«Когда я был мальчишкой, мне казалось, что война состоит из битв. Позже я узнал, что битва занимает лишь несколько минут. Все остальное время солдат живет, работает и ждет следующего приказа.»
Из записей Анселя де Нантеса.
После короткой расправы над разбойниками никто не праздновал победу. Несколько человек лишь молча осмотрели убитых купцов, надеясь, что хоть кому-нибудь удалось выжить, но надежды не оправдались. Один из сержантов перекрестил погибших, другой снял с дороги перевернутую телегу, чтобы она не мешала проезжим. Роберт тем временем уже думал о другом. Для него это столкновение было не концом дела, а лишь его началом.
Он подозвал Клавье.
— Сколько людей тебе нужно?
— Моей десятки хватит.
— Коней оставь здесь. Идите пешком. Лагерь должен быть где-то рядом. Такие люди редко отходят далеко от места добычи. Возьми только оружие и вернитесь до темноты.
Клавье коротко кивнул.
— Будет сделано, милорд.
Не прошло и нескольких минут, как десятник вместе со своими людьми исчез среди деревьев. Я проводил их взглядом и подумал, что теперь наконец можно будет отдохнуть. Как же мало я тогда понимал жизнь солдата.
Стоило разведчикам скрыться в лесу, как весь лагерь пришел в движение. Одни принялись искать подходящее место для стоянки, другие собирали хворост, третьи уже расчищали землю под костры. Несколько человек отвели лошадей к ручью, а оруженосцы тут же начали снимать с них седла и тщательно осматривать спины животных. Позже Жофруа объяснил мне, что плохой воин может позволить себе мозоль на собственной ноге, но никогда — на спине своего коня. Уставшая или натертая лошадь способна погубить хозяина быстрее любого копья.
Мне тоже нашлась работа. Вместе с другими оруженосцами я несколько раз сходил к ручью за водой, затем помог собрать валежник и наконец принялся чистить дорожную сбрую. Работа была простой, но бесконечной. Казалось, стоит закончить одно дело, как тут же находится другое.
Наверное, именно тогда Дрого заметил мое удивление.
— Что смотришь?
— Я думал… после боя люди отдыхают.
Он усмехнулся, не переставая строгать деревянный колышек.
— Это ты в монастыре отдыхал после молитвы. А солдат отдыхает тогда, когда ему прикажут. Остальное время он работает.
Жофруа, сидевший неподалеку, даже не поднял головы.
— Иногда между работой приходится убивать людей.
Все вокруг восприняли эти слова совершенно спокойно. Никто не засмеялся и не стал спорить. Лишь много лет спустя я понял, насколько точной была эта простая солдатская мудрость.
К вечеру над лесом начали сгущаться сумерки. На краю лагеря уже выставили часовых, лошади были накормлены и стреножены, над кострами закипали котлы с похлебкой. В этот момент из леса раздался короткий условный свист. Часовые сразу ответили таким же сигналом.
— Свои, — спокойно сказал кто-то.
Через несколько минут между деревьями появились люди Клавье. Шли они налегке, но настроение у всех было заметно лучше, чем несколько часов назад. Двое несли небольшой окованный железом сундук, еще двое — свежеразделанную тушу молодого оленя, перекинутую через длинный шест. За ними, со связанными руками, брели пятеро оборванных мужчин. Один был босиком, другой так торопился убежать, что, судя по всему, не успел даже натянуть сапоги.
Клавье подошел к Роберту.
— Нашли лагерь, милорд. Все были там. Пятеро. Взяли теплыми. Один, кажется, собирался ужинать.
По строю пробежал тихий смешок.
— Что нашли?
— Монет немного. Серебряные кубки, несколько церковных подсвечников, пара кошелей, украшения… Все ценное поместилось в один сундук. Остальное — тряпье да утварь.
Он слегка кивнул в сторону туши.
— И еще олень.
Роберт впервые за весь вечер улыбнулся.
— Значит, сегодня люди поужинают как следует.
Никто не стал долго обсуждать добычу. Сундук сразу убрали к обозу, связанных разбойников посадили под охрану, а вокруг большого костра вскоре уже вращался вертел с оленьей тушей. Запах жарящегося мяса быстро разнесся по всему лагерю. После нескольких дней дорожной пищи такой ужин казался настоящим пиром.
Я сидел рядом с Жофруа и Дрого, молча наблюдая за людьми вокруг. Кто-то чинил сапоги, кто-то точил нож, кто-то негромко рассказывал смешную историю о том, как однажды его конь испугался собственного отражения в реке. Люди смеялись, перебивали друг друга, спорили, делились хлебом и вином. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что все это удивительно напоминает трапезную нашего монастыря. Только вместо монахов здесь сидели воины, а вместо чтения Писания звучали грубоватые солдатские шутки.
Той ночью я впервые уснул не под монастырским колоколом, а под потрескивание костра и негромкие голоса часовых.
Еще до рассвета лагерь уже ожил. Костры тщательно залили водой, угли засыпали землей, чтобы не оставить случайного пожара, а место стоянки привели почти в такой же порядок, каким нашли накануне. Даже остатки костей закопали подальше от дороги. Тогда меня это удивило.
— Разве не все равно? — спросил я у Жофруа.
Он покачал головой.
— Сегодня здесь переночевали мы. Завтра могут остановиться другие. Лес и без нас достаточно опасен.
С этими словами он забросил седло на спину своего коня.
К полудню впереди начали вырисовываться башни Кана.
До этого дня самым большим сооружением, которое мне доводилось видеть, было наше аббатство. Поэтому Кан показался мне настоящим городом. Конечно, сейчас я понимаю, что по меркам будущих лет он был совсем невелик, но для тринадцатилетнего мальчишки несколько сотен домов, окружавших мощную крепость, выглядели почти столицей мира.
Город жил своей обычной жизнью. На дорогах теснились телеги с зерном, ремесленники тащили связки досок, возле рынка спорили торговцы, женщины несли корзины с хлебом, босоногие мальчишки носились между лавками, а откуда-то из-за домов доносился непрерывный звон кузнечного молота. Воздух был наполнен запахом дыма, свежего хлеба, кожи, навоза и речной воды. Позже мне довелось увидеть Константинополь, Антиохию, Иерусалим и Александрию, но именно Кан навсегда остался в моей памяти первым настоящим городом.
Над всем этим возвышался замок, построенный еще Вильгельмом Завоевателем. Он не походил на сказочные дворцы, которые я рисовал в своем воображении. Это была огромная крепость, возведенная прежде всего для войны. Высокие каменные стены опоясывали целый внутренний город, где располагались казармы, мастерские, склады, конюшни, часовня, кузницы и дома гарнизона. В центре господствовал массивный донжон — главная башня, способная выдержать долгую осаду. Лишь позже я понял, что замок вовсе не был одним зданием. Он представлял собой целый мир, живший по собственным законам.
У ворот нас встретила стража. Узнав принца, караульные тут же распахнули тяжелые створки, и конруа без задержки въехала во внутренний двор. Гарнизон, казалось, уже давно ждал своего господина. Люди приветствовали Роберта без лишней пышности, но с искренним уважением. Здесь не было той церемониальности, которую я позже увидел при королевских дворах. Каждый занимался своим делом, и даже приезд хозяина замка не останавливал повседневную работу.
Жофруа легко спрыгнул с коня и махнул мне рукой.
— Пойдем. Покажем тебе новое жилище.
Конюшня оказалась больше всего нашего монастырского двора. Здесь уже трудились десятки оруженосцев, конюхов и слуг. Одни чистили стойла, другие меняли подстилку, третьи разбирали сбрую после дороги. Возле дальней стены лежали аккуратные стопки овса, сена и соломы.
— Спать будешь здесь, — сказал Дрого, указывая на широкий деревянный настил под навесом. — Не пугайся. Зимой теплее всего именно рядом с лошадьми.
Потом он повел меня по внутреннему двору.
— Здесь едим. Здесь оружейная. Там кузница. Вон там баня. Если десятник велит — моешься без разговоров. За конями следишь каждый день. Навоз вывозят каждое утро. Колодец держат в чистоте. А если какой-нибудь болван вздумает справлять нужду возле воды…
Он многозначительно посмотрел на меня.
— Клавье собственноручно оторвет ему уши.
Я невольно улыбнулся.
За годы странствий мне доводилось слышать множество историй о том, будто в наше время люди вовсе не знали чистоты. Это неправда. Мы не понимали болезней так, как понимают их нынешние лекари, но любой опытный гарнизон прекрасно знал: грязный колодец, испорченная пища или навоз возле жилья способны убить больше людей, чем осада. Поэтому чистота была не прихотью, а вопросом выживания.
Вечером, лежа на свежей соломе среди десятков лошадей, я долго не мог уснуть. За стенами конюшни перекликались часовые, где-то в кузнице еще стучал молот, из донжона доносились голоса, а ветер приносил запах дыма и свежего сена.
Еще несколько дней назад моей жизнью управлял монастырский колокол.
Теперь ее ритм задавал гарнизон.
И странное дело… я все меньше ощущал себя чужим.
