другие части цикла

I. Перед рассветом

«За долгую жизнь я видел множество сражений. И теперь уже не помню, кто первым ударил мечом под Дорилеей, кто водрузил знамя над Антиохией и кто пал у стен Аскалона. Но ночь перед каждой большой битвой я помню до сих пор. Именно тогда человек остается наедине не с врагом, а с самим собой.»
Из воспоминаний Анселя де Нантеса

Ночь перед штурмом выдалась удивительно тихой.

Даже ветер, который почти каждый вечер приносил с Иудейских холмов прохладу, словно решил оставить нас в покое. Над лагерем висело чистое небо, густо усыпанное звездами. Где-то далеко, за темными очертаниями стен, мерцали редкие огни Иерусалима. Казалось невероятным, что всего через несколько часов этот спокойный город превратится в поле самой ожесточенной битвы за всю нашу жизнь.

По лагерю почти никто не спал.

Люди разговаривали вполголоса, словно боялись потревожить не товарищей, а собственные мысли. Кто-то сидел возле костра, медленно водя точильным камнем по клинку, хотя меч был заточен еще днем. Кто-то чинил ремни на кольчуге, проверяя каждую заклепку с такой тщательностью, будто от нее действительно зависела жизнь. Молодые оруженосцы натирали песком шлемы своих господ, старые сержанты обходили десятки, в последний раз пересчитывая людей. Несколько священников переходили от костра к костру, исповедуя тех, кто просил отпустить грехи до наступления утра. Некоторые рыцари становились перед ними на колени прямо в пыли, не обращая внимания ни на оружие, ни на любопытные взгляды окружающих. Другие предпочитали молиться в одиночестве, отвернувшись к темному силуэту Святого города.

Мне было не до молитв.

Пока остальные готовились к бою, я в который раз обходил позиции нашей сотни. Лестницы уже лежали возле переднего вала, укрытые сырыми шкурами от возможных огненных стрел. Веревки были свернуты в плотные бухты, бурдюки с водой расставлены так, чтобы их можно было быстро поднести к передовым отрядам, а запасные топоры, молоты и железные крючья ожидали своего часа рядом с плотниками. Я не меньше десятка раз пересчитал носильщиков, проверил, чтобы каждая лестница была закреплена за своей командой, и лишь потом позволил себе ненадолго остановиться. Чем ближе становился рассвет, тем яснее я понимал, что теперь отвечаю не только за собственную жизнь. Если хотя бы одна лестница окажется не на своем месте или вода не дойдет до нужного участка стены, погибнуть могут десятки людей. Эта мысль преследовала меня сильнее страха перед завтрашним боем.

Дрого я нашел сидящим возле небольшого костра. Меч лежал у него на коленях, но он даже не пытался его точить. Просто смотрел на языки пламени, словно видел в них что-то доступное одному ему.

— Не спится? — спросил я, присаживаясь рядом.

Он усмехнулся.

— А тебе?

— Мне некогда.

— Это не ответ.

Я пожал плечами.

— Если честно… тоже.

Некоторое время мы молчали. За последние годы между нами исчезла необходимость заполнять каждую паузу словами. Мы прошли вместе слишком долгий путь — от зеленых лугов Нормандии до этой каменистой земли, где каждый клочок почвы был полит кровью десятков поколений.

— Помнишь Кан? — неожиданно спросил Дрого.

Я удивленно посмотрел на него.

— Сейчас?

— Именно сейчас.

Я невольно улыбнулся.

Конечно, я помнил. Нашу первую службу у герцога, бесконечные тренировки на плацу, ругань старого Клавье, первые мозоли от копья, первую настоящую кольчугу, которая тогда казалась невероятно тяжелой. Тогда нам обоим казалось, что война — это череда славных побед, а рыцарская жизнь состоит из турниров и подвигов.

— Клавье сейчас обязательно сказал бы какую-нибудь гадость, — тихо произнес я.

Дрого рассмеялся, но смех быстро стих.

— Нет… Он бы сказал: «Не геройствуйте, болваны. Герои долго не живут».

Мы оба замолчали.

Старый десятник погиб под Дорилеей, но иногда мне казалось, что его хриплый голос до сих пор звучит где-то рядом. За эти годы мы похоронили слишком многих. Жофруа. Рауля. Мишеля. Арно. Людей, без которых когда-то невозможно было представить наш вечерний костер. Теперь их места давно заняли другие, но память упрямо возвращала именно тех, кто уже никогда не увидит Иерусалим.

— Он был бы доволен тобой, — сказал я.

Дрого покачал головой.

— Нет. Он бы нашел, к чему придраться.

— Это точно.

Мы оба улыбнулись, и именно в этот момент из темноты появился Хакон. Варяг, как всегда, двигался совершенно бесшумно. В руках он держал кусок вяленой рыбы и с таким спокойствием ужинал, будто завтра нас ожидал обычный переход, а не штурм величайшей крепости христианского мира.

— Не понимаю франков, — произнес он, устраиваясь рядом.

— Почему? — спросил Дрого.

— Перед каждым большим боем вы перестаете есть.

Он спокойно отломил еще кусок.

— Очень странная привычка.

Я невольно рассмеялся.

— Есть не хочется.

— Именно поэтому и надо есть.

Хакон говорил с той невозмутимостью, которая порой раздражала сильнее любого крика.

— Завтра вас могут убить. А сегодня у вас есть горячая похлебка. По-моему, выбор очевиден.

— Ты невозможен, — покачал головой Дрого.

— Зато сыт.

Несколько секунд спустя мы уже смеялись втроем. Смех получился коротким и каким-то неловким, но именно он неожиданно снял напряжение, которое весь вечер висело над лагерем. Я тогда подумал, что, наверное, так и должна выглядеть настоящая дружба. Не громкими клятвами перед боем, а возможностью посмеяться за несколько часов до того, как судьба снова решит, кому из нас увидеть следующий рассвет.

И рассвет действительно приближался. На востоке небо едва заметно посветлело. Костры начали гасить один за другим, чтобы дым не мешал строиться. Где-то впереди раздался негромкий звук сигнального рога. Потом второй. Потом третий. Лагерь медленно поднимался на ноги. Люди молча надевали шлемы, затягивали ремни, брали копья и становились в заранее назначенные ряды. Никто больше не разговаривал. Все слова, которые нужно было сказать, остались в этой ночи.

Много позже я понял, что великие битвы редко начинаются с крика. Почти всегда они начинаются с тишины. Именно в этой тишине человек в последний раз может оглянуться назад, вспомнить тех, кто привел его сюда, и спросить себя, ради чего он готов подняться навстречу смерти. А когда первые трубы наконец разрывают утренний воздух, отвечать на этот вопрос уже поздно. Тогда остается только идти вперед.

II. Когда двинулись башни

«Любая осада похожа на огромный механизм. Пока он неподвижен, кажется, что все вокруг замерло. Но стоит повернуться первому колесу — и уже невозможно остановить остальные.»
Из воспоминаний Анселя де Нантеса

Первые лучи солнца еще только коснулись вершины Масличной горы, когда над лагерем протяжно запели рога. Один за другим им ответили трубы других князей, и через несколько мгновений весь огромный лагерь пришел в движение. Еще минуту назад вокруг стояла почти монастырская тишина, нарушаемая лишь редким ржанием лошадей да потрескиванием углей в догорающих кострах. Теперь же воздух наполнился сотнями голосов, скрипом колес, лязгом оружия и короткими командами десятников. Люди выходили из палаток уже в полном вооружении, быстро занимали свои места, разбирали заранее приготовленные лестницы, канаты и большие плетеные щиты. Никто не суетился. Все движения были удивительно спокойными. За годы похода мы столько раз готовились к битве, что даже самый молодой оруженосец прекрасно понимал, где ему следует стоять и что делать.

Нашей сотне предстояло идти вместе с людьми герцога Роберта к северной стене, где плотники за последние дни собрали одну из больших осадных башен. Когда я впервые увидел ее завершенной, невольно остановился. Она возвышалась над лагерем почти как трехэтажный дом, обитая свежими бычьими шкурами, чтобы защитить дерево от огня. Огромные колеса едва виднелись под тяжелым каркасом, а внутри уже стояли лучники и арбалетчики, которым предстояло прикрывать штурмовые лестницы. Вчера она казалась мне чудом человеческого мастерства. Сегодня — огромным деревянным гробом на колесах. Стоило защитникам поджечь ее хотя бы в одном месте, и все, кто находился внутри, превратились бы в пленников собственного убежища.

— Не смотри на нее так, будто уже отпеваешь, — усмехнулся Дрого, заметив мой взгляд. — Лучше проверь людей.

Я кивнул и принялся обходить сотню. Носильщики уже разобрали длинные шесты, которыми предстояло поднимать лестницы, водоносы заняли свои места в хвосте колонны, а плотники в последний раз подтягивали железные скобы. Каждый десяток я проверял дважды. Веревки, крючья, запасные топоры, молоты, бурдюки с водой — за эту неделю я успел выучить расположение каждой вещи лучше, чем расположение комнат в доме моего покойного отца. Раньше перед боем я непроизвольно искал взглядом собственный меч. Теперь же первым делом искал людей, которые должны были нести лестницы. Наверное, именно тогда я окончательно перестал быть оруженосцем и стал тем, кем меня хотел видеть герцог.

Когда солнце окончательно поднялось над холмами, вперед выступили десятки волов. Толстые канаты натянулись, и огромная осадная башня медленно дрогнула. Сначала показалось, что она так и останется стоять на месте. Затем колеса с тяжелым скрипом сделали первый оборот. Следом второй. В воздух поднялось густое облако желтой пыли. Тысячи людей почти одновременно навалились на канаты, и деревянный исполин медленно пополз вперед. За первой башней двинулась вторая, потом третья. Слева уже несли длинные лестницы, справа катили тяжелые щиты, за которыми прятались лучники. Все это происходило одновременно, словно огромный невидимый механизм наконец получил долгожданный приказ начать работу.

Со стен Иерусалима тоже поняли, что ожидание закончилось. Вначале над зубцами появились десятки новых фигур, затем развернулись зеленые знамена Фатимидов, а вскоре над городом разнесся протяжный звук труб. Он был совсем не похож на наши тяжелые медные рога — высокий, резкий, почти пронзительный. Через несколько мгновений стены буквально ожили. По боевым площадкам забегали лучники, расчеты метательных машин принялись разворачивать свои орудия, а на башнях замелькали люди с корзинами камней, связками копий и огромными медными котлами. Город просыпался навстречу битве так же быстро, как и наш лагерь.

Я шел рядом с Дрого, стараясь не отставать от головного десятка. Расстояние до стен медленно сокращалось. Еще вчера они казались далекими и почти недосягаемыми. Теперь я уже различал лица людей, стоявших на башнях. Кто-то показывал на нас рукой. Кто-то натягивал лук. Один старик в белой чалме долго смотрел на приближающиеся башни, а затем спокойно перекрестился по-восточному. Только спустя годы я понял, что он, вероятно, был одним из тех восточных христиан, которых не успели изгнать из гарнизона или оставили служить при осадных машинах. Тогда же мне было не до размышлений. Между нами оставалось не больше двух сотен шагов.

Именно в этот миг над нашими головами с глухим свистом пролетел первый камень.

Он летел так высоко, что многие даже не подняли головы. Огромная глыба медленно описала дугу, после чего с оглушительным треском ударила в землю далеко позади колонны. Комья камней и песка взлетели выше человеческого роста, несколько волов испуганно заревели, но строй не остановился. Через несколько секунд прилетел второй камень. Потом третий.

Защитники Иерусалима сделали свой первый ход.

Много лет спустя я понял, что битвы редко начинаются с первого убитого. Чаще они начинаются с первого шага, который уже невозможно взять обратно. Когда огромные осадные башни покатились к стенам Иерусалима, никто из нас еще не пролил крови. Но именно в ту минуту дорога к победе стала дорогой без возвращения.

III. Под дождем стрел

«Ни один художник не сможет правдиво изобразить битву. Он обязательно нарисует слишком много героев и слишком мало страха.»
Из воспоминаний Анселя де Нантеса

Первые камни еще продолжали с тяжелым грохотом падать позади наших колонн, когда со стен поднялся новый звук. Он был почти незаметен на фоне труб, скрипа колес и человеческих голосов, но каждый, кто хоть раз бывал под обстрелом, узнавал его мгновенно. Тысячи тетив одновременно натянулись и сорвались. Над крепостной стеной словно возникло темное облако. На одно короткое мгновение оно застыло в воздухе, а затем двинулось к нам, постепенно закрывая утреннее солнце.

— Щиты! — закричал кто-то впереди.

Люди почти одновременно подняли каплевидные щиты над головами. Те, кто толкал осадную башню, прижались к ее бокам, лучники спрятались за тяжелыми деревянными навесами, носильщики лестниц инстинктивно сбились плотнее. Через мгновение стрелы ударили в строй. Они застучали по дереву с таким грохотом, словно начался сильный град. Одни глубоко входили в сырые бычьи шкуры, которыми была обита башня, другие со свистом пролетали между людьми, третьи вонзались в землю, мгновенно превращая сухую пыль в колючий лес древков. Послышались первые крики. Один из волов резко дернулся, получив стрелу в шею, и почти сразу рухнул на колени, продолжая беспомощно тянуть упряжь. Его место мгновенно заняли двое солдат, навалившихся на канат плечами. Башня не должна была останавливаться.

Я бежал вдоль нашей колонны, уже не замечая летевших стрел. Все мысли занимало лишь одно: чтобы лестницы не смешались, чтобы носильщики не потеряли своих мест, чтобы вода успевала доходить до передних рядов. Возле третьего десятка один из парней выронил тяжелый железный крюк. Он наклонился поднять его именно в тот момент, когда стрела ударила в верхний край щита и, изменив направление, вонзилась ему в плечо. Парень даже не вскрикнул. Просто сел на землю, глядя на торчавшее древко с каким-то детским удивлением.

— Перевяжите его! Крючья не бросать! — крикнул я ближайшим людям.

Двое подхватили раненого под руки, а третий уже поднял упавший инструмент и побежал дальше. Никто не остановился. В битве чужая боль всегда длится гораздо меньше, чем в мирной жизни. Не потому, что люди становятся жестокими. Просто иначе погибнут все.

Чем ближе мы подходили к стенам, тем плотнее становился обстрел. Теперь стрелы летели почти без перерыва. Иногда казалось, будто они падают отвесно с самого неба. Лучники на башнях стреляли уверенно и размеренно, не тратя ни одной стрелы зря. Несколько раз я замечал, как они целились вовсе не в рыцарей, прикрытых добрыми доспехами, а в тех, кто толкал осадные машины, нес лестницы или подвозил воду. Это были опытные защитники. Они прекрасно понимали, что убить командира трудно, а вот остановить всю атаку, перебив людей, которые двигают башню, гораздо проще.

Вдруг совсем рядом раздался сухой треск. Один из длинных шестов, на котором несли лестницу, раскололся от удара тяжелого камня, сброшенного со стены. Лестница перекосилась, люди едва удержали ее от падения. Я бросился к ним, почти не думая, что делаю.

— Запасной шест! Быстрее!

— Его нет!

— Тогда снимайте с второй лестницы!

— Но…

— Выполнять!

Пока люди торопливо переставляли крепления, над нами снова просвистели стрелы. Одна ударила в землю у самых моих ног, другая скользнула по шлему так близко, что я почувствовал, как металл обжег висок. На мгновение мир наполнился резким звоном, но уже через секунду я снова слышал только команды, крики и непрерывный скрип огромных колес. Лестницу удалось спасти. Через несколько мгновений она вновь двигалась вперед, словно ничего не произошло.

Лишь когда колонна приблизилась настолько, что можно было различить отдельные камни в кладке городской стены, я понял, насколько изменился сам. Еще год назад, под Антиохией, я наверняка уже стоял бы рядом с Дрого, сжимая копье и высматривая место, где первым подняться наверх. Теперь же я смотрел совсем в другую сторону. Меня интересовало, хватит ли людей на третью лестницу, успеют ли водоносы добраться до передовых рядов и сколько еще смогут выдержать волы, тащившие башню. В ту минуту я почти забыл о собственном страхе. Его вытеснила ответственность — куда более тяжелая ноша, чем любой доспех.

Впереди раздался протяжный крик. Осадная башня наконец подошла на расстояние выстрела арбалета, и лучники герцога Роберта дали первый дружный залп по стенам Иерусалима. Несколько защитников исчезли за зубцами, кто-то упал вниз, остальные тут же заняли их места. Настоящий бой только начинался.

Лишь много лет спустя я понял, что храбрость редко выглядит так, как ее изображают менестрели. Она не всегда заключается в том, чтобы первым броситься на стену с мечом в руках. Иногда самая большая смелость — это поднять упавшую лестницу под градом стрел, принести бурдюк воды туда, где его ждут, или снова впрячься в канат вместо убитого товарища. Именно такие люди чаще всего остаются безымянными. Но именно на их плечах и держатся великие победы.

IV. Первые на стене

«В юности мне казалось, что крепость берут одним отчаянным рывком. Под Иерусалимом я увидел совсем другое. Любая стена сначала требует десятков неудач, прежде чем позволит родиться одной победе.»
Из воспоминаний Анселя де Нантеса

Когда до стены оставалось меньше полусотни шагов, время словно перестало течь. Все вокруг двигалось мучительно медленно. Огромные башни продолжали ползти вперед, тяжело скрипя колесами, лестницы качались на плечах носильщиков, лучники почти без остановки обменивались залпами с защитниками, а над полем боя висел такой густой свист стрел, что отдельные выстрелы уже невозможно было различить. Казалось, сам воздух превратился в оружие. Люди перестали смотреть по сторонам. Каждый видел только несколько шагов перед собой и тот участок стены, к которому ему предстояло добраться.

— Лестницы вперед! — донесся приказ.

Носильщики почти бегом рванулись к крепостному рву. Мы с Дрого оказались рядом с первой группой. Десятки рук одновременно подняли длинную деревянную конструкцию, тяжелую, неудобную, пропитанную потом тех, кто строил ее всю предыдущую неделю. Кто-то поскользнулся на камнях, лестница опасно накренилась, но люди успели удержать ее. Еще несколько шагов. Последний рывок.

Дерево с глухим ударом легло на гребень стены.

— Вверх!

Первый рыцарь едва успел поставить ногу на нижнюю перекладину, как сверху полетел огромный камень. Он ударил почти в самый верх лестницы. Раздался сухой треск, словно ломалось вековое дерево во время бури. Лестницу отбросило назад, а вместе с ней вниз полетели люди. Один из носильщиков исчез под тяжелыми брусьями, второго ударило перекладиной по голове с такой силой, что его шлем раскололся, словно глиняный горшок. Еще мгновение назад все кричали, отдавали команды, подбадривали друг друга. Теперь над этим участком стены слышались лишь стоны раненых и торопливые команды десятников, уже поднимавших следующую лестницу.

— Вторую! Быстрее!

Никто даже не пытался подобрать погибших.

В бою существует жестокий закон: пока жива надежда прорваться вперед, мертвые должны ждать.

Вторая лестница оказалась крепче. Ее сумели поставить почти вплотную к башне, где защитникам было неудобнее сбрасывать тяжелые камни. Несколько сержантов успели подняться на десяток перекладин, прежде чем сверху обрушились длинные шесты с железными крюками. Сарацины действовали удивительно слаженно. Они не пытались поразить каждого человека. Они били по самой лестнице. Деревянная конструкция медленно оторвалась от стены, словно кто-то осторожно толкал ее гигантской рукой, затем начала падать. Люди еще цеплялись за перекладины, не желая отпускать дерево, но через мгновение все вместе рухнули вниз. Один рыцарь, закованный в железо, ударился о землю так тяжело, что даже не пошевелился. Другой поднялся почти сразу, пошатываясь, схватил меч и снова побежал вперед, будто не замечал крови, струившейся из-под забрала.

Я бросился к носильщикам, уже вытаскивавшим третью лестницу.

— Сюда! Между башней и контрфорсом! Быстрее!

— Там тоже сбросят!

— Не успеют!

Я сам не знал, правда ли это. Просто увидел небольшой участок стены, где защитникам приходилось одновременно отбиваться от арбалетчиков из нашей осадной башни. Возможно, именно там у нас появлялся хоть какой-то шанс.

Люди подчинились без споров. За последние дни они привыкли доверять моим расчетам так же, как раньше доверяли приказам Дрого. Мы почти бегом протащили лестницу последние несколько шагов. В этот момент очередной камень ударил совсем рядом. Один из носильщиков упал, зажимая раздробленную руку, другой мгновенно подхватил его место, и лестница даже не качнулась. Никто уже не думал о собственной безопасности. Все мысли свелись к одной-единственной цели — успеть поставить дерево раньше, чем защитники заметят наш замысел.

— Поднимай!

Длинные брусья медленно пошли вверх. Перекладины задрожали в десятках рук. Казалось, сама лестница сопротивляется, не желая становиться мостом между жизнью и смертью. Но затем верхний конец с глухим стуком лег на каменный зубец стены и… остался на месте.

Никто не успел крикнуть от радости.

— За мной! — раздался голос Дрого.

Он первым шагнул на перекладины.

За ним сразу же двинулись сержанты.

Потом рыцари.

Лестница дрожала под тяжестью людей, стрелы с сухим треском вонзались в дерево, сверху уже высовывались копья защитников, пытавшихся столкнуть первых штурмующих обратно вниз. Но она стояла.

Впервые за весь этот страшный день хотя бы одна из наших лестниц выдержала.

Я смотрел, как Дрого поднимается все выше, пока его фигура почти не сравнялась с зубцами стены. Еще несколько перекладин…

И тогда над гребнем крепости впервые сверкнул его меч.

Много лет спустя я понял, что победа редко приходит внезапно. Она рождается в тот миг, когда после десятков неудачных попыток одна-единственная наконец оказывается удачной. Большинство людей потом будут помнить лишь тех, кто первым оказался на стене. Но я до конца своих дней помнил другое — десятки безымянных рук, которые удержали эту лестницу, пока по ней поднимались те, кому суждено было открыть дорогу остальным. Именно они сделали возможным все, что произошло потом.

V. На стене

«Есть мгновения, когда человек перестает выбирать свою дорогу. Он просто идет вслед за теми, за кого уже давно чувствует ответственность.»
Из воспоминаний Анселя де Нантеса

Я видел только спину Дрого.

Она медленно поднималась по лестнице, перекладина за перекладиной, пока не оказалась почти на уровне зубцов крепостной стены. Стрелы продолжали стучать по дереву, несколько раз наконечники с противным визгом скользнули по его кольчуге, но он даже не обернулся. В такие минуты человек перестает замечать все лишнее. Перед ним остается лишь несколько последних ступеней и противник, который уже ждет наверху.

Первый сарацин появился над самым краем стены внезапно. Он перегнулся вперед, занося длинное копье, стараясь ударить сверху вниз, пока Дрого еще не успел поднять щит. Я успел только вдохнуть. Но Дрого словно ожидал именно этого. Он резко прижался к лестнице, наконечник копья лишь чиркнул по его шлему, выбив сноп искр, а уже в следующее мгновение он обеими руками толкнул щит вверх. Сарацин потерял равновесие, отступил назад, и Дрого одним движением преодолел последние перекладины.

Он исчез.

Всего на одно мгновение.

А потом над стеной сверкнул его меч.

Вокруг сразу же началась яростная свалка. Со стены доносились удары железа о железо, крики сразу на нескольких языках, треск древков и тяжелое дыхание людей, сражавшихся почти вплотную друг к другу. Стоявшие внизу не видели самого боя. Мы различали лишь головы, мелькавшие между зубцами, и иногда — поднятые над стеной клинки.

— Вторая пара! Быстрее! — закричал кто-то сверху.

Следом за Дрого начали подниматься сержанты.

Лестница заходила ходуном.

Я уже собирался отправить наверх еще нескольких людей, когда услышал знакомый голос.

— Ансель!

Я поднял голову.

Дрого перегнулся через зубцы.

На его лице была кровь. Своя или чужая — определить было невозможно.

— Наверх!

Я невольно оглянулся на своих людей.

Носильщики держали лестницу.

Водоносы продолжали передавать бурдюки вперед.

Запасная лестница уже двигалась к соседнему участку стены.

Все работало.

Еще неделю назад я бы остался здесь.

Но теперь моя сотня уже дралась наверху.

И мое место было рядом с ней.

Я поправил ремень щита и шагнул на первую перекладину.

Только тогда понял, насколько крутой казалась лестница снизу. Каждый шаг приходилось делать почти вслепую. Под ногами скрипело дерево, вокруг продолжали со свистом пролетать стрелы, а где-то совсем рядом тяжелый камень ударил в соседнюю лестницу. Она затрещала, качнулась, и люди вместе с ней полетели вниз. Никто даже не закричал. Лишь короткий глухой удар возвестил о том, что еще одна попытка закончилась неудачей.

Я заставил себя не смотреть туда.

Сейчас существовала только эта лестница.

И только вершина стены.

Последние несколько перекладин дались тяжелее всего. Щит уже почти невозможно было держать над головой, руки дрожали от напряжения, а дыхание стало таким тяжелым, будто я вновь оказался на перевале в Малой Азии. Вдруг прямо перед лицом мелькнул клинок. Кто-то из защитников попытался достать меня сверху, но Дрого успел первым. Раздался звон металла, затем короткий вскрик, и чье-то тело с грохотом рухнуло вниз, едва не сбив меня с лестницы.

— Живее! — крикнул Дрого, протягивая руку.

Я ухватился за его предплечье.

Одним сильным рывком он буквально втащил меня наверх.

Несколько мгновений я просто стоял, пытаясь перевести дыхание.

Передо мной открылась совсем другая война.

Никаких красивых построений.

Никаких конных атак.

Стена оказалась узкой каменной дорогой шириной всего в несколько шагов. Люди дрались почти вплотную друг к другу, не имея возможности размахнуться мечом. Щиты сталкивались с таким грохотом, что дрожали зубы. Кто-то падал с зубцов вниз, кто-то, смертельно раненный, оседал прямо под ноги товарищам, и через него тут же перепрыгивали следующие. Здесь не существовало ни отдельных поединков, ни славных подвигов. Было лишь непрерывное давление двух человеческих масс, каждая из которых пыталась сделать всего один шаг вперед.

— Не стой! — крикнул Дрого.

Он уже снова бился впереди.

Я выхватил меч отца.

Тот самый меч, который когда-то казался мне пропуском в мир рыцарской славы.

Сегодня он был всего лишь инструментом.

Таким же, как молот плотника или топор лесоруба.

Я сделал шаг вперед.

И впервые в жизни ступил на стену Иерусалима.

Позже я часто вспоминал этот миг. Не потому, что исполнилась мечта тысяч паломников. И даже не потому, что мы наконец прорвались на городские стены. Я запомнил другое чувство. Оказавшись наверху, я неожиданно понял, что никакой вершины не существует. За каждой взятой стеной начинается следующая битва, за каждой победой — новая ответственность. Наверное, именно в тот день закончилось мое долгое путешествие к Иерусалиму. И начался путь человека, которому однажды предстояло жить в этом городе, а не просто завоевать его.

VI. Ворота

«Самые важные ворота в жизни человека редко открываются ключом. Обычно их приходится открывать кровью.»
Из воспоминаний Анселя де Нантеса

На стене невозможно было понять, сколько времени прошло с начала штурма. Может быть, несколько минут. Может быть, целый час. Битва уничтожает привычный ход времени. Она делит мир иначе — на мгновения, в которые ты еще жив, и мгновения, когда кто-то рядом уже падает на камни.

Дрого постепенно теснил защитников вдоль боевого хода. Не стремительным броском, а медленно, шаг за шагом, словно тяжелый таран. Здесь нельзя было размахнуться мечом во всю силу. Каждый удар наносился почти в упор, за кромкой щита, локтем к локтю с товарищами. Иногда противников разделяло расстояние не больше вытянутой ладони. Люди не сражались — они буквально сталкивали друг друга с узкого прохода, цепляясь за выступы стены, скользя по крови, спотыкаясь о мертвых и раненых.

Я оказался рядом с одним из сержантов, который безуспешно пытался вытащить застрявшее между камнями копье. Он выругался, бросил древко и выхватил короткий меч. Именно тогда я окончательно понял, почему Клавье всегда заставлял нас упражняться не только с копьем, но и с топором, мечом и кинжалом. На стене длинное оружие почти сразу становилось бесполезным. Здесь побеждал не тот, кто сильнее бил, а тот, кто быстрее приспосабливался к тесноте. Я отбил удар изогнутой сабли, плечом прижал противника к зубцу и, не успев даже осознать происходящее, почувствовал, как клинок сам нашел щель между кольчугой и воротом. Человек медленно осел на камни, а поток людей уже нес меня дальше. В тот день у меня не было времени думать о тех, кого я убивал. Если бы я остановился хотя бы на секунду, рядом лег бы уже я сам.

Внезапно впереди раздался крик:

— Башня наша!

Я поднял голову. Над одной из башен уже развевалось красное знамя Нормандии с двумя золотыми львами. Кто именно водрузил его, я так и не узнал. Знамя появилось всего на несколько мгновений, но этого оказалось достаточно. Франки, поднимавшиеся по лестницам, словно получили новые силы. Защитники же впервые дрогнули. Их строй не рассыпался, однако исчезла прежняя уверенность. Они начали пятиться, оглядываться назад, перекликаться с соседними башнями. Дрого почувствовал это раньше остальных.

— Не останавливаться! Давить!

Его голос почти утонул в общем грохоте, но люди услышали. Шаг за шагом мы двигались вперед, пока наконец не достигли широкой башни, внутри которой вниз уходила каменная лестница.

— К воротам! — крикнул кто-то.

Эти слова словно пронзили весь отряд.

До этого мгновения каждый бился за участок стены перед собой. Теперь у битвы появилась цель.

Мы начали спускаться.

Внутри башни было темно и прохладно. Узкие винтовые ступени были настолько тесными, что приходилось идти почти по одному. Именно здесь сопротивление оказалось самым ожесточенным. Несколько защитников встретили нас на площадке между маршами. Никто уже не пытался красиво фехтовать. Щиты били в лица, люди хватали друг друга за кольчуги, сталкивали вниз по ступеням. Один сарацин сорвался с лестницы и, ударяясь о каменные стены, исчез где-то внизу. Через мгновение его место занял другой.

Когда мы наконец выбрались во внутренний двор, меня впервые поразила тишина. Не настоящая — битва продолжалась повсюду, — но совсем другая, чем на стене. Здесь звуки словно вязли между высокими домами и башнями. Вокруг уже метались небольшие группы воинов, кто-то пытался закрыть проходы телегами, кто-то тащил к воротам тяжелые балки, удерживавшие створки.

— Вон они! — закричал Дрого.

Мы бросились вперед.

Толстый дубовый брус лежал в железных пазах. Четверо наших людей навалились на него, но он даже не сдвинулся. Тогда подошли еще шестеро. Потом еще несколько. Дерево медленно заскрипело.

Казалось, сама крепость не хочет отпускать нас внутрь.

Наконец балка вышла из первого паза.

Потом из второго.

— Еще!

Люди уперлись плечами.

Тяжелый брус с грохотом рухнул на каменный пол.

На мгновение наступила странная тишина.

Я хорошо помню этот миг.

Все вокруг словно замерли, понимая, что сейчас произойдет.

Двое рыцарей одновременно навалились на створку.

Она дрогнула.

Еще раз.

Снаружи уже слышались приглушенные удары.

Наши.

Они поняли.

Ворота начали открываться.

Сначала появилась узкая полоска света.

Потом в щель просунулось копье.

Затем щит.

И наконец внутрь Иерусалима с громовым ревом хлынула первая волна франков.

Этот крик невозможно было спутать ни с чем.

Он был не криком ярости.

Он был криком людей, которые три года шли к этому городу и наконец переступили его порог.

Лишь спустя много лет я понял, что города редко падают в тот момент, когда ломается их стена. Настоящее поражение наступает тогда, когда открываются ворота. Именно в эту секунду заканчивается осада и начинается новая история — история тех, кому предстоит жить среди только что завоеванных стен. Тогда я еще не мог знать, что однажды эти ворота будут открываться передо мной уже не как перед завоевателем, а как перед бейлифом Иерусалимского королевства. Но, наверное, именно в тот день моя судьба окончательно вошла в этот город вместе с первой волной франков.

VII. Святой город

«В двадцать лет мне казалось, что победитель всегда счастлив. Под Иерусалимом я впервые увидел, что иногда победа бывает тяжелее поражения.»
Из воспоминаний Анселя де Нантеса

Когда ворота распахнулись, город словно перестал быть крепостью. Еще несколько мгновений назад все силы защитников были обращены наружу, к стенам, башням и лестницам. Теперь же война хлынула внутрь, растекаясь по улицам, дворам и площадям. Через распахнутые створки непрерывным потоком вливались новые отряды франков. Кто-то бежал к цитадели, кто-то сворачивал в узкие переулки, кто-то уже поднимал знамя над ближайшей башней. Боевой клич тысяч людей отражался от каменных домов, смешиваясь с лязгом оружия, ржанием лошадей и криками тех, кто еще продолжал сопротивляться. Казалось, сам город содрогается под тяжестью этой человеческой лавины.

Наша сотня двигалась медленнее остальных. Дрого не позволял людям рассыпаться по улицам, хотя вокруг уже начинался хаос. Мы очищали квартал за кварталом, проверяя каждый двор, каждую мастерскую, каждую башню. В нескольких местах защитники еще пытались держаться, но их сопротивление быстро угасало. Многие бросали оружие, надеясь на пощаду. Другие сражались до последнего. Бой уже перестал быть похожим на сражение двух армий. Он распался на десятки отдельных схваток, каждая из которых решалась сама по себе. Именно это, пожалуй, и страшнее всего в падении большого города. В какой-то момент война перестает иметь единое лицо.

Мы вышли на небольшую площадь, где еще недавно, вероятно, шумел рынок. Теперь здесь царила почти неправдоподобная тишина. Посреди площади лежала перевернутая телега, рядом валялись разбросанные корзины с инжиром, гранатами и глиняной посудой. Возле стены сидела молодая женщина, прижимая к себе двух детей. Она смотрела на нас широко раскрытыми глазами, но не кричала и не пыталась бежать. Она просто ждала. Рядом стоял старик, опустив руки вдоль тела. В них не было оружия. Не было даже попытки защищаться. Только усталость человека, который понял, что его мир закончился несколько минут назад.

Один из молодых сержантов уже сделал шаг вперед, крепче перехватывая меч.

— Нет.

Я сам удивился, насколько твердо прозвучал мой голос.

Сержант обернулся.

— Господин?

— Они не воины.

Он нерешительно посмотрел на Дрого.

Тот молча кивнул.

— Идем дальше.

Никто не стал спорить.

Мы прошли мимо.

Женщина продолжала смотреть нам вслед, словно не веря, что осталась жива.

Тогда я еще не думал о милосердии. Не считал себя лучше других. Просто передо мной были не враги, а люди. И почему-то именно в тот момент слова настоятеля нашего монастыря, которые я давно считал забытыми, неожиданно вернулись в память: «Меч дан человеку для защиты порядка, а не для служения гневу.»

Мы поднимались все выше по улицам города. Все чаще навстречу попадались отряды франков. Некоторые несли добычу. Другие искали своих товарищей. Третьи молча сидели у стен домов, слишком уставшие, чтобы даже снять шлем. На лицах многих была кровь — чужая и своя, смешавшаяся до неразличимости. Никто уже не кричал о победе. После нескольких часов непрерывного боя люди словно разучились радоваться. Они просто продолжали идти вперед, пока впереди не осталось никого, кто мог бы сопротивляться.

Лишь к вечеру мы добрались до площади перед Храмом Гроба Господня.

Я не помню, кто первым снял шлем.

Кажется, это сделал Роберт.

Потом один за другим стали обнажать головы остальные.

Кто-то опустился на колени.

Кто-то плакал.

Кто-то молился.

Некоторые просто молчали.

Я тоже снял шлем.

Тяжелый металл глухо ударился о каменные плиты.

Передо мной стоял храм, ради которого мы покинули Нормандию три года назад. Ради которого погибли Клавье, Жофруа и сотни других людей, чьи имена уже никогда не попадут в хроники. Ради которого мы прошли через голод Антиохии, снег Анатолии, жажду под Иерусалимом и сегодняшний страшный день.

Я ожидал почувствовать ликование.

Но почувствовал только усталость.

Такую глубокую, что она заполнила собой все остальные чувства.

Я долго смотрел на стены храма, пока рядом не остановился Хакон.

Он тоже снял шлем.

Несколько мгновений мы молчали.

Потом варяг тихо сказал:

— Теперь начинается самое трудное.

Я посмотрел на него с удивлением.

— Город взят.

Он медленно покачал головой.

— Нет.

Он обвел взглядом улицы Иерусалима.

— Теперь его нужно удержать.

Тогда мне показалось, что он говорит лишь о новой войне.

Лишь спустя много лет я понял истинный смысл его слов.

Удержать город — значит не только защитить его стены.

Это значит научиться судить, а не мстить.

Строить, а не разрушать.

Мирить людей, а не сталкивать их друг с другом.

Именно в тот вечер, стоя перед Храмом Гроба Господня, я перестал мечтать о новых битвах.

Наверное, именно тогда впервые родился тот человек, которого спустя годы жители Иерусалима будут знать уже не как оруженосца герцога Роберта и не как рыцаря Первого крестового похода.

А как своего бейлифа.

Так Господь даровал нам Святой город. Но лишь годы спустя я понял, что взять Иерусалим оказалось намного легче, чем заслужить право быть его хранителями. Именно это стало настоящим испытанием всей моей жизни.