Записки старого рыцаря Акры. Глава XXIII. Цена победы

другие части цикла

Содержание:

Часть I. Тень Кербоги

Иногда враг приходит слишком поздно, чтобы спасти друзей, и слишком рано, чтобы позволить победителям насладиться своей победой. Тогда мне казалось, что Кербога идет освобождать Антиохию. Лишь спустя годы я понял: он шел уничтожить нас.

— Из «Записок Анселя де Нантеса»

Весна наконец пришла и в Сирию. После долгих месяцев дождей и зимней сырости окрестные холмы вновь покрылись молодой травой, миндальные деревья зацвели, а воздух наполнился запахом влажной земли. Казалось, сама природа пыталась забыть о том, что совсем недавно здесь гремели осадные машины, умирали люди и неделями не смолкали крики раненых. Только наш лагерь оставался прежним. Весна обходила его стороной. Голод не замечает времени года.

После ухода Татикия жизнь словно остановилась. Мы по-прежнему занимали свои позиции, по-прежнему стерегли башни и ворота, по-прежнему смотрели на неприступные стены Антиохии, но исчезло главное — уверенность, что все это когда-нибудь закончится. Каждый новый день был похож на предыдущий. По утрам хоронили умерших, днем искали хоть какую-нибудь пищу, вечером чинили оружие, которое становилось ненужной роскошью для человека, давно не державшего в руках куска хлеба.

Жофруа почти перестал выходить из шатра. Рана, полученная во время злополучного похода за продовольствием, сначала казалась пустяком. Он и сам смеялся, уверяя, что любой нормандский мальчишка получал синяки похуже. Но смех закончился быстро. Кожа вокруг пореза почернела, поднялся жар, и даже цирюльники уже не скрывали тревоги. Иногда ему становилось легче, и тогда он упрямо пытался подняться на ноги, но к вечеру снова валился на солому, дрожа от лихорадки. Дрого почти каждую ночь сидел рядом с ним, хотя оба делали вид, будто просто разговаривают о доме.

Роберт Куртгёз старался не показывать отчаяния. Каждый день он объезжал лагерь, беседовал с десятниками, проверял дозоры и неизменно находил для каждого несколько спокойных слов. Лишь теперь, много лет спустя, я понял, насколько тяжело было нашим князьям. Они уже не командовали походом — они удерживали от распада целый мир, в котором тысячи вооруженных людей жили на последней надежде.

Лишь один человек, казалось, не смотрел на стены Антиохии вовсе.

Хакон.

Если раньше варяг внимательно наблюдал за городом, теперь он все чаще поднимался на ближайший холм и часами всматривался на восток. Иногда он стоял неподвижно до самого заката, прикрыв ладонью глаза от солнца. Его интересовали не башни, не дозоры и не вылазки гарнизона. Он ждал чего-то другого.

— Что ты там ищешь? — однажды спросил я, поднимаясь к нему.

Он не сразу ответил.

— Пыль.

Я невольно усмехнулся.

— Пыль? Здесь ее хватает.

— Не такую.

Только тогда он перевел взгляд на меня.

— Большая армия всегда видна раньше, чем появляются ее знамена. Сначала приходит пыль. Потом слухи. И только потом — люди.

Я запомнил эти слова. Через несколько недель они перестали быть просто словами.

В то самое время, когда мы еще надеялись продержаться до нового каравана или очередной удачной вылазки, далеко на востоке другой человек уже принимал решение, от которого зависела судьба всего похода.

Кербога, атабек Мосула, стоял под стенами Эдессы.

Город, недавно захваченный Балдуином Булонским, держался из последних сил. Несколько эмиров убеждали продолжать осаду. Франкский гарнизон был невелик, стены уже начали разрушаться под ударами осадных машин, и многие считали, что падение Эдессы — вопрос нескольких дней.

Кербога выслушал каждого.

Потом подошел к карте, расстеленной прямо на ковре, и медленно положил ладонь на Антиохию.

— Этот город никуда не уйдет, — спокойно произнес он. — И Эдесса тоже.

Один из эмиров осторожно возразил:

— Но франки уже заперты под Антиохией. Они сами погибнут от голода.

Атабек покачал головой.

— Голод может убить человека. Но он же способен сделать его безумным. Загнанный зверь опаснее сытого.

Он провел рукой по дороге, ведущей к Антиохии.

— Пока мы стоим здесь, они еще надеются. Если же мы придем раньше, чем город падет окончательно, мы уничтожим не крепость, а все франкское войско.

Он сделал короткую паузу.

— А когда их войско перестанет существовать…

Кербога вновь посмотрел на стены Эдессы.

— …этот город сам откроет ворота.

Никто больше не спорил.

На следующее утро лагерь пришел в движение.

Тысячи людей начали сворачивать шатры. Верблюды опускались на колени под тяжестью поклажи. Кузнецы гасили горны. Осадные машины, которые еще вчера били по стенам Эдессы, остались стоять неподвижно, словно забытые игрушки великана.

Армия Кербоги повернула на запад.

Навстречу Антиохии.

И навстречу нам.

Часть II. Человек на башне

Крепости редко бывают неприступными. Камень можно расколоть, ворота — сжечь, гарнизон — изморить голодом. Но чаще всего город погибает не тогда, когда рушится стена, а тогда, когда один человек внутри нее решает, что больше ничем ей не обязан.

— Из «Записок Анселя де Нантеса»

В конце мая в лагере стало известно, что Боэмунд нашел способ взять Антиохию. Слух появился внезапно, как появляются почти все великие слухи: сперва его произнес шепотом кто-то из слуг, затем повторил оруженосец, не называя источника, после чего к вечеру о нем уже спорили у каждого костра. Одни говорили, будто норманнский князь подкупил начальника городской стражи, другие уверяли, что христиане Антиохии готовы поднять восстание, третьи рассказывали о тайном подземном ходе, проложенном еще римлянами и забытом со времен первых императоров. Чем меньше мы знали, тем подробнее становились рассказы. Люди, еще утром не имевшие сил подняться с подстилки, к ночи уже обсуждали, кому достанется дворец Яги-Сияна и сколько золота хранится в подвалах цитадели.

Роберт Куртгёз не верил слухам, пока Боэмунд сам не пришел в его шатер. Он явился после заката, без свиты, в запыленном плаще и с тем спокойным выражением лица, которое у него появлялось всякий раз, когда остальные еще не понимали, что решение уже принято. Внутри находились Роберт, Дрого, я и Хакон. Жофруа лежал за занавесью; лихорадка отпустила его на несколько часов, но он был слишком слаб, чтобы подняться. Боэмунд коротко взглянул в ту сторону, затем сел напротив герцога и положил руки на колени.

— У меня есть человек в городе, — сказал он.

Роберт подождал продолжения.

— Какой человек?

— Армянин. Зовут Фирузом. Он командует двумя башнями на южном участке стены.

— Командует или служит там?

— Для нашей цели разница невелика.

Хакон стоял у входа, прислонившись плечом к деревянному столбу. Пурпурного плаща на нем больше не было. Он оставил его в шатре Роберта после их последнего разговора и с тех пор носил только темную шерстяную накидку, такую же, как у большинства воинов. Без императорского цвета он казался ниже и старше, хотя взгляд его оставался прежним.

— Почему он хочет помочь? — спросил варяг.

Боэмунд повернул к нему голову.

— Потому что ненавидит Яги-Сияна.

— Это причина желать ему смерти, но не обязательно причина доверить город чужому войску.

— Еще он боится.

— Кого?

— Всех.

Боэмунд произнес это без усмешки, словно страх был такой же понятной мерой человека, как рост или вес. Фируз, объяснил он, был христианином, но служил мусульманскому правителю. Яги-Сиян доверял ему достаточно, чтобы поручить башни, однако не настолько, чтобы забыть о его вере. Несколько недель назад правитель заподозрил Фируза в том, что тот скрывает продовольствие, отнял часть имущества и приказал выпороть нескольких его слуг. По словам Боэмунда, это унижение оказалось последним камнем на чаше весов.

— И он готов открыть ворота? — спросил Роберт.

— Не ворота. Одну башню.

— Этого мало.

— Если на стене окажутся наши люди, они откроют соседний проход. Остальное сделает войско.

Роберт долго смотрел на него. В шатре было душно, хотя ночь уже опустилась на лагерь. Где-то за полотнищем кашлял Жофруа, и этот сухой, слабый звук странно мешал разговору о взятии одного из величайших городов Востока.

— Чего хочет твой армянин?

— Золота. Защиты. Земли после победы.

— И ты обещал ему все три?

— Я обещал, что он получит больше, чем имеет сейчас.

Хакон едва заметно усмехнулся.

— Ты снова не солгал.

Боэмунд посмотрел на него без раздражения.

— Ложь полезна лишь до тех пор, пока ее не проверили. Обещание можно исполнить множеством способов.

Роберт опустил взгляд на стол. Перед ним лежал кусок пергамента с грубо начертанной стеной Антиохии. Я видел на нем реку, гору Сильпий, ворота и множество башен, которые за месяцы осады стали для нас почти знакомыми. Боэмунд указал на юго-западный участок, где стены поднимались по склону и терялись среди камней.

— Здесь. Фируз дежурит на башне Двух Сестер. Подойти можно со стороны оврага. Ночью дозоры почти не видят подножия стены.

— Почти? — переспросил Роберт.

— Если бы они ничего не видели, город давно был бы нашим.

Он говорил ровно, но я уже понял, что план существовал не первый день. Наверняка Боэмунд неделями обменивался посланиями с человеком на башне, проверял его, торговался, заставлял ждать и снова обещал. Возможно, именно поэтому в последние недели он так часто исчезал из лагеря, объясняя свои отлучки осмотром постов. Боэмунд редко делился замыслом до тех пор, пока не убеждался, что остальным остается лишь принять его.

— Ты говорил с другими князьями? — спросил Роберт.

— Говорил.

— И что они ответили?

— Что Антиохия должна принадлежать тому, кто ее возьмет.

Роберт поднял глаза.

— Они действительно так сказали?

— Не все и не одинаковыми словами. Но никто не возразил достаточно громко.

В этом и заключалась цена помощи Боэмунда. Еще до того, как первый человек коснулся лестницы, Антиохия уже стала предметом спора. Каждый князь понимал: без тайного союзника город, вероятно, не взять; каждый также понимал, что норманн не собирается отдавать плод своей хитрости императору или союзникам. Боэмунд не требовал короны и не произносил слова «княжество». Он лишь просил признать очевидное: город должен достаться тому, кто откроет его ворота. Остальное другие додумывали сами.

— Раймунд согласился? — спросил Роберт.

— Раймунд не согласился ни с чем. Но и уходить от стен не собирается.

— А Готфрид?

— Сказал, что сперва надо взять город, а потом делить его.

— Разумно.

— Нет, — спокойно возразил Боэмунд. — Просто удобно.

Роберт еще несколько мгновений изучал карту, затем провел пальцем вдоль стены.

— Сколько людей ты хочешь взять?

— Не больше шестидесяти. Чем больше отряд, тем больше шума. Первыми пойдут мои норманны. Мне нужны несколько ваших людей, умеющих держать язык за зубами и не падающих с высоты.

Дрого сразу выпрямился. Я тоже понял, зачем Боэмунд пришел именно сюда.

— Я дам тебе десяток, — сказал Роберт.

— Пятнадцать.

— Двенадцать.

— Хорошо.

Герцог взглянул на нас.

— Дрого поведет людей.

За занавесью послышалось движение. Жофруа, должно быть, услышал слова Роберта и попытался подняться. Дрого быстро шагнул к нему, но больной уже откинул ткань. Лицо его осунулось, щеки покрывала нездоровая краснота, губы потрескались. Он держался одной рукой за столб, другой прижимал к боку грязную повязку.

— Я тоже пойду.

Никто не ответил сразу. Это молчание оскорбило его сильнее прямого отказа.

— Я десятник, — продолжил он. — Мои люди не полезут на стену без меня.

— Твои люди пойдут с Дрого, — сказал Роберт.

— Милорд…

— Ты останешься.

— Рана почти закрылась.

— Она гниет.

Жофруа побледнел. За месяцы похода Роберт научился говорить сурово, но сейчас в его голосе не было ни раздражения, ни власти — только усталость человека, который слишком часто приказывает другим жить и слишком редко способен заставить их подчиниться.

— Я могу держать меч.

— Возможно. Но ты не сможешь взобраться по лестнице.

— Тогда поставьте меня у ворот.

— Если ворота откроют, там будет достаточно людей.

Жофруа перевел взгляд на Дрого, потом на меня. Мы оба отвели глаза. Он коротко рассмеялся, и смех тут же перешел в кашель.

— Значит, вы возьмете город без меня.

— Мы еще ничего не взяли, — ответил Дрого.

— Но возьмете.

— Тогда оставим тебе лучшую часть добычи.

— Я не хочу добычу.

Он произнес это так тихо, что стало ясно: речь была не о золоте. Жофруа не хотел оставаться в шатре, пока остальные идут на дело, о котором будут рассказывать всю жизнь. Он боялся не смерти, а того, что война продолжится без него, отнимет у него место среди товарищей раньше, чем отнимет жизнь. В то время я не умел назвать это чувство. Теперь знаю: больной солдат страшится стать обузой сильнее, чем здоровый страшится стать трупом.

Роберт подошел к нему и положил ладонь на плечо.

— Ты останешься не потому, что перестал быть одним из нас. Ты останешься именно потому, что ты один из нас.

Жофруа закрыл глаза. Несколько мгновений он стоял, покачиваясь, потом позволил Дрого отвести себя обратно на подстилку. Боэмунд наблюдал за этим молча. Когда занавесь снова опустилась, он посмотрел на меня.

— А этот?

— Ансель, — ответил Роберт. — Пойдет с Дрого.

— Он умеет лазить?

— В детстве лазил по монастырским стенам, — сказал я.

Боэмунд впервые за весь разговор улыбнулся.

— Значит, Господь готовил тебя к Антиохии раньше, чем ты думал.

Мы выступили следующей ночью. О плане знали только князья, несколько рыцарей и те, кому предстояло первыми подняться на стену. Остальному войску сказали готовиться к походу. Чтобы обмануть гарнизон, лагерь начал сворачиваться еще до сумерек. Вьючных животных вывели на дорогу, знамена сняли, обозы двинулись прочь от города, и со стен это должно было выглядеть так, будто франки наконец отказались от осады. Люди ворчали, не понимая, почему после стольких месяцев им велено уходить именно теперь, но подчинились. Никто не знал, что ночью армия повернет обратно.

Дождь начался после захода солнца. Сначала редкий и теплый, затем все более сильный. Склоны под ногами стали скользкими, камни уходили из-под подошв, вода стекала по кольчугам и рукавам. Мы шли без факелов, держась друг за друга, чтобы не сорваться в овраг. Впереди двигались люди Боэмунда, за ними — наш десяток. Дрого шел первым, я сразу за ним. Меч отца бил по бедру, круглый щит я оставил в лагере, взяв только кинжал и короткий топор. На стену следовало подняться налегке; тяжелое оружие ждало нас внизу вместе с основной частью отряда.

Хакон остался с Робертом. Перед уходом он затянул ремень на моем плече и проверил ножны.

— Не смотри вниз, — сказал он.

— Я и не собирался.

— Все так говорят, пока не оказываются наверху.

— А ты часто лазил на стены?

— Нет. Я обычно входил через ворота.

Дрого фыркнул.

— Полезный совет.

— У меня есть еще один, — продолжил Хакон. — Если человек над тобой сорвется, не пытайся его поймать.

— Почему?

— Потому что тогда упадете оба.

Я подумал, что он шутит, но лицо варяга оставалось серьезным.

Теперь, шагая в темноте по мокрому склону, я снова вспомнил эти слова. Впереди почти ничего не было видно. Иногда между облаками появлялась луна, и тогда над нами вырастала черная стена, казавшаяся частью горы. Башни стояли так высоко, что приходилось запрокидывать голову. Даже зная о Фирузе, я не мог поверить, что кто-то способен добровольно впустить нас туда.

Отряд остановился в овраге. Люди прижались к камням и замерли. Сверху доносились голоса стражников, но дождь глушил слова. Боэмунд находился где-то впереди. Мы не видели его, пока из темноты не появился гонец и не передал приказ ждать.

Мы ждали долго.

По крайней мере, тогда мне так казалось. В подобных местах время перестает измеряться ударами сердца. Оно становится отдельным существом, которое нарочно движется медленнее, слушая вместе с тобой каждый звук. Вода текла за ворот кольчуги. Кто-то рядом беззвучно молился. Дрого сидел на корточках, сжав обеими руками рукоять меча. Я думал о Жофруа, лежащем в шатре, о Роберте, ждущем сигнала, и о человеке наверху, который должен был решить судьбу целого войска.

Наконец со стены блеснул огонь.

Один раз.

Погас.

Затем снова появился.

Это был знак.

Из темноты вынесли веревочную лестницу. Ее конец исчез наверху, словно сама стена проглотила его. Мы услышали тихий скрежет, потом лестница натянулась. Первый норманн перекрестился и начал подъем.

Второй пошел следом.

Потом третий.

Никто не возвращался.

Когда настала очередь Дрого, он обернулся ко мне.

— Если сорвусь, не лови.

— Уже слышал.

— Тогда запомни.

Он ухватился за мокрую веревку и полез. Я подождал, пока его сапоги исчезнут над моей головой, затем положил руку на первую перекладину.

Стена оказалась выше, чем казалась снизу.

Веревка качалась. Дождь бил в лицо. Камень был так близко, что я чувствовал его холод лбом, но иногда лестница отходила от стены, и тогда под ногами оставалась одна темнота. Я не смотрел вниз. Смотрел только на сапоги Дрого и поднимал руки, пока пальцы не начали неметь. Над головой слышалось тяжелое дыхание, шорох кольчуг и редкий стук оружия о камень. Никто не говорил.

На середине подъема лестница резко дернулась.

Кто-то наверху вскрикнул.

Тело пронеслось мимо меня, ударив плечом по веревкам. Я успел прижаться к стене. Человек падал молча, и лишь через несколько мгновений снизу донесся глухой удар.

Я не знал, кто это был.

И продолжил лезть.

Когда над головой показался край стены, чья-то рука схватила меня за запястье и рывком втащила наверх. Я упал на мокрые камни, пытаясь отдышаться. Рядом лежал мертвый стражник с перерезанным горлом. Другого держали двое норманнов, зажав ему рот. У башенной двери стоял невысокий бородатый человек в длинной темной одежде. Он дрожал так сильно, что это было видно даже при слабом свете лампы.

Фируз.

Боэмунд находился рядом с ним.

— Где остальные? — тихо спросил князь.

— В соседней башне, — ответил армянин. — Они ничего не знают.

— Ворота?

— Ниже. Но сперва надо взять лестницу и проход.

Боэмунд повернулся к нам.

— Дрого, веди своих вдоль стены. Без крика. Убейте часовых и спускайтесь к воротам.

Дрого кивнул. Мы двинулись следом, пригибаясь за зубцами. Внизу раскинулась Антиохия: темная, огромная, почти бесконечная. Между домами мерцали редкие огни. Город спал, не зная, что враг уже стоит на его стене.

Впервые за восемь месяцев я смотрел на Антиохию сверху.

И только тогда понял, что мы действительно можем ее взять.

Мы добрались до соседней башни прежде, чем часовые заметили движение. Один успел обернуться, но Дрого ударил его мечом в шею. Второй бросился к лестнице, ведущей вниз. Я догнал его у самого прохода и ударил топором между лопаток. Он вскрикнул, пошатнулся и рухнул по ступеням, увлекая за собой третьего. После этого тишина закончилась.

Снизу раздались крики.

Кто-то ударил в колокол.

По стене побежали огни.

— К воротам! — закричал Дрого.

Мы уже не скрывались. Норманны высыпали из башни, сталкивая стражников с площадки, рубя тех, кто пытался подняться по лестницам. Я почти не помню отдельных лиц. Помню только мокрый камень, свет факелов и ощущение, что все происходит слишком быстро. Один миг мы крались в темноте, в следующий — уже бежали по стене среди звона оружия.

Внизу начинал просыпаться город.

Дверь в помещение над воротами оказалась заперта. Дрого ударил плечом, но толстые доски не поддались. Мы навалились втроем. Изнутри кто-то пытался удержать засов. Тогда один из людей Боэмунда поднес факел к щели, другой всадил топор рядом с петлей. Дверь треснула. Мы ворвались внутрь.

Там было четверо стражников.

Бой продолжался не больше минуты.

Когда последний упал, Дрого отбросил меч и схватился за воротный механизм. Железная цепь не двигалась. Мы навалились вместе. Колесо заскрипело, словно город сопротивлялся до последнего. Где-то внизу застонало дерево. Створки начали расходиться.

Снаружи, за стеной, в темноте уже ждало войско.

Сначала я услышал топот.

Потом крики.

Потом тысячи голосов слились в один рев.

Франки возвращались к Антиохии.

Ворота раскрылись достаточно широко, чтобы внутрь ворвались первые всадники. Они шли под знаменем Боэмунда, а за ними двигались норманны Роберта, люди Готфрида, фламандцы, провансальцы и все те, кто еще несколько часов назад изображал отступление. Их лица блестели от дождя. Они кричали имена святых и своих князей. Кто-то упал под копытами, кто-то споткнулся о тела стражников, но поток уже невозможно было остановить.

Я стоял над воротами, тяжело дыша, и смотрел, как христианское войско заполняет улицы.

Мы взяли Антиохию.

И в тот миг ни один из нас еще не понимал, что самое страшное начнется после победы.

Часть III. Город победителей

Люди охотно вспоминают, как входили в побежденный город. Гораздо реже они рассказывают, что делали после того, как за ними закрылись ворота. Победа любит свидетелей. Ее цена предпочитает темноту.

— Из «Записок Анселя де Нантеса»

Первые часы после открытия ворот не были похожи на победу. У победы, как я представлял ее в юности, должны были быть трубы, поднятые знамена, князья в сверкающих доспехах и священники, возносящие благодарственные молитвы. В Антиохии не было ничего подобного. Был дождь, превращавший улицы в потоки грязной воды; был рев тысяч людей, хлынувших через распахнутые ворота; были факелы, метавшиеся между домами, и колокольный звон, который сперва поднял тревогу, а затем утонул в общем грохоте. Город проснулся мгновенно и сразу понял, что уже погиб.

Мы с Дрого спустились со стены вслед за первыми отрядами. На ступенях лежали тела стражников, некоторые еще шевелились, но никто не останавливался, чтобы проверить, живы ли они. Люди Боэмунда растекались по ближайшим улицам, занимая перекрестки и лестницы, ведущие к башням. Где-то впереди гремел бой — короткий и яростный, потому что гарнизон не успевал собраться. Одни защитники пытались пробиться к цитадели на вершине горы, другие бросали оружие и скрывались в домах, третьи умирали там, где застала их тревога. Франки рубили всех, кто встречался на пути. В первые мгновения это еще можно было назвать боем. Очень скоро — уже нет.

Я увидел старика в длинной белой рубахе. Он выбежал из переулка, прижимая к груди мальчика лет пяти, и остановился перед нами, не понимая, куда идти. Дрого крикнул ему, чтобы он убирался с дороги, но старик не понял слов. Позади появился один из фламандцев, молодой, с окровавленным мечом. Он занес клинок прежде, чем я успел подумать, и мне пришлось ударить его по руке.

— Ты что делаешь? — заорал он.

— Он безоружен.

— Он сарацин.

— Он старик.

Фламандец посмотрел на меня так, словно разницы между этими словами не существовало.

— Город наш.

— Поэтому ты хочешь зарубить ребенка?

Он дернулся ко мне, но Дрого встал между нами.

— Иди дальше, — сказал он. — Здесь тебе нечего брать.

Молодой воин сплюнул в грязь и ушел, бросив через плечо ругательство. Старик все еще стоял перед нами. Я показал ему рукой на темный проход между домами. Он понял не сразу, потом прижал мальчика сильнее и побежал. До конца жизни я не узнал, спаслись ли они. В ту ночь Антиохия была слишком велика, чтобы один человек мог кого-нибудь спасти надолго.

К рассвету бой распался на сотни отдельных схваток. Гарнизон отступал к цитадели, а в нижнем городе уже начиналось то, чего ждали многие месяцы голода. Двери выбивали топорами. Складские замки разбивали камнями. Люди врывались в дома, вытаскивали сундуки, ковры, медную посуду, одежду, кувшины с маслом и мешки с зерном. За кусок хлеба, который еще вчера разделили бы на десятерых, теперь убивали своего. Я видел, как двое провансальцев сцепились из-за корзины сушеных фиников; один вонзил нож другому в живот и продолжил есть, пока тот умирал у его ног. Голод не исчез после открытия ворот. Он просто получил власть.

Особенно страшными были погреба. Люди находили там запасы вина и пили прямо из разбитых бочек, черпая ладонями, кубками, шлемами. Те, кто месяцами едва держался на ногах, пьянели после нескольких глотков. Они кричали, смеялись, обнимали незнакомых и тут же принимались грабить соседний дом. В одном дворе я увидел рыцаря, который сидел на куче зерна и плакал, зачерпывая его обеими руками. Он не пытался есть. Просто пропускал зерна между пальцами, словно не верил, что они настоящие.

Боэмунд действовал иначе. Пока прочие искали пищу и добычу, его люди занимали башни, ворота, склады и дворцы. На самых высоких зданиях появлялись красные знамена. К полудню стало ясно, что он берет не просто город — он берет власть над ним. Его отряды перекрыли главные улицы и не позволяли людям других князей приблизиться к некоторым складам. Там, где еще недавно находились чиновники Яги-Сияна, уже сидели норманнские рыцари и ставили стражу. Боэмунд понимал то, чего не понимали остальные: победитель определяется не тем, кто первым входит в город, а тем, кто утром способен приказать другим выйти из него.

Сам Яги-Сиян бежал еще в первые часы. Позже рассказывали, что он покинул Антиохию через дальние ворота с несколькими телохранителями, но в горах его бросили собственные люди. Крестьяне нашли его измученным, узнали и отрубили голову. Ее принесли в город как доказательство победы. Я видел эту голову уже вечером: седая борода была слипшейся от крови, глаза оставались полуоткрытыми. Люди передавали ее из рук в руки, насаживали на копье, смеялись и плевали в лицо человеку, которого еще вчера боялись. Я не испытывал к нему жалости. Но и радости не чувствовал. Мертвый враг удивительно быстро перестает быть врагом и становится просто мертвецом.

К цитадели тем временем стягивались уцелевшие защитники. Она возвышалась над городом на крутом склоне и казалась отдельной крепостью, способной пережить падение всего остального. Боэмунд послал туда отряд, но первый штурм захлебнулся. Камни летели сверху, стрелы били с башен, лестницы невозможно было поставить на склоне. Пришлось отступить, оставив цитадель врагу. Это мало кого тревожило. Внизу было достаточно пищи, вина и золота, чтобы забыть о нескольких сотнях людей на вершине горы.

К вечеру начались пожары. Никто не знал, кто поджег первый дом. Возможно, факел упал во время драки; возможно, хозяева сами пытались уничтожить имущество; возможно, кто-то решил выкурить спрятавшихся людей. Огонь быстро перекинулся на крыши, потом на навесы и лавки. Ветер гнал дым вдоль улиц. Люди выбегали из домов, где скрывались с утра, и попадали прямо в руки победителей. Женщины кричали, дети цеплялись за их одежды, мужчины пытались доказать, что они христиане. Иногда это спасало. Чаще никто не слушал.

Антиохия была городом, где веками жили рядом греки, армяне, сирийцы, арабы и турки. В темноте различить их было невозможно. Крест не всегда носили на виду, язык ничего не доказывал, а страх делал лица одинаковыми. Я видел армянина, которого убили за то, что он не сумел достаточно быстро произнести молитву по-латыни. Видел сирийского христианина, стоявшего на коленях перед рыцарем и показывавшего вырезанный на груди крест. Рыцарь смотрел на него, не понимая, а затем ударил мечом. Возможно, он решил, что крест нарисован недавно. Возможно, просто хотел сапоги.

Мы нашли Роберта у большой церкви, которую прежде использовали как склад. Он стоял на ступенях и пытался навести порядок среди собственных людей. Рядом с ним был Хакон, без шлема, с обнаженным топором. Варяг не участвовал в грабежах. Он вытаскивал пьяных воинов из дверей и ставил стражу у входа, где укрывались жители христианского квартала. Когда мы подошли, он окинул нас быстрым взглядом, убедился, что оба целы, и только потом заговорил.

— Цитадель держится.

— Мы видели, — ответил Дрого.

— Боэмунд уже поднял знамя над половиной города.

— И это тоже.

Хакон посмотрел на улицу, где трое солдат тащили тяжелый ковер, спотыкаясь о тела.

— Значит, вы получили то, чего хотели.

В его голосе не было упрека, и от этого слова прозвучали тяжелее.

Роберт велел нам собрать людей. Из двенадцати, ушедших с Дрого к стене, вернулись девять. Один сорвался с лестницы, двоих убили у ворот. Еще четверо были ранены. Мы нашли их в разграбленном доме, где какой-то греческий лекарь уже перевязывал раны, не спрашивая, кому они служат. Роберт приказал оставить у дома охрану, затем отправил нас к северным улицам, где люди Раймунда спорили с норманнами Боэмунда за склады.

К тому времени город уже перестал подчиняться кому-либо. Князья могли отдавать приказы, но на каждой улице существовал свой закон. Где-то солдаты охраняли церкви и выводили жителей в безопасное место, где-то ломали алтари в поисках серебра. Одни делились хлебом с детьми, другие отнимали его у раненых. В одном и том же человеке могли уживаться милосердие и жестокость, и между ними порой проходило не больше нескольких шагов.

У склада мы застали почти настоящий бой между своими. Норманны стояли перед воротами, люди Раймунда требовали открыть их, утверждая, что продовольствие принадлежит всему войску. Обе стороны держали оружие наготове. Еще немного — и кровь полилась бы уже не из-за Антиохии, а из-за ее зерна. Роберт появился вовремя. Он приказал разделить припасы, оставив треть раненым и больным. Люди Боэмунда возражали, но отступили, когда увидели, сколько нормандцев подошло вслед за герцогом.

Пока мешки выносили наружу, я подумал о Жофруа. Мы ушли из лагеря, не зная, увидим ли его снова. Теперь город был наш, и впервые за долгие месяцы у нас имелась пища, которая могла спасти его. Я нашел небольшую корзину с хлебом, кувшин вина и сверток сушеного мяса. Дрого увидел, что я делаю, и молча добавил горсть фиников.

— Вернемся за ним утром, — сказал он.

— Утром?

Он посмотрел на пожары.

— Сейчас мы не доведем его через эти улицы.

Я понимал, что он прав, но мысль оставить Жофруа в старом лагере, пока мы сидим среди запасов еды, была невыносима. Наверное, на моем лице это отразилось, потому что Дрого положил руку мне на плечо.

— Он дождется.

Я кивнул. Тогда мы оба еще верили, что хлеб способен исправить все, что сделал голод.

Ночь опустилась на Антиохию, но город не стал тише. Пожары освещали стены красным светом. В переулках продолжались крики, звон разбиваемой посуды, плач и пьяные песни. У церкви священники служили благодарственную мессу. Люди входили туда с окровавленными руками, опускались на колени и славили Господа за победу. Потом выходили и снова принимались искать добычу.

Я стоял на площади и смотрел на них. В детстве монахи учили меня, что победа правого дела освящает тех, кто за него сражается. В ту ночь я впервые усомнился в этом. Не в Господе, не в походе и даже не в необходимости взять город. Я усомнился в нас самих.

Мы провели под стенами Антиохии восемь месяцев. Мы хоронили друзей, ели траву и кожу, мерзли под дождем, терпели вылазки и стрелы. Мы считали город причиной всех своих страданий и верили, что стоит лишь войти внутрь — и страдание закончится. Но когда ворота открылись, мы принесли его с собой.

К утру дождь прекратился. Над домами висел тяжелый дым, в лужах плавала зола, а улицы были покрыты телами. Некоторые принадлежали солдатам гарнизона. Другие — жителям. Я не пытался считать.

На главной башне уже развевалось знамя Боэмунда.

Антиохия пала.

Только победители еще не знали, что теперь им придется защищать ее от армии, которая была больше всего войска, пришедшего из Европы.

Часть IV. Ворота закрываются

Мы вошли в Антиохию, потому что верили: за ее стенами нас ждут пища, кров и спасение. Через несколько дней те же стены стали границей между нами и смертью. Так я впервые узнал, что крепость отличается от тюрьмы лишь тем, с какой стороны стоят враги.

— Из «Записок Анселя де Нантеса»

На следующее утро мы с Дрого вернулись в старый лагерь за Жофруа. С высоты городских стен он казался опустевшим кладбищем, оставленным на склоне перед Антиохией: ряды промокших шатров, черные круги давно погасших костров, перевернутые повозки и кресты над могилами, которых за восемь месяцев стало больше, чем палаток. Еще вчера здесь жили тысячи людей, ругались из-за воды, чинили упряжь, молились, умирали, ждали нового дня. Теперь ветер хлопал разорванными полотнищами, бродячие собаки рылись возле кухонных ям, а между кольями валялись вещи, оказавшиеся слишком тяжелыми или слишком бесполезными для победителей. Я остановился у места, где прежде стоял наш костер, и вдруг почувствовал странную тоску. Мы ненавидели этот лагерь, проклинали каждую ночь, проведенную в нем, мечтали уйти отсюда хотя бы на несколько шагов, но, увидев его пустым, я понял, что здесь осталось нечто большее, чем сломанные копья и грязные подстилки. Здесь остались те, кем мы были до падения города.

Жофруа лежал там же, где мы его оставили. Рядом сидел старый слуга Роберта, которому поручили дождаться возвращения войска, а у входа в шатер стояла нетронутая корзина с водой. Жофруа не спал. Услышав наши шаги, он повернул голову и попытался улыбнуться.

— Значит, все-таки взяли?

— Взяли, — ответил Дрого.

— Без меня?

— С трудом.

— Я знал, что вы не справитесь как следует.

Голос его был слабым, но в нем снова появилась прежняя насмешка, и на короткое мгновение мне показалось, что все действительно кончится хорошо. Мы принесли хлеб, вино и мясо, однако Жофруа едва смог проглотить несколько размоченных в воде крошек. Он долго жевал их, словно забыл, как это делается, потом отвернулся. Дрого нахмурился.

— Ты должен есть.

— Я и ем.

— Это не еда.

— Тогда не приноси мне нормандский хлеб.

Хлеб был армянским, плоским и уже подсохшим, но спорить никто не стал. Мы соорудили носилки из копий и плаща, осторожно переложили Жофруа и понесли к городу. Он застонал лишь однажды, когда ткань натянулась под раненым боком, а потом всю дорогу молчал, глядя в небо. У ворот нас встретили запах гари и вереница людей, тащивших добычу из лагеря в город. Те, кто еще вчера не мог пройти сотни шагов без отдыха, теперь несли ковры, котлы, мешки зерна и разобранные части шатров. Победа возвращала силы быстрее любого лекаря, хотя чаще всего тратились они на то, без чего человек прекрасно мог прожить.

Мы устроили Жофруа в доме неподалеку от церкви, где обосновался Роберт. Прежние хозяева исчезли — бежали, погибли или прятались у родственников, этого никто не знал. Внутри сохранились низкие ложа, кувшины, несколько шерстяных покрывал и небольшое внутреннее помещение, куда почти не проникал дым с улицы. Греческий лекарь, перевязывавший наших раненых, осмотрел Жофруа, снял повязку и долго молчал. Рана казалась небольшой: узкая щель под ребрами, почти затянувшаяся по краям. Но кожа вокруг нее стала темной и твердой, а из глубины сочилась густая жидкость с тяжелым сладковатым запахом. Лекарь надавил рядом с порезом. Жофруа выгнулся и впервые закричал.

— Надо открыть, — сказал грек.

Он говорил на ломаной латыни, помогая себе жестами.

— Она и так открыта, — возразил Дрого.

Лекарь покачал головой и показал нож.

Мы держали Жофруа втроем. Ему дали вина, но он выпил слишком мало, чтобы оно помогло. Грек раскалил лезвие над светильником, разрезал почерневшую плоть и выдавил гной. Я видел, как Жофруа кусал сложенный ремень, пока на нем не остались следы зубов. Дрого держал его за плечи и что-то говорил — кажется, рассказывал о дочери мельника возле Кана, хотя не мог вспомнить ее имени. Когда все закончилось, лекарь промыл рану вином, вложил в нее полоску ткани и наложил новую повязку. Он не сказал, выздоровеет ли Жофруа. Только велел держать его в тепле, поить водой и давать легкую пищу.

— Теперь ему станет лучше? — спросил я, когда мы вышли во двор.

Грек посмотрел на меня усталыми глазами.

— Если тело сильнее гнили.

— Он сильный.

— Гниль тоже.

В тот день мне впервые пришло в голову, что пища могла опоздать. Мы нашли зерно, хлеб, мясо и вино, но они не возвращали месяцы голода и не заживляли раны, которые тело слишком долго не могло одолеть. Люди ели до боли, до рвоты, до смерти. Некоторые, добравшись до городских запасов, набивали желудки так жадно, что к утру уже не просыпались. Священники и лекари ходили по улицам, приказывая размачивать хлеб, разбавлять вино и не прикасаться к мясу, однако мало кто слушал. Тот, кто много недель мечтал о пище, не желает, получив ее, упражняться в умеренности.

На второй день город начали делить. Боэмунд занял большую часть укреплений и дворец Яги-Сияна. Его красные знамена появились над башнями, складами и воротами, а норманнские стражники записывали имущество, будто Антиохия уже принадлежала их господину по праву наследства. Раймунд Тулузский закрепился возле дворца и нескольких башен, которые захватили его люди. Готфрид получил свой квартал, фламандцы — свой. Роберт не требовал большого участка, но занял церковь и дома вокруг нее, чтобы разместить раненых и остатки своих конруа. На улицах появлялись веревки, перегородки и часовые; еще вчера единый христианский лагерь превратился в десяток маленьких владений, каждое со своим знаменем, запасами и порядками. Мы взяли город вместе, но уже не могли договориться, кому принадлежит его хлеб.

Боэмунд, однако, понимал, что спорить надо быстро. Цитадель оставалась в руках турок. С ее высоты противник видел почти весь город и мог в любой момент ударить вниз. Норманны возвели поперек склона заграждения, заняли ближайшие дома и поставили щиты на крышах, прикрываясь от стрел. Несколько попыток приблизиться к воротам цитадели закончились потерями. Яги-Сиян был мертв, но его сын Шамс ад-Даула и остатки гарнизона продолжали держаться, ожидая помощи. В первые часы после победы это казалось досадной помехой. На третий день стало ясно, что именно люди цитадели первыми увидят то, чего мы боялись больше всего.

Утром Хакон поднялся на северо-восточную стену. Я нашел его там вместе с несколькими дозорными. Он стоял, положив ладони на зубец, и смотрел на равнину. Погода была ясной, небо выцвело от жары, а вдали над дорогой висело длинное серое облако.

— Пыль? — спросил я.

— Пыль.

На этот раз он не улыбнулся.

Сначала мы различили всадников. Они двигались широко рассыпанными группами, проверяя дороги и высоты. Затем появились передовые отряды, обозные животные, знамена и бесконечные колонны людей. Они шли с востока и севера, заполняя равнину постепенно, словно река, вышедшая из берегов. С расстояния невозможно было понять, сколько их. Каждый новый гребень холма выпускал еще одно войско. Под одними знаменами двигались тюрки Мосула, под другими — дружины сирийских эмиров; между ними шли курды, арабы, конные лучники из дальних земель, слуги, погонщики и обозы. Кербога не привел одну армию. Он привел множество армий, временно заставленных идти одной дорогой.

На цитадели затрубили рога. Звук прокатился над крышами, и гарнизон ответил криками. Люди внизу выбегали из домов, поднимались на стены, пытались разглядеть приближающегося врага. Те, кто еще несколько минут назад спорил о мешках зерна и найденном серебре, теперь молчали.

Роберт появился вскоре после нас. На нем не было шлема, волосы растрепал ветер. Он долго смотрел на равнину, потом спросил:

— Сколько?

Хакон пожал плечами.

— Больше, чем нас.

— Это я вижу.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Роберт покосился на него, но не рассердился.

— Потому что князю иногда хочется услышать число вместо правды.

К вечеру пришли гонцы. Они подтвердили то, о чем уже говорила пыль: Кербога, атабек Мосула, снял осаду Эдессы и двинулся к Антиохии. С ним были войска многих эмиров, призванных вернуть город и уничтожить франков. Гонцы также рассказывали, что Балдуин удержал Эдессу. Пока Кербога собирал союзников и терял время под ее стенами, брат Готфрида укрепил власть, набрал воинов и сделал город своим. Для нас это была хорошая новость, но слишком далекая. Балдуин спас собственное владение. Мы же находились внутри Антиохии, перед которой теперь собиралась сила, способная раздавить все оставшееся войско похода.

Князья созвали совет в бывшем доме одного из городских чиновников. Я туда не входил, но слышал позже, как проходил спор. Одни предлагали немедленно выйти из города и дать бой до того, как армия Кербоги полностью развернется. Другие отвечали, что наши люди измотаны, кони почти все погибли, а пешее войско не выдержит удара конницы на открытой равнине. Раймунд требовал сперва покончить с цитаделью. Боэмунд возражал, что на это нет времени. Кто-то предложил послать к Кербоге и начать переговоры. Никто не верил, что он позволит нам уйти, но надежда на слова всегда появляется там, где не хватает мечей.

Роберт вернулся поздно. Мы сидели во дворе у комнаты Жофруа. Дрого менял ему повязку, я разминал в воде хлеб, а Хакон точил топор. Герцог вошел, сел на перевернутый кувшин и некоторое время молчал.

— Завтра закрываем ворота, — сказал он наконец. — Все выходы перекрыть. Запасы пересчитать. Людей распределить по стенам. Никому не покидать город без приказа.

— Значит, остаемся? — спросил Дрого.

— Значит, выбора нет.

Жофруа открыл глаза.

— Только взяли город, — прошептал он, — и уже боимся из него выйти.

Роберт посмотрел на него.

— Иногда достаточно взять город, чтобы понять, зачем его прежние хозяева держались за стены.

На следующий день последние отряды покинули старый лагерь. Они забрали оружие, животных, остатки продовольствия и все, что еще можно было использовать. Раненых перенесли в город. Шатры, которые не успели снять, сожгли, чтобы они не достались врагу. Я стоял на стене и видел, как огонь проходит по месту, где мы прожили восемь месяцев. Пламя охватывало навесы, веревки лопались, полотнища падали, выбрасывая в небо искры. Кресты над могилами оставались среди дыма. Никто не мог забрать мертвых с собой.

Последняя повозка вошла через ворота Святого Павла. За ней прошли несколько пехотинцев, тащивших раненого товарища. Стражники налегли на створки. Дерево заскрипело. Изнутри в пазы опустили тяжелые балки, натянули цепи, поставили дополнительные подпорки. Люди работали молча, хотя на стенах уже слышались крики приближающихся всадников Кербоги.

Когда засов лег на место, город словно выдохнул.

Мы были внутри.

Вместе с тысячами голодных воинов, ранеными, перепуганными жителями, неразделенными запасами, вражеской цитаделью над головами и армией Кербоги за стенами.

Антиохия стала нашей.

И потому уйти из нее мы уже не могли.

Часть V. Рыцари Антиохии

В песнях рыцаря узнают по шпорам, мечу и гербу на щите. В жизни все иначе. Иногда человек становится рыцарем в темной комнате, среди больных и умирающих, когда ему уже нечего обещать, кроме собственной верности.

— Из «Записок Анселя де Нантеса»

Осада началась без труб и вызова. Кербога не посылал к стенам глашатаев, не требовал сдачи и не обещал пощады. Его всадники просто заняли дороги, переправы и холмы, после чего Антиохия оказалась отрезана от мира. Сначала они появлялись небольшими отрядами, проносились вдоль стен, осыпали дозорных стрелами и исчезали прежде, чем мы успевали ответить. Затем на равнине выросли шатры, загорелись тысячи костров, появились загородки для лошадей и длинные ряды повозок. Каждый день лагерь становился шире. Он окружал город медленно, уверенно, словно человек, затягивающий ремень на шее пленника.

На третий день люди Кербоги попробовали ворваться через ворота Святого Павла. Они подошли перед рассветом, прикрывшись щитами, и почти добрались до створок, но дозорные заметили их вовремя. В узком проходе завязалась схватка. Мы с Дрого стояли на стене и бросали вниз камни, черепицу, обломки дерева — все, что попадалось под руку. Варить смолу было не из чего, масло берегли для еды, стрел оставалось мало, поэтому город защищали его же обломками. Нападавшие отступили, оставив под воротами тела, однако никто не счел это победой. Мы понимали: Кербога лишь проверяет стены.

Гораздо опаснее была цитадель. Ее гарнизон спускался по склону ночами, нападал на посты Боэмунда и снова исчезал за укреплениями. Иногда турки били по нам одновременно с людьми Кербоги, и тогда город оказывался зажат между двумя врагами. На крышах поставили щиты, улицы перегородили повозками и бревнами, возле каждого прохода дежурили люди с копьями. В Антиохии больше не существовало безопасного места. Стрела могла прилететь сверху, камень — со стороны цитадели, а враг — появиться из переулка, который еще час назад считался нашим.

Запасы, казавшиеся неисчерпаемыми в ночь победы, начали таять. Часть продовольствия сгорела во время пожаров, часть разграбили и спрятали, часть уже съели. Князья приказали переписать зерно, но невозможно было сосчитать то, что лежало в запертых подвалах и тайниках. Люди снова стали резать хлеб тонкими ломтями, разбавлять вино водой и смотреть на лошадей с тем выражением, которое животные, вероятно, научились узнавать еще во время первой осады. Мы поменялись местами с гарнизоном Яги-Сияна, но голод остался прежним. Только теперь перед нами не было даже надежды на обозы.

Хуже голода был страх. В старом лагере человек мог смотреть на равнину и хотя бы воображать дорогу, по которой однажды уйдет. В Антиохии стены не позволяли обманывать себя. С одной стороны стояла армия Кербоги, с другой поднималась цитадель, а между ними тысячи людей делили несколько улиц и последние мешки зерна. По ночам воины исчезали. Одни спускались со стен по веревкам, другие подкупали стражу у ворот, третьи прятались среди городских жителей и переодевались в восточные одежды. Тех, кого ловили, приводили к князьям. Некоторых били, некоторых вешали на виду у остальных. Это почти не помогало. Человек, потерявший надежду, редко боится наказания.

Наш отряд уменьшался каждый день, хотя больших боев еще не было. Кто-то умер от старых ран, кто-то от лихорадки, кто-то просто не проснулся после ночного караула. Роберт собирал людей по улицам, ставил десятниками тех, кто еще умел отдавать приказы, соединял остатки разных конруа. Под одним знаменем теперь стояли рыцари, сержанты, оруженосцы, лучники и слуги, прежде едва знавшие друг друга. О прежнем порядке напоминали только имена погибших.

Жофруа становилось хуже. Лекарь снова открыл рану, промыл ее вином и вырезал еще немного почерневшей плоти, но жар не отступал. Иногда Жофруа узнавал нас и шутил, иногда смотрел сквозь нас, словно видел кого-то за спиной. Однажды ночью он долго говорил с Клавье. Он просил старого десятника не уходить вперед и обещал, что скоро догонит. Дрого пытался разбудить его, но лекарь остановил.

— Пусть говорит.

— Он разговаривает с мертвым.

— Значит, мертвый ему сейчас нужнее живых.

Дрого едва не ударил грека, но удержался. После этого он почти не отходил от ложа. Спал на полу, ел там же, менял воду и повязки, ругался с Жофруа, когда тот отказывался пить. Я сменял его на стенах, хотя формально Дрого оставался десятником. Никто уже не обращал внимания на звания. В Антиохии каждый исполнял ту обязанность, которую еще мог вынести.

На пятый день осады Роберт велел собрать остатки своего конруа во дворе церкви. Приказ передали после вечерней молитвы. Мы решили, что герцог собирается объявить о вылазке или распределить новые посты. Люди пришли вооруженными, многие в кольчугах и шлемах. Их оказалось меньше тридцати. Когда-то из Нормандии вместе с Робертом выступили сотни всадников, а за ними шли оруженосцы, слуги и пешие воины. Теперь весь тот мир мог поместиться в одном небольшом дворе.

Посередине стоял деревянный стол, накрытый белым полотном. На нем лежали распятие, Евангелие и обнаженный меч Роберта. Рядом ждал священник. Увидев его, люди притихли.

Жофруа тоже принесли. Дрого и я вынесли его на сложенном плаще и уложили у стены, но он потребовал поднять себя. Пришлось усадить его, подложив под спину свернутое покрывало. Лицо его было серым, волосы прилипли ко лбу, однако глаза оставались ясными.

— Что происходит? — спросил он.

— Скоро узнаем, — ответил я.

— Только не говори, что он собирается исповедовать нас всех. На это не хватит ночи.

Роберт вошел последним. Он был без плаща и шлема, в старой кольчуге, почерневшей от дождя, дыма и крови. На поясе у него не было меча — тот лежал на столе. Хакон остановился у двери. Он не принадлежал к нашему конруа и, вероятно, считал, что не имеет права входить, но Роберт жестом велел ему остаться.

Некоторое время герцог смотрел на собравшихся. Я заметил, как его взгляд задерживается на пустых местах, которых никто другой уже не видел. Возможно, он вспоминал Клавье. Возможно, Жана, погибшего у Никеи, братьев из Руана, павших у Дорилеи, тех, кого мы похоронили под стенами Антиохии или оставили без могилы на дороге. Роберт помнил людей лучше, чем умел управлять землями. В Нормандии это считалось слабостью. В походе стало одной из причин, по которым мы еще шли за ним.

— Когда мы выступали из дома, — начал он, — среди вас были рыцари, оруженосцы и слуги. Были младшие сыновья, бастарды, монастырские воспитанники и люди, у которых не имелось ничего, кроме коня и меча. На дороге мы потеряли многих. Другие ушли. Остались вы.

Он сделал паузу. За стеной послышался далекий крик часового, потом удар колокола. Никто во дворе не повернул головы.

— Я хотел посвятить вас иначе. На открытом поле, после победы. С трубами, знаменами и пиром. Хотел дать каждому новые шпоры, пояс и коня. Хотел, чтобы свидетелей было больше, чем могил.

Кто-то тихо усмехнулся, но смех быстро затих.

— У нас нет поля. Нет пира. Коней почти не осталось, а золото теперь весит меньше хлеба. Возможно, у нас нет даже завтрашнего дня. Потому откладывать больше не стану.

По людям прошел шепот. Я не сразу понял его слова. Посвящение в рыцари казалось чем-то принадлежащим другой жизни: залам замка, праздникам, турнирам, благословению дам и торжественному звону оружия. В детстве я видел, как в монастырской церкви посвящали сына местного сеньора. Он провел ночь в молитве, утром омылся, облачился в белое, получил золотые шпоры и новый меч. Я стоял за спинами взрослых и думал, что рыцарем человек становится потому, что все вокруг согласились назвать его так.

В Антиохии не было белых одежд. Мы неделями не снимали кольчуг, а вода была слишком драгоценна для омовения.

Священник прочел молитву. Он говорил о долге защищать слабых, хранить верность, не поднимать оружия против безоружного и не отступать перед неправдой. После всего, что произошло в городе, слова звучали почти как обвинение. Некоторые опустили головы. Я вспомнил старика с ребенком, убитого сирийца с крестом на груди и рыцаря, плакавшего над зерном. Мне показалось, что никто из нас не достоин прикоснуться к мечу на столе.

Возможно, в этом и состоял смысл клятвы. Ее дают не безупречные люди, а те, кому еще предстоит отвечать за собственные поступки.

Первым Роберт вызвал Дрого.

Тот словно не поверил.

— Милорд?

— Подойди.

Дрого поднялся, оставив Жофруа у стены, и вышел на середину двора. Он снял шлем и опустился на одно колено. Роберт взял меч обеими руками.

— Назови свое имя.

— Дрого де Брионн.

— Перед Господом и этими людьми обещаешь ли ты хранить верность, защищать тех, кто не может защитить себя, не бежать перед врагом и не посрамить оружие, которое носишь?

Дрого сглотнул.

— Обещаю.

Лезвие коснулось его правого плеча, затем левого.

— Во имя Отца, Сына и Святого Духа. Встань, сэр Дрого.

Он поднялся медленно. Никакой перемены в нем не произошло. Кольчуга оставалась рваной, на щеке темнел старый порез, сапоги были покрыты грязью. Но когда он отошел к стене, люди расступились перед ним иначе, чем прежде.

Роберт вызывал одного за другим. Некоторые были оруженосцами рыцарей, давно погибших. Другие носили копье столько лет, что уже не помнили, когда началась их служба. Один был незаконным сыном мелкого сеньора, другой — сыном кузнеца, получившим меч у мертвого хозяина. В Нормандии далеко не каждого из них признали бы достойным. В Антиохии родословную заменили стены Никеи, пыль Дорилеи и могилы у лагерных костров.

Когда Роберт назвал Жофруа, двор замер.

Дрого шагнул к нему.

— Он не сможет встать на колено.

— Тогда колено преклонит тот, кто еще может, — ответил Роберт.

Мы подняли Жофруа под руки. Он оказался почти невесомым. Ноги его не держали, и большую часть тяжести приняли мы с Дрого. Герцог подошел ближе.

— Назови свое имя.

Жофруа улыбнулся потрескавшимися губами.

— Ты его знаешь.

— Сегодня я должен услышать его от тебя.

Он закрыл глаза, собираясь с силами.

— Жофруа де Мортен.

— Перед Господом и этими людьми обещаешь ли ты хранить верность, защищать тех, кто не может защитить себя, не бежать перед врагом и не посрамить оружие, которое носишь?

Жофруа посмотрел на меч.

— Если сумею подняться.

— Обещание не зависит от того, способен ли человек стоять.

— Тогда обещаю.

Роберт коснулся клинком его плеч. Совсем легко, словно боялся причинить боль.

— Во имя Отца, Сына и Святого Духа. Сэр Жофруа.

Впервые за много дней лицо больного стало спокойным. Он не улыбнулся, не сказал ничего остроумного, не попытался скрыть слабость. Просто повторил, едва слышно:

— Сэр Жофруа.

Мы уложили его обратно. Дрого долго поправлял покрывало, хотя оно и без того лежало ровно.

Потом Роберт назвал меня.

Я не услышал первые слова. Сердце забилось так сильно, что заглушило голоса. Я шагнул вперед и опустился на колено перед человеком, который тринадцать лет назад увидел меня в монастырском дворе — худого мальчишку в слишком большой рясе, носившего воду и слушавшего чужие разговоры. Тогда Роберт просто велел взять меня с собой. Он дал мне коня, оружие, место у костра и дорогу, о которой я не просил. Теперь эта дорога привела меня во двор антиохийской церкви, окруженный врагами и мертвыми.

— Назови свое имя, — сказал он.

Я поднял голову.

— Ансель де Нантес.

Впервые я произнес его без сомнения. Не как монастырский воспитанник, не как оруженосец и не как сын человека, которого почти не помнил. Это было мое имя.

— Перед Господом и этими людьми обещаешь ли ты хранить верность, защищать тех, кто не может защитить себя, не бежать перед врагом и не посрамить оружие, которое носишь?

Я вспомнил Клавье, учившего меня держать топор. Вспомнил Агату у оврага, разбойников на дороге к Кану, море у Константинополя, сельджукского всадника над собой у Никеи. Вспомнил всех, кого не защитил в Антиохии.

— Обещаю.

Меч лег на правое плечо.

— Во имя Отца…

На левое.

— …Сына и Святого Духа.

Роберт убрал клинок.

— Встань, сэр Ансель.

Я поднялся.

Меч отца все еще висел у меня на поясе. Он сопровождал меня с Нормандии, был слишком длинным для мальчика, слишком тяжелым для оруженосца и слишком старым для красивой церемонии. Роберт положил ладонь на его рукоять.

— Твой отец носил его как рыцарь. Теперь носи и ты.

Я хотел ответить, но не смог. Перед глазами внезапно появился монастырский двор, мокрая солома, лошади Роберта и Клавье, протягивающий мне руку. Между тем днем и Антиохией лежало столько дорог, что я не понимал, как один человек мог пройти их за одну жизнь.

Роберт заметил мое молчание и тихо сказал:

— Не спеши благодарить. Я только что дал тебе больше обязанностей, чем чести.

— Я знаю, милорд.

— Тогда, возможно, ты действительно готов.

Я отошел к остальным. Хакон стоял у двери, скрестив руки на груди. Когда наши взгляды встретились, он слегка наклонил голову.

— Сэр Ансель.

В его устах титул прозвучал непривычно, почти насмешливо.

— Не начинай.

— Я лишь проявляю уважение к нормандским обычаям.

— Ты никогда их не уважал.

— Теперь один из них стал выше меня ростом и получил право требовать уважения.

Дрого тихо рассмеялся. Напряжение во дворе ослабло, люди заговорили, кто-то хлопнул меня по плечу. Но радость длилась недолго. Снаружи снова ударил колокол. На северной стене подняли тревогу: люди Кербоги приближались к воротам.

Новые рыцари надели шлемы.

Пира не было. Вместо кубков нам раздали по куску хлеба и по глотку разбавленного вина. Вместо золотых шпор каждый получил пост на стене. Посвящение закончилось так же просто, как началось. Роберт вернул меч в ножны, священник убрал Евангелие, а люди один за другим вышли со двора навстречу ночному караулу.

Перед уходом я присел рядом с Жофруа. Он лежал с закрытыми глазами, но не спал.

— Сэр Жофруа, — сказал я.

Он приоткрыл один глаз.

— Звучит неплохо.

— Ужасно.

— Ты просто завидуешь.

— Меня посвятили после тебя.

— Значит, я старше по званию.

— На несколько минут.

— В бою и нескольких минут достаточно.

Он протянул руку, и я сжал ее. Пальцы его были горячими и слабыми.

— Ты рад? — спросил он.

Я посмотрел на людей, выходивших из двора. На Дрого, уже отдававшего распоряжения своему десятку. На Роберта, который снова стоял над картой города. На Хакона, ожидавшего меня у двери.

— Не знаю.

— Правильный ответ.

— Почему?

Жофруа закрыл глаза.

— Потому что счастливый рыцарь — это обычно человек, который еще не понял, во что его посвятили.

Я хотел возразить, но он уже отвернулся к стене.

Мы с Хаконом поднялись на северный участок укреплений. Ночь была ясной, и равнина за стенами мерцала огнями. Костры Кербоги тянулись от одного края горизонта до другого. Их было столько, что они походили на отражение звезд в черной воде. Между ними двигались люди, лошади и повозки. Вражеский лагерь не спал.

Хакон поставил топор у зубца.

— Теперь ты рыцарь.

— Так говорят.

— Чувствуешь себя иначе?

Я подумал.

— Нет.

— Хорошо.

— Почему?

— Потому что человек, который меняется от одного удара мечом по плечу, слишком долго ждал этого удара.

Мы стояли молча. Где-то внизу плакал ребенок. На цитадели кричали часовые. Из лагеря Кербоги донеслись трубы, и им ответили другие, более далекие, словно вокруг Антиохии переговаривались невидимые чудовища.

Я положил руку на рукоять отцовского меча. Вечером он был оружием оруженосца. Теперь стал мечом рыцаря. Сталь от этого не изменилась, и рука моя тоже.

Изменилось лишь то, что отныне я уже не мог утверждать, будто за мои поступки отвечает кто-то другой.

Часть VI. Копье святого Лонгина

Иногда Господь отвечает на молитвы людей. Иногда люди сами находят ответ, потому что иначе уже не способны жить. За долгую жизнь я так и не понял, где проходит граница между одним и другим.

— Из «Записок Анселя де Нантеса»

Когда я впервые услышал имя Пьера Бартелеми, оно уже успело обойти почти всю Антиохию. О каком-нибудь удачном вылазочном бое или новом приказе князей слухи распространялись медленно, переходя от десятка к десятку, но рассказы о чудесах всегда бежали быстрее человека. Кто-то уверял, что бедному провансальскому священнику несколько ночей подряд являлся святой Андрей. Другие клялись, будто он видел во сне самого апостола Петра. Третьи пересказывали уже совсем невероятные вещи, прибавляя к каждому новому рассказу еще одно видение, еще один небесный голос, еще одно обещание Господа спасти франков. Я слушал все это без особого внимания. За время похода мне довелось увидеть достаточно людей, которые разговаривали с ангелами после долгих постов, горячки или бессонных ночей. Иногда подобные рассказы заканчивались смехом, иногда костром, а иногда становились началом новой легенды. Ни один здравомыслящий человек не мог заранее сказать, к чему приведет очередное откровение.

Когда утром Роберт приказал мне сопровождать Хакона в собор Святого Петра, я решил, что речь идет о каком-то совете князей. Уже подходя к церкви, мы поняли свою ошибку. Весь двор был забит людьми. Здесь собрались не только рыцари и сержанты, но и паломники, ремесленники, женщины, дети, раненые, которых принесли на носилках, и даже несколько сирийских христиан, еще недавно с опаской сторонившихся франков. Толпа стояла молча, что само по себе казалось странным. Обычно столько людей производили невообразимый шум, но теперь под сводами собора слышались лишь приглушенные голоса да скрип каменных плит, которые несколько рабочих осторожно снимали возле самого алтаря. В центре, окруженный священниками, стоял невысокий худощавый человек в простой провансальской рясе. Он выглядел скорее испуганным, чем вдохновленным. Его руки дрожали, губы что-то беззвучно повторяли, будто он непрерывно молился самому себе.

— Это и есть Пьер? — тихо спросил я.

Хакон кивнул, не сводя глаз с происходящего.

— Похоже, сегодня вся армия решила проверить, действительно ли святой Андрей знает, где искать железо.

Я усмехнулся.

— Ты не веришь?

— Я не знаю, во что верить.

Он немного помолчал.

— У нас дома тоже находились люди, разговаривавшие с богами. Иногда они действительно приносили мудрые советы. Иногда просто слишком долго голодали. Самое неприятное заключалось в том, что отличить одних от других почти невозможно.

Эти слова показались мне куда разумнее большинства проповедей, которые я слышал за последние недели.

Пьер наконец поднял голову. Голос его оказался неожиданно спокойным. Он не кричал, не взывал к небесам и не размахивал руками, как это делали странствующие проповедники. Он лишь повторил то, что, должно быть, говорил уже десятки раз. Святой Андрей открыл ему место, где скрыта величайшая святыня христианского мира. Под полом собора покоится копье, которым римский сотник Лонгин пронзил бок распятого Спасителя. Господь не оставил войско. Нужно лишь найти святыню, и тогда Он снова станет рядом со своими воинами. По толпе прошел едва слышный гул. Кто-то перекрестился, кто-то недоверчиво покачал головой, кто-то пробормотал молитву. Я заметил Раймунда Тулузского. Граф стоял неподвижно, внимательно слушая каждое слово. Немного поодаль, прислонившись к колонне, находился Боэмунд. Его лицо, как всегда, ничего не выражало. Он не выглядел ни насмешливым, ни вдохновленным. Казалось, князь Тарентский наблюдает не за Пьером, а за людьми вокруг него.

Рабочие начали копать почти сразу. Сначала они действовали уверенно, аккуратно снимая слой за слоем плотную землю под алтарем. Затем яма стала глубже человеческого роста, и землю начали подавать наверх корзинами. Прошел час. Потом другой. Под ногами собравшихся лежали целые кучи сырой земли, а внизу по-прежнему не находили ничего, кроме старых камней и обломков кирпича. Толпа постепенно менялась. Вначале люди перешептывались с надеждой, затем стали переговариваться все громче, потом начали расходиться. Я видел, как один старый сержант махнул рукой и пробормотал, что чудеса никогда не приходят вовремя. Кто-то рассмеялся. Несколько рыцарей уже повернулись к выходу. Даже Раймунд опустил голову. Только Пьер продолжал смотреть в яму так, словно видел там нечто, скрытое от остальных.

Неожиданно он сам спрыгнул вниз. Рабочие пытались остановить его, но священник оттолкнул одного из них, опустился на колени и принялся разгребать землю голыми руками. Это выглядело почти отчаянно. Под ногти забивалась глина, острые камни раздирали кожу, но он словно перестал чувствовать боль. Над собором повисла такая тишина, что я слышал тяжелое дыхание людей, стоявших рядом. Даже те, кто уже собрался уходить, остановились и снова повернулись к алтарю. Никто больше не смеялся. Все понимали: сейчас погибнет не репутация одного бедного священника. Если он ошибся, вместе с ним исчезнет последняя надежда целой армии.

Пьер вдруг замер. Его руки на мгновение исчезли в земле, затем он осторожно потянул что-то вверх. Сначала показался темный, покрытый влажной глиной кусок железа. Потом длинный наконечник копья. Он был ржавым, изъеденным временем и ничем не напоминал драгоценную реликвию, которую многие, вероятно, ожидали увидеть. Несколько мгновений никто не произносил ни слова. Затем одна женщина тихо заплакала. За ней на колени опустился старый рыцарь. Потом другой. Через несколько ударов сердца уже половина собора стояла на коленях. Люди молились, плакали, смеялись, обнимали друг друга. Я никогда прежде не видел, чтобы один ржавый кусок железа так быстро изменил выражение сотен человеческих лиц.

Я посмотрел на Боэмунда. Он молча развернулся и вышел из собора. Не презрительно и не торжественно — просто вышел. Тогда я еще не понял, что он увидел не святыню. Он увидел армию, которая еще утром считала себя обреченной, а теперь снова начинала верить в победу. Для полководца это было важнее любого чуда.

— Что думаешь? — спросил я Хакона.

Варяг долго смотрел на наконечник, словно пытался увидеть в нем нечто, чего не замечали остальные.

— Железо, — наконец сказал он.

— Только железо?

Он кивнул.

— Да. Но странная вещь… Оно одинаково выглядит и тогда, когда убивает человека, и тогда, когда спасает целую армию.

Спустя долгие годы меня не раз спрашивали, верю ли я, что в тот день мы нашли настоящее Копье Лонгина. Я всегда отвечал одинаково: не знаю. Возможно, под полом действительно покоилась величайшая святыня христианского мира. Возможно, Пьер поднял из земли обычное римское копье, забытое там много поколений назад. Для историков это, наверное, самый важный вопрос. Для меня — нет. Я видел другое. Еще утром люди смотрели на стены Антиохии так, словно уже выбирали место собственной смерти. Вечером те же самые люди чинили кольчуги, точили мечи и спорили о том, кто первым выйдет против Кербоги. Иногда чудо заключается не в найденной реликвии. Иногда оно рождается в сердцах тех, кто уже почти перестал надеяться.

Часть VII. Перед рассветом

Есть ожидание, которое длится часы, и есть ожидание, которое длится годы. Но самым долгим человеку всегда кажется то, что отделяет его от завтрашнего боя.

— Из «Записок Анселя де Нантеса»

После того как из-под пола собора Святого Петра подняли ржавый наконечник, в Антиохии не прибавилось ни хлеба, ни воды, ни здоровых людей. Раненые по-прежнему умирали в душных комнатах, истощенные лошади падали во дворах, а по утрам из домов выносили тела тех, кому уже не могли помочь ни лекари, ни молитвы. Над городом все так же стоял запах дыма, нечистот и разлагающейся плоти, на башнях цитадели еще держались люди Шамс ад-Даулы, а за стенами до самого горизонта тянулись костры Кербоги. Военное положение не изменилось ни на волос, однако изменилось нечто гораздо менее осязаемое и потому почти не поддававшееся объяснению. Еще недавно Антиохия жила в ожидании смерти, теперь она готовилась к бою. Кузницы, молчавшие из-за нехватки угля и человеческих сил, снова застучали; на площадях латали кольчуги, обтягивали сыромятной кожей расколотые щиты, выпрямляли древки копий, точили мечи и собирали из нескольких испорченных стрел одну пригодную. Люди, которые накануне едва находили силы подняться с земли, теперь спорили о построении, о воротах, о том, сколько турецких всадников сможет развернуться на равнине и выдержат ли наши ряды первый удар. Никто еще не объявлял дня битвы, но слово «рассвет» все чаще звучало в разговорах, сначала шепотом, затем все увереннее, будто само войско уже приняло решение, которого князья пока не осмеливались огласить. Я видел старого лотарингского сержанта, несколько дней не выпускавшего из рук пустой деревянной миски: теперь он сидел у стены и пришивал к ремню найденную где-то железную пряжку. Видел юношу, слишком слабого, чтобы натянуть тетиву, но все же пытавшегося сделать это снова и снова, пока пальцы его не начали кровоточить. Видел священника, обходившего дворы с копьем вместо креста, потому что древко креста давно пошло на растопку. Не знаю, было ли найденное железо подлинной святыней, но оно сделало то, чего не сумели сделать ни приказы, ни угрозы, ни обещания князей: оно заставило обреченных людей поверить, что у них еще есть завтрашний день.

Роберт в эти дни почти не спал. Утром он обходил стены, днем принимал десятников и посыльных, вечером присутствовал на советах, а ночью сидел над списками в доме, который после взятия города превратил в штаб. Когда я принес ему донесение от северных башен, он даже не услышал моих шагов. Перед ним не было ни карт, ни планов местности, ни рисунков вражеского лагеря. Весь длинный стол покрывали пергаменты с именами. Слева лежали списки погибших, справа — тех, кто еще мог держать оружие, а между ними оставалось совсем немного свободного места. Напротив герцога сидел писец с красными от бессонницы глазами и осторожно правил цифры. Роберт долго водил пальцем по строкам, иногда возвращался к уже прочитанному, будто надеялся обнаружить ошибку, способную вернуть ему хотя бы несколько человек.

— Сколько тяжелых всадников?

— Семьсот двадцать четыре, милорд.

Герцог покачал головой.

— Уже нет.

Писец поднял глаза.

— Роже де Сен-Клер умер перед рассветом. Исправьте.

Перо заскрипело по пергаменту. Семьсот двадцать четыре превратились в семьсот двадцать три. Роберт дождался, пока писец закончит, и придвинул к себе следующий лист.

— Пехота?

— Одиннадцать тысяч восемьсот сорок человек, если считать всех.

— А если считать тех, кто способен держать строй?

Писец замялся.

— Значительно меньше, милорд.

— Не считайте только здоровых. В следующем бою в строй придется поставить каждого, кто сумеет подняться.

Лишь после этого он заметил меня. Я положил донесение на край стола, но Роберт читать его не стал. Он продолжал смотреть на исправленную цифру, словно одно зачеркнутое имя весило больше, чем все донесения со стен.

— Знаешь, что самое страшное в таких списках, Ансель?

Я покачал головой.

— Они не лгут. Разведчик может ошибиться, гонец может перепутать дорогу, карта — оказаться неверной. Даже князь способен принять дурное решение.

Он провел пальцами по пергаменту, но чернила уже высохли.

— А когда писец вычеркивает имя, человек уже не вернется.

Роберт ненадолго умолк. За стенами комнаты кто-то отдавал приказы, во дворе звенело железо, однако здесь, над пергаментами, эти звуки казались далекими и незначительными.

— Когда мы покидали Нормандию, я не мог назвать по имени и десятой части своего войска. Нас было слишком много.

Он улыбнулся без радости.

— Теперь могу назвать почти каждого.

Тогда мне показалось, что герцог постарел не у стен Никеи, не во время Дорилейской битвы и даже не в голодные месяцы под Антиохией. Он постарел здесь, за столом, пока превращал людей в цифры и снова возвращал цифрам их имена. Когда писец вышел за новым свитком, Роберт наконец развернул мое донесение. Там говорилось о перемещении всадников у северных холмов и о новых шатрах, появившихся в лагере Кербоги. Герцог прочитал все до конца, затем аккуратно сложил пергамент и положил поверх остальных.

— Они продолжают прибывать.

— Да, милорд.

— А мы продолжаем умирать.

Он поднялся, застегнул пояс с мечом и приказал позвать оруженосца. Через час должен был начаться новый совет князей, и по тому, как Роберт еще раз посмотрел на списки, я понял: на этот раз говорить будут не о том, сколько времени способны выдержать стены. Говорить будут о том, сколько людей останется, если мы продолжим ждать.

Князья собрались в доме Боэмунда вечером, когда солнце уже коснулось западных холмов и длинные тени легли поперек двора. Внутрь меня не пустили, да я и не рассчитывал войти: молодому рыцарю, недавно получившему шпоры, было нечего делать среди людей, решавших судьбу всего войска. Я остался у дверей вместе с оруженосцами, гонцами и несколькими десятниками, которых могли вызвать для уточнения чисел. Створки прикрыли не полностью, и голоса из комнаты доносились достаточно ясно. Первым говорил Раймунд Тулузский. Он напомнил, что Антиохия обладает мощными стенами, что туркам не удалось взять город с ходу и что Кербога, собравший под своими знаменами множество враждующих эмиров, рано или поздно столкнется с раздорами в собственном лагере. Ему возражали другие. Кто-то говорил о голоде, кто-то — о цитадели, защитники которой могли ударить в спину, когда основное войско поднимется на стены. Голоса становились громче, в них появлялось раздражение, но за этим раздражением скрывалось то, чего никто не хотел называть своим именем: страх принять последнее решение. Пока князья спорили, ответственность за гибель армии принадлежала голоду, Кербоге, византийцам, оставившим поход, дурным дорогам и Божьей воле. Стоило им приказать открыть ворота — и вся эта ответственность ложилась бы на них.

Боэмунд молчал дольше остальных. Я почти видел его в полутемной комнате: высокий, неподвижный, с тяжелым лицом человека, который уже выслушал все доводы и теперь ждет, пока остальные устанут от собственных голосов. Когда он наконец заговорил, спор прекратился не сразу, но вскоре стих сам собой.

— Пока мы сидим за стенами, каждый новый день помогает Кербоге.

Кто-то возразил, что время может разрушить союз эмиров, однако Боэмунд словно не услышал.

— К нему приходят новые отряды. Ему привозят зерно, овец, стрелы и лошадей. Его люди смотрят на стены и знают, что за ними мы становимся слабее.

Послышался скрип угля по дереву. Вероятно, князь рисовал прямо на столе город и окружавший его лагерь.

— Мы надеемся, что его войско распадется. Возможно, так и случится. Через месяц. Через два. Через год. Но у нас нет ни месяца, ни двух.

— Стены дают нам преимущество, — произнес Раймунд.

— Стены дают нам время. А время теперь принадлежит ему.

В комнате снова стало тихо.

— Кербога уверен, что мы будем ждать. Он знает, сколько у нас осталось лошадей. Знает, что мы едим кожу, коренья и зерно, найденное в трещинах пола. Он уверен, что нам не хватит сил выйти из города, построиться и принять бой. Именно поэтому мы должны сделать это.

Кто-то тяжело отодвинул скамью.

— Ты предлагаешь бросить стены и вывести остатки армии против войска, которое превосходит нас во много раз?

— Я предлагаю выбрать место собственной смерти.

Голос Боэмунда оставался спокойным.

— Здесь мы будем умирать по одному. На равнине можем умереть все сразу. Но там у нас хотя бы будет возможность убить тех, кто пришел за нами.

Эти слова не были ни красивыми, ни обнадеживающими. В них не было обещания победы. Возможно, именно поэтому они подействовали сильнее любой проповеди. Боэмунд не предлагал князьям чудо. Он предлагал им единственный выбор, который еще оставался у людей, загнанных между цитаделью и армией Кербоги.

— Если мы выйдем, — спросил Готфрид Бульонский, — кто останется удерживать город?

— Раненые, горожане и те, кто уже не способен пройти до ворот. Достаточно, чтобы следить за цитаделью и закрыть створки за последним отрядом.

— А если нас разобьют?

— Тогда некому будет возвращаться.

После этих слов наступило молчание, продолжавшееся так долго, что во дворе стало слышно, как на крыше ходят голуби. Затем заговорил Роберт.

— Когда?

— Послезавтра на рассвете.

— Почему не завтра?

— Потому что завтра мы должны сообщить людям, что они победят.

В голосе кого-то из князей послышалась горечь.

— Ты уверен в победе?

— Нет.

Боэмунд ответил сразу.

— Но если мы скажем им правду, половина не дойдет до ворот.

Я вспомнил его лицо в соборе Святого Петра, когда Пьер Бартелеми поднял из земли покрытое грязью железо. Тогда князь смотрел не на реликвию, а на людей. Теперь я понял, что именно он увидел. Боэмунд мог сомневаться в Копье, в видениях Пьера и даже в самой возможности спастись, однако он никогда не сомневался в пользе надежды. Там, где священники видели волю Господа, он увидел оружие, и, как всякий умный полководец, собирался использовать его до последнего.

Когда двери открылись, князья выходили по одному. Раймунд был бледен, Готфрид сосредоточенно теребил ремень перчатки, Танкред говорил что-то одному из своих людей. Последним появился Роберт. Он увидел меня и задержался на верхней ступени.

— Передай Дрого: завтра собрать всех, кто еще числится в его десятке. Проверить оружие, обувь и ремни. Каждый должен иметь хотя бы один полный бурдюк.

— С водой?

— С тем, что найдет.

Он спустился во двор, но я не двинулся с места.

— Милорд.

Роберт обернулся.

— Мы действительно победим?

Он посмотрел на меня так, словно хотел ответить привычной шуткой, однако сил для нее уже не осталось.

— Послезавтра ты должен верить, что победим.

— А сегодня?

Герцог некоторое время молчал.

— Сегодня тебе разрешается быть умнее.

Хакона я нашел на западной стене. Он сидел на каменном зубце, положив топор поперек колен, и смотрел на лагерь Кербоги. С наступлением темноты равнина превращалась в море огней, окружавшее Антиохию со всех сторон. Костров было столько, что они казались отражением звезд, упавшим на землю, и лишь редкие темные промежутки отмечали дороги, русла ручьев и участки, где стояли привязанные кони. Когда-то подобное зрелище могло показаться прекрасным. Теперь каждый огонь означал людей, пришедших нас убить.

— Ты уже знаешь? — спросил я.

— Здесь трудно сохранить тайну. Особенно когда ее знают все князья, все оруженосцы и половина слуг.

Я встал рядом и положил руки на холодный камень парапета. Внизу, у подножия стены, двигались тени турецких дозорных. Один из них нес факел, и его свет время от времени отражался на наконечнике копья.

— Мы выходим послезавтра.

— Значит, завтра будем молиться.

— А ты?

— Проверю кольчугу.

— Я спросил, будешь ли ты молиться.

Хакон подумал.

— Если найду бога, который согласится меня выслушать.

Он говорил без насмешки. После ухода Татикии варяг остался единственным человеком в нашем отряде, продолжавшим носить на поясе знак императорской службы, хотя пурпурный плащ он больше не надевал. Его император находился далеко, византийская армия повернула назад, а сам Хакон должен был выйти на равнину вместе с людьми, которые еще недавно называли его предателем. Я не понимал, что удерживает его рядом с нами, и однажды уже спросил об этом. Тогда он ответил, что человек не выбирает всех битв, в которых ему приходится участвовать. Иногда достаточно оказаться не с той стороны закрытых ворот.

— Боишься? — спросил я.

— Конечно.

Он сказал это настолько спокойно, что я повернулся к нему.

— Ты?

— А почему нет?

— Я думал, северяне не боятся смерти.

— Северяне много лгут о себе. Особенно когда рядом есть женщины или вино.

Я усмехнулся, но Хакон продолжал смотреть на огни.

— Только глупец не боится перед битвой. Он либо не понимает, что произойдет, либо слишком молод, чтобы поверить в собственную смерть.

— А храбрый человек?

— Храбрость придумали трусы.

Я посмотрел на него, решив, что он шутит.

— Странные у вас на Севере поговорки.

— Это не поговорка. Человек, который не чувствует страха, не может быть храбрым. Он просто идет вперед, потому что не видит причины остановиться. Храбрость начинается тогда, когда причина остановиться есть.

Он поднялся, размял затекшие плечи и указал подбородком на турецкий лагерь.

— Там сейчас тоже боятся.

— Их в десять раз больше.

— Страх плохо считает.

Некоторое время мы молчали. Внизу сменялась стража, на башне цитадели ударили в металлическую пластину, и звук медленно прокатился над крышами. Мне вспомнилась Нормандия, монастырский двор, запах мокрой травы после дождя и Клавье, который говорил, что перед боем следует думать не о смерти, а о том, кто стоит слева и справа. Тогда эти слова казались простыми. Теперь слева от меня должен был стоять Дрого, справа — человек, имени которого я еще не знал, потому что слишком многие из нашего прежнего строя остались на дорогах Малой Азии и у стен Антиохии.

— Кто будет рядом с тобой? — спросил Хакон.

— Дрого поставит меня в первый ряд.

— Он тебе это сказал?

— Нет.

— Тогда, возможно, во второй.

— Ты считаешь меня трусом?

— Я считаю Дрого твоим другом.

Он взял топор и направился к лестнице, но у первой ступени остановился.

— Поговори с Жофруа сегодня.

— Почему сегодня?

Хакон не обернулся.

— Потому что завтра люди всегда находят слишком много дел.

Дрого уже сидел у постели Жофруа, когда я вошел. В комнате горела одна масляная лампа, от которой было больше копоти, чем света. Запах гниющей раны перебивал уксус, травы и благовония, которыми лекарь пытался очистить воздух. Жофруа лежал на спине, укрытый двумя плащами, хотя ночь была теплой, и смотрел в потолок. За последние дни лицо его осунулось так сильно, что кожа натянулась на скулах, а темные волосы казались чужими на почти прозрачном лбу. Он услышал мои шаги, но голову повернул не сразу.

— Решили?

Дрого опустил взгляд. Я понял, что он так и не нашел в себе сил сказать.

— Послезавтра утром.

Жофруа кивнул, словно речь шла о давно ожидаемом приказе.

— Значит, без меня.

— Не говори глупостей, — резко ответил Дрого. — За день тебе может стать лучше.

— А за два я могу отрастить новые ноги и крылья.

— Лекарь сказал…

— Лекарь сказал, что мне нельзя вставать. Он ничего не говорил о чудесах.

Дрого сжал кулаки, но промолчал. Жофруа перевел взгляд на меня.

— Помоги подняться.

— Тебе нельзя.

— Я теперь рыцарь. Мне положено не слушать разумных советов.

Он попытался улыбнуться, и на мгновение передо мной снова оказался тот Жофруа, который когда-то смеялся над моим монастырским произношением, спорил с Дрого о дочери мельника и мечтал вернуться из похода с поясом, золотом и историями, в которые никто в Нормандии не поверит. Мы осторожно подняли его с постели. Когда ноги коснулись пола, Жофруа застонал и вцепился в наши плечи, но отступить не позволил. До окна было всего несколько шагов, однако каждый из них занял столько времени, будто мы снова поднимались на антиохийскую башню по раскачивающейся веревочной лестнице. Наконец он оперся руками о каменный край и посмотрел на равнину. Отсюда лагерь Кербоги был виден лишь частично, но огни поднимались над крышами, и их красное мерцание отражалось на низких облаках.

— Красиво, — произнес Жофруа.

Дрого отвернулся.

— Что именно?

— Восток.

Он дышал тяжело, с долгими паузами.

— Я всегда думал, что вернусь домой и буду рассказывать о нем так долго, пока меня не прогонят из каждой таверны.

— Ты еще расскажешь.

— Конечно.

Жофруа сказал это без насмешки, словно соглашался ради друга.

— Сначала о Константинополе. Потом о Никее. Про Дорилею лучше молчать, иначе никто не поверит. А Антиохию можно оставить напоследок.

Он повернул голову к нам.

— Клавье бы поверил?

— Он был там, — ответил я.

— Я знаю.

Жофруа снова посмотрел в окно.

— Иногда мне кажется, что он стоит за дверью. Ждет, когда я перестану валяться и вернусь в строй.

Дрого закрыл лицо ладонью. Жофруа заметил это и нахмурился.

— Не смей.

— Что?

— Реветь.

— Я не реву.

— Ты всегда врал хуже, чем сражался.

Это была старая фраза Клавье. Он произносил ее всякий раз, когда кто-нибудь из нас пытался оправдать промах на тренировке. Мы невольно улыбнулись, и несколько мгновений комната вновь стала похожа не на место, где умирал человек, а на угол монастырского двора, залитый нормандским дождем. Потом ноги Жофруа задрожали. Мы отнесли его обратно к постели и долго поправляли плащи, пока он не перестал стучать зубами.

— Дрого.

— Я здесь.

— Ты выведешь их?

— Да.

— И вернешь?

Дрого не ответил.

— Хороший десятник должен врать увереннее.

— Верну.

— Вот теперь лучше.

Жофруа закрыл глаза, но через мгновение снова заговорил:

— Ансель.

— Да?

— Если увидишь Клавье раньше меня…

Он замолчал, собираясь с силами.

— Скажи ему, что я все-таки стал рыцарем.

— Сам скажешь.

— Тогда напомни. Я могу растеряться.

Дрого остался рядом с ним, а я вышел в коридор. У двери стоял Хакон. По его лицу нельзя было понять, как долго он слушал.

— Он заснул? — спросил варяг.

— Пока нет.

— Хорошо.

— Что в этом хорошего?

Хакон посмотрел на закрытую дверь.

— Значит, еще может попрощаться.

Последнюю ночь перед битвой Антиохия провела без сна. В соборе Святого Петра служили мессу, на площадях священники исповедовали людей прямо под открытым небом, а возле домов горели маленькие огни, вокруг которых сидели семьи сирийских христиан и паломники. Одни молились громко, другие молчали. Кто-то отдавал товарищу последнюю монету, кто-то просил передать письмо жене, хотя никто не знал, кто сможет доставить его в Европу. Рыцари проверяли подпруги на лошадях, которые едва держались на ногах, пехотинцы обматывали ступни тряпками, чтобы не потерять обувь во время марша, лучники раскладывали стрелы по колчанам и выбрасывали те, у которых треснули древки. Во дворе перед штабом Раймунда готовили Святое Копье. Его укрепили на длинном древке, обернули тканью и поручили нести одному из священников, словно ржавое железо уже стало знаменем всего войска. Я долго не мог уснуть и незадолго до рассвета снова поднялся на стену. Хакон стоял там же, где накануне, только теперь был в кольчуге и шлеме. На востоке еще не появилось света, однако ночь уже начала бледнеть. В лагере Кербоги двигались огни: турки тоже поняли, что в городе происходит нечто необычное.

— Жофруа? — спросил Хакон.

— Жив.

Он кивнул. Мы больше не говорили. Перед битвой слова действительно становились ненужными. Все, что можно было сказать о дружбе, долге, страхе и смерти, уже было сказано другими людьми задолго до нашего рождения, однако ни одно из этих слов не могло сделать кольчугу крепче или остановить копье.

Через некоторое время Хакон произнес:

— Сегодня кто-нибудь из нас станет последним человеком, которого увидит другой.

Я посмотрел на него, но он не отвел глаз от равнины.

— Не лучшее напутствие перед боем.

— Зато честное.

Внизу послышался скрежет цепей. Затем тяжело застонали петли, и огромные дубовые створки городских ворот дрогнули. Их открывали лишь на несколько ладоней, проверяя, не разбухло ли дерево и не заклинило ли засовы. Глухой скрип прокатился по улице, отразился от стен домов и поднялся к башням. Люди во дворах замолчали. Даже священники на мгновение прервали молитвы. За долгие месяцы осады мы слышали множество звуков: грохот камней, удары таранов, свист стрел, крики умирающих и треск горящих башен. Но именно этот скрип я запомнил лучше всего. Впервые с того дня, как мы подошли к Антиохии, городские ворота готовились открыть не для того, чтобы впустить врага.

На рассвете Антиохия должна была сама выйти ему навстречу.

Часть VIII. Навстречу

Самый страшный шаг человек делает не тогда, когда бежит в атаку. Самый страшный шаг — первый, когда еще можно остаться на месте.

— Из «Записок Анселя де Нантеса»

Рассвет над Антиохией наступал медленно. Небо еще оставалось серым, но восточный край уже начинал светлеть, словно кто-то осторожно приподнимал тяжелый занавес над миром, которому предстояло увидеть слишком много крови. Город не спал. Казалось, за эту ночь никто не сомкнул глаз. Во дворах догорали костры, возле которых священники до последнего принимали исповедь. Одни рыцари становились на колени прямо в пыли, другие молились молча, положив руки на рукояти мечей, третьи просто смотрели в землю, не находя слов ни для Бога, ни для самих себя. Никто больше не спорил о Святом Копье. Никто не говорил о том, настоящее ли оно. Теперь это уже не имело значения. Войску была нужна не истина, а решимость, и этой ночью Антиохия обрела ее. Лошади тихо переступали копытами, чувствуя тревогу людей, оруженосцы затягивали последние ремни, проверяли подпруги, помогали надевать кольчуги тем, у кого от голода уже дрожали руки. Впереди строя священники готовили древко, на котором было укреплено найденное Пьером железо. Оно выглядело бедно и почти жалко — покрытый ржавчиной наконечник, обмотанный полотном, — но тысячи глаз смотрели на него так, словно это было знамя самого Господа. Я нашел Дрого уже в полном вооружении. Он молча осматривал своих людей, поправлял ремни, менял местами тех, кто казался слишком слабым, и лишь увидев меня, коротко кивнул.

— Готов?

— Нет.

Он неожиданно усмехнулся.

— Хорошо. Значит, ты еще не сошел с ума.

Больше мы не разговаривали. Перед самым построением появился Роберт. Он ехал вдоль рядов медленно, без шлема, чтобы каждый мог видеть его лицо. Никто не приветствовал герцога криками. Не было ни поднятых мечей, ни восторженного гула. Люди просто смотрели на него, и в этой тишине слышалось гораздо больше доверия, чем в любом ликовании. Роберт остановил коня напротив нашего десятка и некоторое время молчал, словно подбирая слова, которые не покажутся ложью.

— Сегодня никто из вас не обязан совершить подвиг.

Он обвел взглядом строй.

— И никто не обязан умереть красиво.

Несколько человек невольно улыбнулись.

— Но каждый обязан удержать свое место. Пока строй стоит — живет армия. Когда строй дрогнет — погибнем все.

Он вытащил меч и поднял его к светлеющему небу.

— Не думайте о победе. Думайте о человеке слева. И о человеке справа. Сохраните строй — остальное сделает Господь.

Он пришпорил коня и поехал дальше. Дрого проводил его взглядом.

— Клавье сказал бы то же самое.

Я молча кивнул.

Гул прокатился вдоль стены неожиданно. Сначала глухо ударили тяжелые цепи, затем загремели воротки, и огромные дубовые створки, столько месяцев отделявшие нас от смерти, медленно пришли в движение. Их открывали сразу несколько десятков человек. Сырые балки скрипели так громко, будто протестовали против собственной судьбы. Узкая полоска света появилась между створками, постепенно расширяясь, пока наконец не превратилась в широкие ворота, за которыми лежала залитая утренним солнцем равнина. Никогда прежде она не казалась мне такой огромной. До самого горизонта колыхались знамена Кербоги. Черные, зеленые, алые полотнища медленно покачивались над бесчисленными шатрами. Тысячи коней, тысячи людей, бесконечные ряды копий, сверкавших в первых лучах солнца. Издали турецкий лагерь казался целым городом, выросшим за одну ночь. И именно туда нам предстояло идти.

— Вперед!

Приказ передали по цепочке, и строй дрогнул. Не от страха — от движения. Сначала пошли священники со Святым Копьем. За ними двинулись пехотные знамена, затем тяжелая конница. Мы проходили под сводом ворот медленно, почти торжественно, словно не выходили на битву, а покидали прежнюю жизнь. Когда мои сапоги ступили за городскую черту, я невольно обернулся. За спиной остались стены, столько месяцев бывшие нашей единственной надеждой. Теперь они уже не могли помочь никому. Впереди была только равнина.

Мы успели пройти не более тысячи шагов, когда турецкий лагерь ожил. Сначала прозвучали трубы. Затем одна за другой начали разворачиваться конные сотни. Пыль поднималась все выше, скрывая дальние ряды. По всему горизонту вспыхивали новые знамена. Казалось, сама земля начала двигаться нам навстречу. Кто-то рядом тихо прошептал молитву. Кто-то крепче сжал древко копья. Хакон, шагавший справа от меня, только поправил ремень щита.

— Теперь они нас увидели.

Я хотел ответить, но не успел.

Над турецким строем взвился первый сигнальный флаг.

Потом второй.

Потом сразу десяток.

И вдруг вся равнина загудела. Тысячи голосов слились в один низкий рев, от которого задрожала земля под ногами. В ответ загремели наши трубы. Священники подняли Копье выше, рыцари опустили копья, и медленный шаг армии сменился тяжелым, размеренным бегом. Мы еще держали строй, но расстояние между двумя войсками стремительно сокращалось. Я уже различал лица всадников впереди, блеск их кольчуг, белые зубы лошадей, разноцветные кисти на копьях.

Потом небо почернело.

Не от туч.

От стрел.

— Щиты! — закричал Дрого.

Мы подняли их почти одновременно. Первый удар был похож на град, обрушившийся на деревянную крышу. Стрелы с сухим треском вонзались в доски, скользили по железным умбонам, ломались о кольчуги, находили человеческую плоть. Кто-то вскрикнул. Кто-то рухнул, не успев сделать ни шага. Кто-то продолжал идти, не замечая торчавшего из плеча древка.

— Держать строй!

Это уже кричал Роберт.

Еще несколько десятков шагов.

Турецкие лучники расступились.

Из поднятой пыли показалась конница.

Тысячи всадников одновременно опустили копья.

И тогда я впервые по-настоящему понял, что такое страх.

— Вперед!

Мы побежали.

А через мгновение весь мир исчез за стеной копий, криков и железа.