должен знать, когда придет следующий.
Палец переместился дальше.
— Если сегодня люди увидели зерно, а потом месяц не увидят ничего, они снова начнут прятать запасы, взвинчивать цены и бояться завтрашнего дня.
Роберт молча кивнул.
— Значит?
— Караваны должны идти постоянно.
Тарик начал уверенно перечислять, а один из писцов тут же принялся заносить его слова в книгу.
— Летом — не реже одного большого каравана каждые две недели.
Он загнул палец.
— Между ними — небольшие обозы с тем, что быстро портится.
Еще один.
— Осенью можно увеличить объем перевозок.
Следующий.
— Зимой — уменьшить, но никогда не прекращать движение полностью.
Он посмотрел на герцога.
— Если дороги пустеют, люди начинают думать, что власть исчезла.
Я невольно отметил про себя эти слова. Никогда раньше мне не приходило в голову, что обычный обоз способен быть таким же символом власти, как гарнизон в крепости.
Затем разговор перешел к товарам. Роберт попросил меня зачитать список, который мы составляли еще в караван-сарае. Я развернул восковую табличку и начал перечислять.
— Зерно.
— Мука.
— Масло.
— Соль.
— Железо.
— Древесина.
— Инструменты.
— Кожа.
— Веревки.
— Лекарственные травы.
Тарик слушал молча и лишь изредка кивал.
Когда список закончился, Роберт неожиданно спросил:
— А шелк?
Тарик отрицательно покачал головой.
— Пока нет.
— Пряности?
— Потом.
— Драгоценности?
Тарик впервые позволил себе улыбнуться.
— Господин герцог, богатые люди всегда найдут, чем украсить свою жизнь.
Он слегка постучал пальцем по карте.
— Сейчас нужно сделать так, чтобы бедные не умерли с голоду.
Роберт негромко рассмеялся.
— Полностью согласен.
Некоторое время в комнате слышался лишь скрип пера по пергаменту. Затем герцог снова наклонился над картой.
— Есть еще один вопрос.
Он посмотрел на Тарика.
— Мы можем сопровождать ваши караваны.
Можем выставлять конные разъезды.
Но это не решит проблему полностью.
Он провел пальцем вдоль дороги.
— Где бы вы поставили заставу?
Тарик даже не задумался.
Он сразу наклонился над картой и уверенно указал на небольшую отметку между Иерихоном и Иерусалимом.
— Здесь.
Я внимательно посмотрел.
На карте были обозначены лишь какие-то старые развалины.
— Что это? — спросил Роберт.
— Руины древней иудейской крепости.
Тарик провел пальцем чуть южнее.
— Рядом находится источник.
Еще дальше.
— Здесь сходятся две дороги.
Он поднял глаза на герцога.
— Если разместить там два десятка хороших всадников и менять их каждые несколько недель…
Он вновь коснулся карты.
— Вы закроете почти весь путь между Иорданской долиной и Иерусалимом.
В комнате наступила короткая тишина.
Роберт не стал спорить.
Не начал искать другие варианты.
Он просто повернулся к писцу.
— Запиши.
Потом посмотрел на одного из сержантов, стоявших у двери.
— Завтра же отправьте людей осмотреть эти руины.
Если место подойдет…
Он перевел взгляд на Тарика.
— Построим заставу.
На лице караванщика впервые за весь разговор появилось настоящее удовлетворение.
Мне показалось, что именно в этот момент он окончательно поверил: франки пришли сюда не только воевать.
Они действительно собирались строить страну.
VI. Перед новой бурей
«Самое коварное свойство мира заключается в том, что он всегда кажется прочным именно накануне новой войны.»
— Из воспоминаний Анселя де Нантеса.
Когда разговор подошел к концу, писцы аккуратно свернули карты, а восковые таблички одна за другой исчезли в деревянных ларцах. Тарик еще некоторое время обсуждал с одним из помощников Роберта размеры будущих складов и удобные места для разгрузки караванов, после чего неторопливо поднялся. Мы вместе вышли во внутренний двор, где вечерний Иерусалим уже жил своей привычной жизнью. У складов продолжали работать носильщики, где-то неподалеку кузнецы заканчивали последний заказ, а над городом медленно поднимался запах свежего хлеба. Всего несколько недель назад здесь гремело оружие, а теперь люди спорили о цене муки, меняли подковы лошадям и ругались из-за очередности разгрузки телег. Для большинства горожан именно это и означало мир.
Тарик остановился возле своего верблюда и некоторое время молча смотрел на оживленную площадь.
— Хороший город, — наконец сказал он.
Я улыбнулся.
— Надеюсь, станет еще лучше.
Он задумчиво кивнул.
— Станет.
Потом посмотрел на меня.
— Если вы не забудете, что город сначала кормят.
И только потом защищают.
Я невольно рассмеялся.
— Кажется, этот урок я уже усвоил.
Тарик протянул мне руку. На Востоке мужчины редко обнимались при первой встрече, зато крепкое рукопожатие говорило о многом.
— Тогда до следующего каравана, Ансель.
— До следующего каравана.
Он легко вскочил на верблюда, коротко кивнул Хакону и медленно направился к воротам. Следом двинулись его люди. Я долго смотрел им вслед, пока последние верблюды не скрылись за поворотом улицы. Тогда мне казалось, что мы расстаемся всего на несколько недель. Я еще не знал, насколько тесно наши судьбы переплетутся в будущем.
— Неплохой человек, — негромко произнес Хакон.
— Очень.
Варяг усмехнулся.
— И очень осторожный.
— Разве это плохо?
— Для караванщика?
Он покачал головой.
— Это единственный способ дожить до старости.
Мы уже собирались идти отдыхать, когда за спиной послышался голос Роберта.
— Ансель.
Я сразу обернулся.
Герцог стоял у входа в свою рабочую комнату. Он уже успел снять дорожный плащ, но кольчугу так и не расстегнул. В руках он держал свернутый пергамент с еще не сломанной восковой печатью.
— Зайдешь на минуту.
Я кивнул и вошел вслед за ним.
В комнате почти ничего не изменилось. Только писцов уже не было, а на столе лежал раскрытый пергамент. Роберт некоторое время молча смотрел на карту южного побережья, затем поднял на меня взгляд.
— Хорошо поработал.
Эти слова прозвучали просто, без всякой торжественности. Но именно поэтому они стоили для меня очень дорого.
— Спасибо, господин.
Он слегка кивнул.
— Отдохнул?
Я улыбнулся.
— Немного.
Герцог тоже едва заметно улыбнулся.
— Значит, хватит отдыхать.
Он развернул письмо и положил его рядом с картой. На пергаменте стояло несколько коротких строк, написанных торопливой рукой.
— Наши разведчики вернулись с побережья.
Я почувствовал, как внутри снова появляется знакомое напряжение.
— Что случилось?
Роберт медленно провел пальцем по карте, остановившись на названии одного города.
Аскалон.
— Фатимидский визирь аль-Афдаль собрал армию.
Он говорил спокойно, будто обсуждал предстоящую перепись запасов зерна.
— Египтяне уже выступили.
В комнате повисла тишина.
Я смотрел на карту и вдруг понял, что тот мир, который только начал появляться вокруг нас, снова оказался под угрозой. Караваны, склады, будущие заставы, договоренности с Тариком — все это могло исчезнуть, если армия Египта сумеет отбить Иерусалим.
Роберт словно прочитал мои мысли.
— Именно поэтому мы и торопились.
Он свернул письмо и убрал его за пояс.
— Хлеб выиграл нам немного времени.
Теперь пришла очередь выиграть все остальное.
Герцог подошел ко мне и, как когда-то перед штурмом Иерусалима, положил руку мне на плечо.
— Собери своих людей.
Он выдержал короткую паузу.
— Через два дня выступаем.
Я молча кивнул.
Когда я вышел из комнаты, солнце уже окончательно скрылось за стенами города. На улицах зажигались первые огни, из домов доносились голоса, а где-то совсем рядом пекарь вынимал из печи вечерний хлеб.
Иерусалим впервые за долгое время жил спокойно.
Я тогда еще не знал, что это был последний мирный вечер перед Аскалоном. Через несколько дней нам предстояло вновь надеть кольчуги, оседлать коней и выйти навстречу армии, которая шла вернуть себе Святой город.
Так закончилась наша первая попытка научиться жить.
И начиналась последняя битва Первого крестового похода.
