другие части цикла

«Память человеческая подобна огню масляной лампы. Пока есть масло — она освещает прошлое. Но стоит ей погаснуть, и даже величайшие дела превращаются в прах.»

Из записей Анселя де Нантеса, Акра, около 1148 года.

Я долго откладывал этот день.

Не потому, что боялся смерти — человек, проживший большую часть жизни с мечом в руках, давно перестает страшиться собственной кончины. Я боялся другого. Пока воспоминания живут лишь в моей голове, они принадлежат мне одному. Стоит перенести их на пергамент — и они станут достоянием тех, кто придет после. Кто-то поверит написанному, кто-то усомнится, кто-то назовет меня лжецом, а кто-то — стариком, которому изменяет память. Но это уже будет не мое дело. Господь знает истину, а человеку остается лишь попытаться передать ее настолько честно, насколько позволяют годы.

Сейчас, когда я вывожу эти строки, вечернее солнце медленно опускается за башни Акры. Из окна моего дома виден кусочек гавани, где покачиваются на волнах торговые суда. За долгие годы я привык различать их по силуэту еще прежде, чем замечал флаги. Генуэзские галеры держатся на воде иначе, чем пизанские. Венецианские купцы любят украшать корму резьбой, а корабли из Марселя почти всегда перегружены так, что кажется, будто очередная волна непременно отправит их на дно. Когда я был молод, мне казалось, что этот порт существовал всегда. Лишь с возрастом начинаешь понимать, насколько хрупкими бывают даже самые великие города. Камень переживает человека, но не вечность.

Дом, в котором я живу, стоит неподалеку от северной стены. Его построили уже после того, как Акра стала главным портом нашего королевства. Здесь выросли мои дети, здесь умерла моя жена, сюда не раз возвращались друзья после долгих походов. Теперь же комнаты кажутся слишком просторными для одного старика. Лишь вечером, когда слуги расходятся по своим углам, а город постепенно затихает, я люблю сидеть у окна, слушая море. Оно шумит точно так же, как и полвека назад, когда я впервые увидел эти берега. В отличие от людей, море не стареет.

Я часто думал, стоит ли вообще писать эти воспоминания. Ведь найдутся люди куда ученее меня. Монахи уже составляют хроники, канцлеры берегут государственные грамоты, священники записывают деяния патриархов, а поэты складывают песни о королях и победах. Но всякий раз, когда мне доводилось читать подобные сочинения, я ловил себя на одной и той же мысли: авторы слишком редко рассказывают о том, как все выглядело на самом деле. Они помнят даты, но забывают лица. Помнят исход битвы, но не помнят, как дрожали руки у молодых оруженосцев накануне первого боя. Они описывают коронации, но не знают, сколько дней голодали солдаты перед тем, как эти короны были добыты.

Я видел слишком многое, чтобы позволить всему этому исчезнуть вместе со мной.

Меня зовут Ансель де Нантес. Если Господь позволит, эти записи переживут своего автора. Если же нет — значит, такова Его воля. Я не был королем, не основывал орденов и не носил короны. Всю свою молодость я провел в конруа принца Роберта Нормандского, а зрелые годы — на службе Левантийскому королевству, которое мы создали собственными руками. Я видел, как рождалось наше государство, видел его первые победы и первые ошибки. И потому считаю своим долгом оставить после себя не сказание о героях, а память о людях.

Моя история началась далеко отсюда, где пахнет морской солью и восточными пряностями. Она началась среди влажных лугов и густых дубрав Нормандии, где ветер несет запах дождя, а зимнее небо почти всегда скрыто за тяжелыми облаками. Именно там стоял небольшой дом моего отца — человека, которого я никогда не помнил, но чье имя сопровождало меня всю жизнь.

Его звали Гуго де Нантес.

Наш род никогда не принадлежал к числу могущественных баронов. Мы не владели десятками замков и не собирали огромные дружины. Земли семьи были невелики, зато мужчины нашего рода испокон веков служили мечом своим сеньорам. Для одних богатством становятся серебро и пашни, для других — честное имя. Отец оставил мне именно его.

О Гуго я знаю лишь по рассказам тех, кто сражался рядом с ним. Уже став взрослым человеком, я не раз встречал стариков, служивших еще герцогу Вильгельму. Стоило им услышать мою фамилию, как разговор неизменно возвращался к одному и тому же человеку. Они вспоминали его смех, говорили о необыкновенной силе, рассказывали, что в молодости он считался одним из лучших копейщиков герцогства и участвовал еще в великом походе через Ла-Манш, когда нормандцы отправились завоевывать Англию. Одни уверяли, что отец был среди тех, кто первым ступил на английский берег. Другие клялись, будто видели его возле самого герцога в день великой битвы. Правда, как это часто бывает, давно растворилась среди десятков историй, и теперь уже никто не смог бы отделить ее от красивых солдатских выдумок.

Когда я появился на свет, Англия все еще оставалась неспокойной. Покорить страну оказалось легче, чем удержать ее в повиновении. Гарнизоны постоянно отправлялись усмирять новые мятежи, а старые саксонские роды никак не желали смириться с властью пришельцев. Во время одной из таких служб мой отец погиб. Никто так и не рассказал мне, где именно это произошло — под стенами ли какой-нибудь северной крепости, в лесной засаде или во время осады очередного саксонского укрепления. Домой он уже не вернулся.

Мать пережила его совсем ненадолго. Говорят, она долго ждала мужа, отказываясь верить в принесенную весть. Затем заболела. В ту зиму холод проникал даже сквозь толстые каменные стены, а лекари были бессильны против горячки, которая день за днем забирала ее силы. Через несколько месяцев я остался круглым сиротой, еще не научившись произносить имена тех, кого потерял.

Иногда я думаю, что Господь проявил ко мне милосердие, лишив памяти о тех днях. Человек способен вынести многое, но не каждый ребенок должен помнить собственное сиротство.

Если бы тогда кто-нибудь сказал, что сын бедного нормандского рыцаря однажды увидит Иерусалим, станет свидетелем рождения нового королевства и состарится на берегу Восточного моря, над ним лишь рассмеялись бы.

Но Господь любит вести человека такими дорогами, которые невозможно увидеть заранее.

Именно поэтому следующей моей семьей стали не рыцари и не родственники.

Моим домом стал монастырь. А его колокол на долгие годы заменил мне голос отца.