I. Послы из Египта
«Войны редко начинаются внезапно. Обычно сначала приезжают люди, которые предлагают избежать крови. Просто никто уже не хочет их слушать.»
— Из воспоминаний Анселя де Нантеса.
Прошло всего несколько дней с тех пор, как первый караван Тарика благополучно достиг Иерусалима. Город постепенно оживал. На рынке вновь появились торговцы, кузницы с раннего утра наполнялись звоном молотов, а возле городских ворот все чаще можно было встретить людей, прибывавших из окрестных деревень с нехитрым товаром. Казалось, жизнь, еще недавно прерванная войной, медленно возвращалась в привычное русло. Именно в такие моменты человеку особенно легко поверить, что самое страшное уже осталось позади.
Однако опытные воины редко доверяют спокойствию.
В то утро меня разбудил не колокол и не окрик дежурного, а шум во дворе. Пока я надевал кольчугу, возле казарм уже собирались сержанты. По лицам людей было видно, что произошло нечто необычное, но тревоги не чувствовалось. Скорее любопытство. Вскоре появился один из оруженосцев Роберта и коротко приказал мне следовать за ним.
Во внутреннем дворе бывшего дворца уже стояли почти все главные люди похода. Готфрид Бульонский, Раймунд Тулузский, Роберт Фландрский, Танкред, Арнульф и мой господин Роберт Куртгёз разговаривали негромко, словно обсуждали обычное дело. Перед ними, под белыми знаменами, стояли трое всадников в богатых восточных одеждах. Их кони были покрыты яркими попонами, а за спинами виднелись несколько безоружных слуг. Даже человек, никогда прежде не видевший мусульманских посольств, без труда понял бы, что перед нами находятся люди высокого положения.
— Послы, — негромко сказал Хакон, встав рядом со мной.
— Откуда?
— Из Египта.
Он произнес это так спокойно, будто говорил о соседнем городе.
Один из послов сделал шаг вперед и заговорил на хорошем греческом языке, которым пользовались почти все образованные люди Востока. Голос его звучал спокойно и уверенно, без угроз и высокомерия.
— Наш повелитель, великий визирь аль-Афдаль, приветствует князей франков.
Никто не ответил.
Посол продолжил:
— Иерусалим принадлежит халифу Египта. Вы захватили его, воспользовавшись тем, что между мусульманскими государями шла война. Теперь эта война окончена.
Он сделал небольшую паузу, словно давая переводчику возможность повторить сказанное для тех, кто не понимал греческого.
— Если вы добровольно покинете город, каждому будет позволено уйти с миром. Вам никто не станет препятствовать в возвращении домой.
Во дворе стояла такая тишина, что было слышно, как фыркают лошади.
Посол закончил последнюю фразу уже заметно тверже:
— Если же вы останетесь, армия Египта придет и силой вернет то, что принадлежит халифу.
Несколько мгновений никто не произносил ни слова.
Я перевел взгляд на Роберта. Лицо моего господина оставалось совершенно спокойным. Он не выглядел ни удивленным, ни рассерженным. Казалось, услышал именно то, чего давно ожидал. Готфрид тоже молчал. Затем медленно сделал шаг вперед.
— Передайте своему господину, — произнес он негромко, но так, что его услышали все, — что мы пришли сюда не затем, чтобы снова уходить.
Посол внимательно посмотрел на него.
— Это ваш окончательный ответ?
На этот раз вперед вышел Роберт Куртгёз.
— Нет.
Посол слегка поднял голову, словно ожидая продолжения.
Герцог спокойно указал рукой на открытые городские ворота.
— Наш окончательный ответ вы увидите, когда ваша армия подойдет к Иерусалиму.
Ни в его голосе, ни в лице не было злости. Только спокойная уверенность человека, который уже принял решение и не собирается менять его ни под угрозами, ни под обещаниями.
Послы переглянулись. Старший из них коротко поклонился.
— Мы передадим ваши слова визирю.
Они развернули коней и медленно выехали со двора. Никто не пытался их задержать. Никто не выкрикнул вслед оскорблений. Даже часовые на воротах молча расступились, позволяя им покинуть город.
Я долго смотрел им вслед, пока яркие одежды не скрылись за поворотом дороги.
— Значит… все-таки война? — тихо спросил я.
Роберт ответил не сразу.
Он смотрел туда же, куда и я.
— Нет, Ансель.
Он медленно покачал головой.
— Война уже давно идет.
Он перевел взгляд на стены Иерусалима.
— Просто сегодня мы узнали, когда начнется следующая битва.
II. Последний сбор
«Самые сильные армии — не самые многочисленные. Самые сильные армии — те, которым уже нечего друг другу доказывать.»
— Из воспоминаний Анселя де Нантеса.
На следующий день весь Иерусалим жил ожиданием. Никто больше не говорил вслух о словах египетских послов, но они будто повисли над городом, проникнув в каждую улицу и каждый двор. Кузнецы с раннего утра не отходили от горнов, чиня кольчуги и подковы. На площадях оруженосцы проверяли ремни седел, сержанты пересчитывали копья, а писцы, не разгибая спин, составляли списки людей, способных держать оружие. Казалось, весь город одновременно готовился и к войне, и к жизни после нее.
К полудню князья вновь собрались на совет. На этот раз разговор был коротким. Разведчики подтверждали одно и то же: армия визиря аль-Афдала уже выступила из Египта и двигалась вдоль побережья к Аскалону. Времени оставалось немного.
Первым поднялся Готфрид.
— Ждать больше нельзя.
Никто не стал спорить.
Было решено, что уже десятого августа он выведет из Иерусалима основную часть войска. Вместе с ним отправлялись Роберт Фландрский, Арнульф и большинство рыцарей Лотарингии. Они должны были занять дорогу к Аскалону и не позволить египтянам неожиданно подойти к стенам Святого города.
Когда совет закончился, я заметил, что наш лагерь не спешит собираться.
Люди Готфрида уже выводили коней, складывали имущество на мулов и готовились к выступлению. В нашей же части лагеря царило удивительное спокойствие. Никто не бегал, не торопился и не отдавал поспешных приказов.
Я нашел Роберта возле карты.
— Господин… мы остаемся?
Он поднял голову.
— Пока да.
— Но ведь Готфрид уже выступает.
Герцог спокойно свернул карту.
— Именно поэтому кто-то должен сохранить холодную голову.
Я не сразу понял его мысль.
— Вы не согласны с ним?
Роберт покачал головой.
— Согласен.
Он немного помолчал.
— Но идти на войну, не зная, где находится противник, — плохая привычка.
В разговор неожиданно вмешался Хакон, который стоял рядом, прислонившись к стене.
— Значит, ждем своих разведчиков?
— Именно.
Роберт кивнул.
— Готфриду нужно было выступить первым.
Он посмотрел вслед уходившей колонне.
— А мне нужно знать, куда именно вести своих людей.
В этом был весь Роберт Куртгёз.
Некоторые называли его слишком осторожным. Другие — медлительным. За три года службы рядом с ним я понял другое. Он никогда не путал решительность с поспешностью. Если герцог шел в бой, значит, уже собрал столько сведений, сколько вообще можно было собрать.
Лишь много позже я узнал, что историки будут искать разные причины этой задержки. Одни напишут, будто между Робертом и Готфридом возникли разногласия. Другие будут утверждать, что дело было в старом соперничестве князей. Возможно, доля истины в этом существовала. После взятия Иерусалима каждый из них видел будущее молодого государства немного по-своему.
Но я был рядом с Робертом в те дни.
И видел совсем другое.
Он не спорил с Готфридом.
Он просто ждал донесений своих людей.
Потому что привык доверять собственным глазам больше, чем чужим предположениям.
Развязка наступила уже следующим утром.
Едва солнце поднялось над стенами Иерусалима, как во двор влетели трое всадников. Их кони были покрыты пеной, лица — серой дорожной пылью, а один из разведчиков едва держался в седле от усталости. Еще не спешившись, он громко произнес всего несколько слов:
— Египтяне подтверждены.
Роберт даже не стал задавать лишних вопросов.
— Где?
— Аскалон.
— Численность?
— Очень большое войско.
Герцог коротко кивнул.
Этого оказалось достаточно.
Он повернулся к нам.
— Поднимать людей.
Его голос звучал спокойно, почти буднично.
— Выступаем немедленно.
В лагере сразу началось движение. Никто не кричал, не суетился и не бегал по двору. За три года похода каждый уже прекрасно знал свое место. Оруженосцы седлали коней, сержанты строили десятки, маршалы проверяли обоз, священники благословляли людей перед дорогой.
Я вдруг поймал себя на мысли, что больше не вижу той огромной армии, с которой мы когда-то покинули Европу.
Не было бесконечных толп паломников.
Не было тысяч телег с семьями.
Не было случайных людей, мечтавших увидеть Святой город.
Остались лишь те, кто сумел пройти весь путь.
Несколько тысяч закаленных ветеранов.
Каждый из которых давно перестал быть просто паломником.
Теперь это была армия.
И ей предстояло выиграть свою последнюю битву.
III. Последний марш
«Есть дороги, по которым человек идет впервые. Есть дороги, по которым он возвращается домой. А бывают дороги, по которым люди идут навстречу собственной судьбе.»
— Из воспоминаний Анселя де Нантеса.
Мы покинули Иерусалим ранним утром. Городские ворота остались позади так же быстро, как когда-то остались позади стены Константинополя, Антиохии и десятков других городов, встречавшихся нам на пути. Разница заключалась лишь в одном. Тогда мы всегда шли к неизвестности. Теперь же за нашей спиной впервые оставался город, который мы могли назвать своим.
Дорога на юг была хорошо знакома многим проводникам, но для меня она выглядела совсем иначе. Мы уже не были бесконечной колонной паломников, растянувшейся на многие мили. Армия словно сжалась. Исчезли толпы случайных людей, семьи, странствующие монахи, торговцы, примкнувшие к походу ради наживы, и тысячи тех, кто мечтал лишь увидеть Святой Город. Остались те, кто пережил три года похода. Немногие, но именно они составляли теперь силу нашего войска. За это время мы перестали быть собранием отрядов из разных стран. Мы стали армией, где каждый знал соседей по строю лучше, чем собственных родственников, оставшихся далеко в Европе.
К полудню впереди показались стены Рамлы. Город уже несколько дней находился в руках франков, и потому мы прошли его без задержки. Именно здесь нас ожидали первые хорошие новости. На дороге, ведущей с севера, показался знакомый отряд. Над всадниками развевалось знамя с красным крестом Танкреда Тарентского.
— Смотри-ка, — негромко сказал Хакон. — Наш нормандец все-таки решил не пропустить последнюю драку.
Я невольно улыбнулся.
Танкред почти не изменился с тех пор, как мы расстались под стенами Иерусалима. Все такой же высокий, подтянутый, с неизменной уверенностью в каждом движении. Он первым подъехал к Роберту, и два старых соратника крепко обнялись прямо посреди дороги, словно расстались не несколько недель назад, а долгие годы.
— Я уж думал, ты решил оставить всю славу Готфриду, — рассмеялся Роберт.
Танкред покачал головой.
— Никогда не доверял лотарингцам собирать победы без нормандцев.
Даже суровые сержанты вокруг невольно улыбнулись.
Но на этом приятные встречи не закончились.
Следом за людьми Танкреда двигался еще один отряд. Во главе ехал высокий рыцарь с тем же гербом, что и у Готфрида Бульонского. Это был его старший брат — Евстахий Булонский. Месяцем ранее он выступил на север, рассчитывая подчинить Наблус, однако известие о приближении египетской армии заставило его отказаться от этих планов и поспешить обратно.
Когда оба отряда влились в наше войско, я неожиданно поймал себя на мысли, что снова вижу почти всех людей, рядом с которыми когда-то начинал этот поход. Не хватало лишь Боэмунда, оставшегося князем Антиохии. Его место теперь навсегда занимал север Сирии. Зато здесь были Роберт, Танкред, братья Булонские, Раймунд Тулузский, Роберт Фландрский и десятки других рыцарей, которых судьба вновь собрала перед последним испытанием.
Старый Хакон, словно угадав мои мысли, тихо произнес:
— Забавно.
— Что именно?
Он посмотрел вперед, где знамена разных князей постепенно выстраивались в одну длинную колонну.
— Три года назад каждый из них думал о своей славе.
Он немного помолчал.
— Теперь каждый думает только о том, чтобы остальные дожили до вечера.
Я перевел взгляд на знакомые лица. На многих уже появились седые волосы. Почти все носили новые шрамы, которых не было в Константинополе. Молодые оруженосцы стали рыцарями, десятники — сотниками, а некоторые командиры навсегда остались лежать под стенами Антиохии или Иерусалима.
Мы сами этого не замечали.
Но поход изменил каждого из нас.
Вечером армия остановилась на привал. Когда последние костры начали разгораться в сумерках, я долго смотрел на огромное поле, покрытое палатками. Их было значительно меньше, чем три года назад, но никогда прежде они не казались мне такими надежными.
Завтра нам предстояло соединиться с войском Готфрида.
А потом выйти навстречу армии, которая превосходила нас числом.
Никто еще не знал, что до Аскалона оставалось всего несколько дней пути. Но каждый понимал другое.
Мы снова стали одной армией.
И, возможно, в последний раз.
IV. Под знаменем Креста
«Одни армии несут впереди знамена своих государей. Мы несли впереди то, что считали свидетельством присутствия Господа. Поэтому многие из нас уже не боялись смерти.»
— Из воспоминаний Анселя де Нантеса.
На третий день пути наше войско окончательно соединилось с людьми Готфрида Бульонского. Теперь дорога впереди была заполнена почти всеми, кто сумел пройти Первый крестовый поход от начала до конца. Отдельные знамена еще различались, каждый князь по-прежнему вел своих людей, но уже не возникало ощущения, что перед тобой несколько армий. Мы двигались как единое войско.
В тот же день Готфрид приказал построить колонну в новом порядке.
Впереди больше не ехали лучшие рыцари.
Не развевались богатые княжеские знамена.
Первым шел Арнульф.
Латинский патриарх Иерусалима держал в руках величайшую святыню нашего войска — Частицу Животворящего Креста. Она находилась в небольшом серебряном ковчеге, который несли перед всей армией с величайшей осторожностью. Многие снимали шлемы, когда процессия проходила мимо. Некоторые опускались на колени прямо у дороги.
Следом двигался Раймунд Ажильский.
Капеллан графа Раймунда Тулузского нес другую святыню — Копье Святого Маврикия, найденное годом ранее в осажденной Антиохии. О его подлинности спорили уже тогда, спорят и теперь. Но для нас, переживших Антиохию, подобные рассуждения не имели почти никакого значения. Мы слишком хорошо помнили, что произошло после его обретения. Иногда вера сама становится силой, способной изменить ход истории, независимо от того, что позже напишут ученые.
Когда процессия проходила мимо нашего отряда, многие сержанты перекрестились. Кто-то тихо читал молитву, кто-то просто опустил голову. Даже Хакон, всю жизнь остававшийся человеком удивительно спокойным, ненадолго снял шлем и осенил себя крестным знамением.
Я посмотрел на него с удивлением.
— Не ожидал?
— Если честно…
Он усмехнулся.
— Немного.
Варяг спокойно поправил ремень щита.
— Я вырос среди людей, которые поклонялись Одину.
Он немного помолчал.
— Потом служил византийскому императору.
Еще одна пауза.
— Теперь служу Господу.
Я улыбнулся.
— Длинный путь.
Хакон пожал плечами.
— Для Бога, наверное, тоже.
Я невольно рассмеялся.
— Ты умеешь говорить очень странные вещи.
— Потому что слишком долго прожил.
Некоторое время мы ехали молча, наблюдая, как впереди медленно движется процессия со святынями.
Потом я неожиданно спросил:
— Как думаешь… они действительно помогут нам победить?
Хакон ответил не сразу.
Он долго смотрел вперед, где утреннее солнце отражалось в серебряном ковчеге.
— Не знаю.
Я удивился.
— Правда?
Он кивнул.
— Но знаю другое.
Я ждал продолжения.
— Каждый человек в этой армии верит, что Господь идет рядом с ним.
Он посмотрел на тысячи воинов, медленно двигавшихся по дороге.
— Иногда этого уже достаточно.
Я надолго запомнил эти слова.
В молодости мне казалось, что побеждают самые сильные армии. Потом я думал, что самые дисциплинированные. Позже, уже управляя людьми, я понял, насколько важны снабжение, дороги и запасы зерна. Но лишь с возрастом осознал еще одну простую истину.
Армия живет надеждой не меньше, чем хлебом.
Человек, потерявший веру, начинает проигрывать задолго до того, как поднимет меч.
Именно поэтому в то августовское утро впереди нашего войска шли не самые прославленные рыцари Европы.
Впереди шла надежда.
К вечеру разведчики вновь начали возвращаться один за другим. По их лицам было ясно, что они наконец увидели противника. Роберт внимательно выслушивал каждого, почти не задавая вопросов, а затем молча подходил к карте, отмечая новые сведения.
С каждым новым донесением становилось очевидно одно.
Армия визиря аль-Афдала была уже совсем близко. И до встречи оставались считанные дни.
V. Сколько их?
«Чем ближе армия подходит к врагу, тем быстрее растет его численность. Так было тысячу лет назад. Так остается и сегодня.»
— Из воспоминаний Анселя де Нантеса.
На следующий день разведчики начали возвращаться почти каждый час. Одни приходили с побережья, другие двигались вдоль старых римских дорог, третьи расспрашивали пастухов и жителей небольших деревень. Роберт принимал каждого без исключения. Он не доверял одному донесению, каким бы убедительным оно ни казалось. За годы похода я успел заметить одну его привычку. Герцог почти никогда не принимал решений, пока не услышит одну и ту же новость хотя бы от нескольких независимых людей.
К полудню возле его палатки собрались почти все князья. Перед ними на земле лежала карта побережья, прижатая по углам камнями. Разведчики по очереди подходили к ней, отмечая места, где видели египетские дозоры, конные разъезды и дым многочисленных костров. Постепенно картина становилась все яснее. Визирь аль-Афдал действительно расположился лагерем неподалеку от Аскалона, в широкой долине Аль-Майдал. Он явно не собирался задерживаться надолго. Судя по всему, египтяне рассчитывали быстро двинуться к Иерусалиму и взять город в осаду, совершенно не ожидая, что франки сами выйдут им навстречу.
Однако самым горячим предметом споров оказалась вовсе не дорога.
А численность войска.
— Двадцать тысяч, — уверенно заявил один разведчик.
— Не меньше тридцати, — возразил другой.
— Я слышал, что их больше пятидесяти.
— Один сириец говорил о ста тысячах.
С каждым новым рассказом армия аль-Афдала становилась все больше.
Вскоре возле палаток уже обсуждали невероятные цифры. Кто-то уверял, что египтян столько, что они закрыли собой всю равнину. Другой клялся, будто видел бесконечные ряды шатров, уходившие за горизонт. Третий рассказывал, что к визирю присоединились сельджуки, арабы, персы, армяне, курды и даже эфиопы, которых прежде никто из нас никогда не видел.
Я невольно прислушивался к этим разговорам, пока однажды вечером не подошел к костру, возле которого сидели Роберт, Хакон и несколько сотников.
— Господин, — спросил я, — а сколько их на самом деле?
Роберт неторопливо перевернул веткой полено в костре.
— Не знаю.
Ответ оказался настолько неожиданным, что я даже растерялся.
— Совсем?
— Совсем.
Он поднял на меня глаза.
— И никто сейчас этого не знает.
Я хотел было возразить, но герцог продолжил:
— Разведчик видит лишь небольшой участок лагеря. Пастух пересказывает слухи. Купец повторяет то, что услышал на рынке. Каждый знает лишь маленькую часть правды.
Он пожал плечами.
— А остальное дорисовывает человеческое воображение.
Хакон негромко усмехнулся.
— Подожди еще пару дней.
Он бросил в огонь сухую ветку.
— И найдется человек, который поклянется, будто видел миллион египтян.
Все сидевшие у костра рассмеялись.
Даже Роберт улыбнулся.
— Через сто лет какой-нибудь монах обязательно так и напишет.
Смех стал громче.
Немного успокоившись, герцог поднялся и подошел к карте.
— Есть вещи куда важнее численности.
Он провел пальцем вдоль побережья.
— Мы знаем, где находится враг.
Потом указал на Аскалон.
— Знаем, куда он собирается идти.
Его палец остановился на нашем лагере.
— И знаем, что он не ожидает встретить нас здесь.
Роберт повернулся к собравшимся.
— Вот это имеет значение.
Он выдержал небольшую паузу.
— Остальное мы узнаем уже на поле боя.
Я смотрел на герцога и вдруг поймал себя на мысли, что именно этим он всегда отличался от многих других военачальников. Пока остальные пытались угадать то, чего знать не могли, Роберт принимал решения, опираясь только на проверенные сведения. Возможно, именно поэтому за три года похода ему удалось пережить столько битв.
Поздним вечером, когда костры уже начали гаснуть, в лагерь примчались еще двое разведчиков.
Они были настолько измучены, что едва держались в седлах.
— Господин… — тяжело дыша, произнес один из них. — Мы нашли… египетские стада…
Роберт резко поднял голову.
— Какие стада?
Разведчик сделал глубокий вдох.
— Огромные…
— Тысячи голов…
— Волы…
— Овцы…
— Козы…
— Верблюды…
Он наконец перевел дыхание.
— Они пасутся без охраны… всего в нескольких милях отсюда…
В лагере мгновенно наступила тишина.
Роберт медленно улыбнулся.
Очень спокойно.
И я сразу понял.
Он уже придумал, что с ними делать.
VI. Самая необычная военная хитрость
«Хороший полководец выигрывает битву еще до того, как услышит первый удар меча.»
— Из воспоминаний Анселя де Нантеса.
Разведчиков сразу провели к карте. Один из них, все еще тяжело дыша после долгой скачки, опустился на одно колено и указал место в нескольких милях к югу от нашего лагеря.
— Здесь.
Его палец описал широкий полукруг.
— Вся долина заполнена скотом.
— Чья охрана? — коротко спросил Роберт.
— Почти никакой.
— Совсем?
— Несколько пастухов и небольшие разъезды. Они уверены, что франки сидят за стенами Иерусалима.
В палатке наступила тишина.
Роберт медленно посмотрел на Готфрида, затем на Раймунда Тулузского.
— Похоже, визирь слишком уверен в себе.
Готфрид едва заметно улыбнулся.
— Значит, пора его разочаровать.
Через несколько минут вокруг карты уже стояли почти все князья. Разведчики подробно рассказывали о том, что увидели. Тысячи волов, овец, коз и верблюдов спокойно паслись на равнине. Это были запасы продовольствия, предназначенные для огромной египетской армии. Аль-Афдал рассчитывал быстро подойти к Иерусалиму и кормить своих людей прямо по мере продвижения войска.
Он не ожидал лишь одного.
Что навстречу ему уже идет армия франков.
Первым нарушил молчание один из рыцарей.
— Предлагаю перебить скот.
Несколько человек согласно кивнули.
— Без продовольствия египтянам придется отступить.
Другой командир покачал головой.
— Слишком долго.
— Тогда разогнать.
— Они снова соберут животных.
Пока остальные спорили, Роберт молча рассматривал карту.
Я уже хорошо знал этот взгляд.
Герцог никогда не спешил говорить.
Он сначала думал.
Потом принимал решение.
И лишь после этого начинал отдавать приказы.
Наконец он поднял голову.
— Заберем.
В палатке стало тихо.
— Всех?
— Всех.
Роберт посмотрел сначала на Готфрида, потом на остальных князей.
— Во-первых, это лишит визиря запасов.
Он загнул палец.
— Во-вторых…
На его лице появилась знакомая полуулыбка.
— Пусть попробует пересчитать наше войско.
Несколько секунд никто не понимал, о чем он говорит.
Потом первым рассмеялся Хакон.
— Господин…
Он покачал головой.
— Это самая дорогая военная хитрость, которую я когда-либо видел.
Даже суровый Раймунд Тулузский позволил себе улыбнуться.
— Почему дорогая?
Хакон развел руками.
— Потому что я никогда прежде не видел армии, которая шла бы в бой впереди собственного стада.
По палатке прокатился смех.
Даже Готфрид усмехнулся.
Роберт дождался, пока все успокоятся.
— Египетские разведчики увидят пыль.
Он провел рукой над картой.
— Услышат тысячи животных.
Еще одна пауза.
— И решат, что нас значительно больше, чем есть на самом деле.
Он посмотрел на собравшихся.
— Иногда врагу достаточно помочь ошибиться.
Приказ был отдан еще до рассвета.
Несколько сотен всадников стремительно вышли из лагеря и уже через несколько часов вернулись обратно, гоня перед собой бесконечную вереницу животных. Казалось, вся равнина пришла в движение. Тысячи волов тяжело переступали по дороге, овцы сбивались в плотные стада, козы разбегались в стороны, а верблюды, недовольно ворча, лениво следовали за погонщиками. Над этой необычной процессией поднималось огромное облако пыли, которое было видно за многие мили.
Я никогда прежде не видел подобного зрелища.
Армия двигалась навстречу битве.
И впереди нее шло целое море животных.
Тогда мне это показалось почти смешным.
Лишь спустя годы я понял, насколько удачным оказался замысел Роберта. Египетские дозоры действительно приняли поднятую стадами пыль за движение значительно более многочисленного войска. А сам визирь лишился продовольствия, которое должно было кормить его людей во время осады Иерусалима.
Иногда судьбу сражения решает не удар меча.
Иногда — вовремя уведенное стадо волов.
Когда солнце начало клониться к закату, передовые дозоры донесли, что до лагеря аль-Афдала осталось меньше одного дня пути.
Священники еще долго обходили лагерь, благословляя людей. Одни рыцари молча точили мечи, другие чинили сбрую, третьи сидели у костров, почти не разговаривая. Шутки, сопровождавшие нас весь день, постепенно стихли. Даже Хакон, обычно находивший повод улыбнуться в самой безнадежной ситуации, сидел молча, задумчиво глядя на огонь.
Я медленно прошел между рядами палаток. За три года похода подобные вечера стали почти привычными. Накануне каждой большой битвы лагерь неизменно становился одинаковым. Люди говорили тише. Кто-то писал последние письма домой, хотя прекрасно понимал, что они, скорее всего, никогда не дойдут до адресата. Кто-то молился. Кто-то просто смотрел в темное небо, оставаясь наедине со своими мыслями.
Я остановился возле небольшого холма и оглянулся назад.
Вдали, почти у самого горизонта, темнели холмы, за которыми скрывался Иерусалим.
Совсем недавно мне казалось, что взятие Святого города станет концом нашего пути. Что после этого каждый сможет наконец снять кольчугу, вернуться домой или начать новую жизнь на этой земле.
Теперь я понимал, насколько наивными были эти мысли.
Мы еще не победили.
Мы лишь открыли дверь.
А за ней нас уже ждала последняя битва.
Я тогда не мог знать, что утром многие из тех, кого я видел у вечерних костров, встретят рассвет в последний раз. Не знал и того, что именно поле под Аскалоном навсегда закрепит существование Иерусалимского королевства. История редко объявляет человеку заранее, что завтра он станет свидетелем события, о котором будут писать спустя столетия.
Для нас это был просто очередной вечер перед боем.
Ночь постепенно опустилась на лагерь. Один за другим гасли костры, стихали разговоры, только дозорные продолжали медленно обходить расположение войска. Где-то в темноте негромко фыркали кони, позвякивала сбруя, перекликались часовые.
А далеко впереди, всего в одном дневном переходе от нас, в долине возле Аскалона, точно так же засыпала армия визиря аль-Афдала.
Ни мы, ни они еще не знали, что следующий день решит судьбу Святой земли на многие годы вперед.
