«Победа длится один день. Потом начинается жизнь. И она всегда оказывается гораздо труднее войны.»
Из воспоминаний Анселя де Нантеса
другие части цикла
I. После победы
На следующее утро меня разбудила тишина.
Не труба, не крик десятника, не звон оружия и не топот людей, спешивших занять место в строю. Просто тишина — такая глубокая и непривычная, что я некоторое время лежал, не открывая глаз, и пытался понять, что именно в ней было неправильным.
За три года похода мы почти забыли, что утро может начинаться иначе.
Мы просыпались от холода, от голода, от дождя, от грохота ворот, от свиста стрел, от хриплых приказов. Иногда нас будили стоны раненых. Иногда — известие о том, что ночью умер еще один человек, с которым вчера делил хлеб. Но всегда существовало какое-то дело, которое нужно было сделать прежде, чем поднимется солнце: надеть кольчугу, оседлать коня, укрепить лагерь, проверить оружие или приготовиться к тому, что сегодняшний день станет последним.
В то утро делать было нечего.
Во всяком случае, так мне показалось.
Я открыл глаза и увидел над собой почерневшие балки чужого дома. Через узкое окно в комнату проникал свет. В воздухе еще стоял запах дыма, пота и старой крови. На полу рядом со мной спали Дрого и двое сержантов. Один из них прижимал к груди шлем, словно боялся, что его украдут. Другой лежал на спине с открытым ртом и храпел так громко, что в любой иной день его давно ударили бы сапогом.
Но никто не торопился вставать.
Город был взят.
Когда я вышел наружу, солнце уже поднималось над Масличной горой. Оно освещало стены, крыши домов, башни и купола с таким же равнодушием, с каким освещало их накануне, когда мы карабкались по лестницам и рубились на улицах. Солнцу не было дела до того, кто владел Иерусалимом. Оно не различало франков, сирийцев, греков, армян или мусульман. Для него все мы были лишь короткими тенями на древнем камне.
Улица перед домом была пуста. В пыли лежал разбитый щит, рядом валялось копье с обломанным древком. Чуть дальше виднелись тела, которые еще не успели убрать. Из окна напротив тянулась тонкая струйка дыма. Где-то за стеной дома трещало дерево, и несколько человек перекликались, разбирая завал.
Я не стану подробно рассказывать о том, что произошло в Иерусалиме после падения стен.
Не потому, что хочу скрыть правду.
И не потому, что мне нечего помнить.
Город был разграблен. На улицах пролилась кровь. Погибли люди — вооруженные и безоружные, виновные и те, чья вина заключалась лишь в том, что они оказались за стенами в день штурма. Многие из наших считали случившееся Божьим судом. Они говорили, что Господь сам привел нас сюда и предал город в наши руки, а значит, все совершенное в тот день было частью Его воли.
В молодости мне хотелось верить в такие простые объяснения.
Старость отучает человека от простоты.
Я не собираюсь оправдывать нас. Но и судить тех людей спустя десятилетия мне кажется слишком легким занятием. Легко сидеть в теплом доме, держа в руках перо, и рассуждать о милосердии. Гораздо труднее судить человека, который три года голодал, видел, как умирали его друзья, ел мясо павших лошадей, пил грязную воду, хоронил детей, братьев и товарищей, а затем наконец ворвался в город, который считал целью всей своей жизни и доказательством того, что все перенесенные страдания имели смысл.
Страдание не делает людей лучше.
Иногда оно просто делает их жестокими.
А победа, когда приходит слишком поздно, способна сорвать с человека последнюю узду.
Некоторые в тот день потеряли страх перед смертью. Другие — страх перед Богом. Были и такие, кто потерял самих себя и больше никогда не смог стать прежним. Я видел их потом: тихих, молчаливых, не способных смотреть на собственные руки. Но видел и других — тех, кто рассказывал о случившемся с гордостью, словно об удачной охоте. Война не создает в человеке новое зло. Она лишь дает старому возможность выйти наружу.
Я тогда еще не умел думать об этом.
Мне было девятнадцать лет. Я был жив, город лежал у наших ног, и этого казалось достаточно.
— Не стой посреди улицы, — сказал Хакон.
Я обернулся. Он вышел из соседнего дома без шлема, с перевязью через плечо и куском хлеба в руке. На его кольчуге засохла кровь, но сам он выглядел так, словно только что вернулся не со штурма, а с долгой и утомительной охоты.
— Почему? — спросил я.
— Потому что тебя примут за человека, который знает, что делать.
— А разве это плохо?
— Очень. Такие люди быстро получают работу.
Он откусил хлеб и посмотрел вдоль улицы.
На перекрестке уже собирались солдаты. Одни вытаскивали обломки из прохода, другие тащили ведра к тлеющему дому. Несколько сержантов расставляли караулы. У стены лежала груда собранного оружия: копья, мечи, щиты, луки. То, что еще вчера принадлежало защитникам города, теперь становилось добычей, запасом или просто металлом, который можно было перековать.
— Похоже, ты прав, — сказал я.
Хакон вздохнул.
— Я почти всегда прав. Это одно из моих худших качеств.
Мы пошли к площади.
По дороге нам несколько раз приходилось обходить завалы. В одном месте рухнула часть дома, перекрыв половину улицы. Рядом работали нормандцы, фламандцы и двое людей Танкреда. Еще вчера они едва понимали друг друга, а теперь вместе таскали камни, споря жестами и руганью.
Чуть дальше тушили пожар. Цепочка людей тянулась от цистерны к горящему дому. Ведра переходили из рук в руки. Вода выплескивалась на камни, смешиваясь с золой и кровью. Один из священников, подоткнув рясу, работал вместе со всеми. Когда ведро дошло до него, он перекрестился, а затем вылил воду на огонь.
Иерусалим начинал очищать себя.
Не от греха. Для этого одного утра было недостаточно.
От следов боя.
К полудню улицы уже не казались безжизненными. Появились первые повозки. Сержанты начали распределять людей по участкам стены. Плотники осматривали ворота. Каменщики проверяли поврежденные башни. В одном дворе складывали мешки с зерном, найденные в домах и складах. Возле колодца стоял вооруженный караул, не позволяя никому брать воду без разрешения.
Это вызвало недовольство.
— Мы проливали кровь за этот город! — кричал какой-то рыцарь из Лотарингии. — А теперь должны спрашивать, можно ли нам напиться?
Сержант, поставленный у колодца, оказался человеком разумным и спорить не стал.
— Можете пить сколько угодно, господин. Но сначала мы вытащим оттуда мертвеца.
Рыцарь заглянул вниз и больше не возражал.
На ступенях одного из домов сидели трое раненых. Им перевязывали руки и головы. Рядом лежал молодой человек, которого уже не пытались спасти. Его лицо было закрыто плащом. Никто не знал его имени. Вчера такие смерти казались частью великого дела. Утром они снова становились просто смертями.
Я заметил Дрого возле ворот. Он стоял рядом с десятником и что-то записывал на обломке доски углем.
— Что ты делаешь? — спросил я.
— Считаю людей.
— Зачем?
— Потому что вчера у нас было сорок семь человек, а сегодня я вижу только тридцать девять.
— Остальные могли разойтись по городу.
— Именно поэтому я их считаю.
Хакон заглянул ему через плечо.
— Плохая новость, — сказал он.
Дрого нахмурился:
— Какая?
— Тебе тоже нашли работу.
Около полудня пришел посыльный от герцога.
Он нашел нас у башни Давида, где несколько человек пытались вытащить из ворот погнутое железо.
— Ансель де Нантес?
— Я.
— Герцог Роберт приказал тебе явиться во двор большого дома возле западной стены.
— Зачем?
Посыльный пожал плечами.
— Он не сказал. Но велел прийти немедленно.
Хакон посмотрел на меня с выражением человека, чье пророчество только что сбылось.
— Я предупреждал.
Дом, который занял Роберт, прежде принадлежал кому-то богатому. Во внутреннем дворе находился небольшой фонтан, теперь забитый пеплом и обломками. Вдоль стен стояли вооруженные сержанты. На земле были разложены щиты, связки стрел, мешки с зерном и несколько медных сосудов. Писец сидел за низким столом, занося что-то в длинный свиток.
Во дворе собралось около двух десятков человек: рыцари, десятники, оруженосцы, несколько священников и двое незнакомых мне мужчин в восточной одежде. Роберт стоял перед ними без шлема и кольчуги, в одном поддоспешнике. Он выглядел усталым, но в его голосе не было ни торжества, ни облегчения.
— Город взят, — сказал он, когда подошли последние опоздавшие. — Теперь нужно сделать так, чтобы он не умер у нас в руках.
Кто-то улыбнулся, решив, что герцог шутит.
Роберт не улыбнулся.
Он указал на разложенные во дворе вещи.
— Это все, что удалось собрать за утро. Мы не знаем, сколько у нас зерна. Не знаем, сколько исправных колодцев. Не знаем, сколько людей способны нести караул. Мы даже не знаем, сколько наших солдат осталось в городе и сколько разбрелось по домам в поисках добычи.
Он посмотрел на нас по очереди.
— Вчера это было войско. Сегодня это толпа вооруженных людей. Если к вечеру она снова не станет войском, завтра мы начнем убивать друг друга из-за воды и хлеба.
Никто больше не улыбался.
Роберт развернул грубо начерченную схему города.
— Нормандцы займут западную стену и часть башен. Люди Готфрида отвечают за северные ворота. Танкред уже поставил своих у Храма. Все найденное оружие сносить в назначенные дворы. Зерно, масло, вино и соль учитывать. Колодцы очистить и охранять. Любого, кто попытается поджечь дом или склад, схватить.
Один из рыцарей спросил:
— А если он окажется знатным человеком?
Роберт даже не повернул головы.
— Тогда схватить особенно быстро, пока он не успел объяснить, почему ему позволено больше, чем другим.
По двору прошел тихий смех.
Затем герцог начал раздавать поручения.
Одного десятника он отправил на стену. Другому велел собрать плотников. Третьему — найти людей, умеющих очищать цистерны. Дрого получил приказ пересчитать тех, кто еще способен нести службу. Мне Роберт протянул восковую табличку.
Я узнал ее сразу.
Во время осады на ней были записаны лестницы, веревки, бурдюки, связки хвороста и количество людей, выделенных для каждого участка стены. Поверхность была вся в царапинах. Старые записи стирали и наносили новые, но на воске все еще можно было различить следы прежних чисел.
— Пройдешь по складам возле западной стены, — сказал Роберт. — Запишешь зерно, масло, соль и вино. Отдельно — сколько нашли ручных мельниц и сколько больших жерновов уцелело.
Я взял табличку, не скрывая разочарования.
Еще вчера я поднимался на стены с мечом в руке.
Сегодня мне предлагали считать мешки.
Роберт заметил мое выражение.
— Что-то не так?
— Нет, господин.
— Тогда почему ты смотришь на табличку так, словно она тебя оскорбила?
Кто-то рядом усмехнулся. Я почувствовал, как краснею.
— Я думал, сегодня будет совет о дальнейших действиях.
— Это и есть дальнейшие действия.
— Я имел в виду военные.
Роберт подошел ближе.
— Ансель, вчера мы брали город. Сегодня мы должны понять, чем будем кормить людей, которые его взяли. Если через три дня кончится хлеб, нам не поможет никакая победа.
Он постучал пальцем по табличке.
— Меч нужен, чтобы войти в город. Чтобы остаться в нем, нужны числа.
В тот день я впервые услышал от Роберта слова, смысл которых понял лишь много лет спустя. Тогда они показались мне почти унизительными. Я считал себя воином, а не писцом и не смотрителем складов. Мне казалось, что настоящая служба совершается на стене, в седле или в строю, а мешки с зерном существуют сами по себе и появляются там, где они нужны, словно по воле Господа.
Молодость вообще склонна считать хлеб чем-то естественным, а людей, которые его доставляют, — почти невидимыми.
Я поклонился и пошел выполнять приказ.
Хакон догнал меня у ворот двора.
— Что тебе поручили?
Я показал табличку.
— Считать зерно.
Он одобрительно кивнул.
— Значит, герцог считает тебя умнее большинства рыцарей.
— Почему?
— Потому что рыцарю можно доверить меч. А зерно доверяют только человеку, который понимает, что оно важнее меча.
Я тогда решил, что он снова насмехается.
Но Хакон говорил серьезно.
К вечеру я обошел три склада, два частных двора и помещение возле стены, где нашли несколько десятков мешков ячменя. Часть зерна отсырела. В одном складе крысы съели больше, чем смогли унести солдаты. Масла оказалось меньше, чем ожидали. Соль лежала в разбитых кувшинах, смешанная с пылью. Из четырех больших жерновов два были повреждены, а третий никто из наших не умел приводить в движение.
Мне пришлось искать местных жителей, способных объяснить, как устроена мельница.
Именно тогда я впервые понял, что город нельзя удержать одними победителями.
Ему были нужны те, кто жил в нем до нас.
Когда солнце начало опускаться за стены, я вернулся во двор Роберта. На табличке теснились цифры и короткие пометки. Герцог быстро просмотрел их и нахмурился.
— Мало.
— Да, господин.
— На сколько дней?
— Не знаю.
Он поднял глаза.
— Узнаешь завтра.
— Как?
— Найдешь людей, которые знают, сколько хлеба ест город.
Так закончился первый день нашей победы.
Утром мне казалось, что война завершилась. К вечеру я понял, что она лишь сменила оружие. Вместо стрел нас теперь ждали пустые склады, испорченные колодцы, сломанные жернова и тысячи голодных ртов. Ни один из этих врагов не носил доспехов, но каждый мог погубить Иерусалим быстрее, чем любая армия.
Победа действительно продлилась один день.
Потом началась жизнь.
II. Прошла неделя…
Прошла неделя.
Потом еще несколько дней.
Иерусалим уже не был тем городом, который мы взяли приступом. С улиц убрали тела, пожары погасили, поврежденные ворота закрыли толстыми брусьями, а на башнях появились постоянные караулы. Запах гари еще держался в тесных переулках, особенно там, где огонь успел забраться под деревянные перекрытия, но город постепенно возвращал себе привычные звуки. По утрам снова скрипели двери. Во дворах стучали молотки. Возле колодцев спорили женщины. На рынках появились первые корзины с зеленью, кувшины с маслом и лепешки, такие тонкие, что Хакон называл их съедобной кожей.
Иерусалим переставал быть городом, который мы взяли.
Он становился городом, в котором нам предстояло жить.
Это оказалось труднее, чем мы думали.
Во время похода все было просто. Перед нами находился враг, за спиной — дорога, а между ними стояли мы. Нужно было идти вперед, добывать пищу, искать воду, сохранять строй и не умирать раньше, чем закончится следующий день. Даже самые тяжелые решения обычно сводились к выбору между плохим и еще худшим. Оставаться или двигаться дальше. Штурмовать или ждать. Сжечь последнюю телегу ради костра или сохранить ее для раненых. Зарезать лошадь сегодня или надеяться, что завтра найдется зерно.
После победы простые решения закончились.
Теперь требовалось определить, кому принадлежит каждый дом, кто отвечает за каждую башню, сколько людей должно стоять у ворот и где брать хлеб для тех, кто несет караул. Нужно было решать, что делать с оставшимися жителями, кому позволить вернуться, кого допустить к рынку, каким священникам передавать церкви и кто станет следить за тем, чтобы солдаты разных сеньоров не начали делить город между собой при помощи мечей.
Даже колодец мог стать причиной войны.
В первые дни люди Готфрида заняли несколько больших цистерн на севере города. Нормандцы решили, что вода предназначена только для них, и попытались наполнить бочки. Завязалась драка. Сначала толкались и ругались, затем кто-то выхватил кинжал. Когда прибежали сержанты, один человек уже лежал на земле с рассеченной щекой, а двое других грозились позвать своих рыцарей.
Роберт велел поставить у цистерны смешанный караул — двух нормандцев, двух лотарингцев и одного провансальца.
— Теперь они будут следить друг за другом, — объяснил он. — А если начнут драться, то хотя бы не смогут обвинить в этом один народ.
К вечеру они уже играли в кости.
Подобным образом создавался новый порядок. Не указами и торжественными клятвами, а бесконечной чередой мелких решений, каждое из которых казалось недостойным внимания князей, пока из-за него не начинали хвататься за оружие.
Я продолжал считать запасы.
К концу третьего дня мы примерно знали, сколько зерна находилось в городе. К четвертому выяснили, что почти половина непригодна для долгого хранения. Мешки лежали в сырых помещениях, часть была испорчена, а многое растащили еще в день штурма. Некоторые солдаты прятали зерно под лежанками, в подвалах и даже в пустых гробницах, надеясь продать его позднее.
Роберт приказал объявить, что каждый добровольно сдавший припасы получит установленную долю обратно, а тот, у кого зерно обнаружат после заката, потеряет все.
— И руку? — спросил один из сержантов.
— Зачем?
— Чтобы остальные боялись.
Герцог посмотрел на него с усталостью.
— Если мы начнем отрубать руки каждому дураку, к осени некому будет держать копья.
К закату зерна принесли больше, чем мы нашли за предыдущие два дня.
Люди редко бывают настолько глупы, насколько о них думают властители. Чаще они просто пытаются понять, какое поведение принесет им больше выгоды и меньше неприятностей. Роберт это знал. Он не любил длинных речей, не слишком доверял законам и совсем не верил, что человек становится честным от одного страха перед Богом. Но он прекрасно понимал цену ясного приказа.
Постепенно склады наполнялись, хотя ненадолго. Мы пересчитали масло, соль, сушеные плоды и вино. Нашли несколько больших печей, но не хватало людей, умеющих ими пользоваться. Франкские повара привыкли к походным котлам и простым очагам. Городские печи были устроены иначе, и первая попытка испечь в них хлеб закончилась тем, что половина лепешек сгорела, а остальная прилипла к стенкам.
Хакон съел одну и долго жевал.
— Ну? — спросил я.
Он постучал лепешкой о край стола. Та издала звук, похожий на удар деревянного щита.
— Можно выдавать лучникам.
— Зачем?
— Вместо камней.
Нам пришлось искать местных пекарей.
Поначалу они боялись приходить. Среди жителей ходили слухи, что франки собирают ремесленников, чтобы заставить их работать без платы, а затем убить, когда они станут не нужны. Возможно, в другом городе так и произошло бы. Возможно, подобное происходило и в Иерусалиме, только не там, где служили мы. Я не могу поручиться за каждую улицу и каждый отряд. Город был велик, а власть в первые дни существовала лишь там, куда доставал голос конкретного рыцаря.
Первым согласился явиться старый сириец по имени Матфей. Он был низким, сухим человеком с седой бородой, желтыми от муки руками и привычкой щуриться, словно постоянно ожидал удара. Вместе с ним пришли двое сыновей и племянник. Все четверо остановились во дворе, не решаясь приблизиться к печи.
— Скажи им, что никто их не тронет, — приказал мне Роберт.
— На каком языке?
Герцог посмотрел на меня.
— На том, который они поймут.
Это был разумный приказ, но выполнить его оказалось непросто. Я знал немного латыни, еще меньше греческого и несколько слов на языке местных жителей, большинство из которых относилось к воде, пище, цене или угрозам. Матфей говорил на сирийском и немного по-гречески. После нескольких неудачных попыток мы нашли армянского священника, который понимал греческий и мог объясняться на ломаной латыни.
Таким образом, простая фраза Роберта прошла через четыре языка.
— Они получат плату, — сказал герцог. — И долю хлеба.
Армянин перевел мои слова на греческий, Матфей переспросил по-сирийски, затем долго обсуждал что-то с сыновьями.
— Что он говорит? — спросил Роберт.
Священник выслушал ответ.
— Он спрашивает, будут ли платить каждый день.
— Нет. Каждые три дня.
Матфей снова заговорил.
— Теперь что?
— Спрашивает, почему не каждый день.
Роберт нахмурился.
— Потому что у меня нет времени каждый вечер считать, сколько лепешек испек каждый пекарь.
Старик выслушал перевод и впервые улыбнулся.
На следующее утро печи заработали.
Очередь за хлебом растянулась на половину улицы. Сначала выдавали порции караулам и раненым, затем рабочим, расчищавшим улицы, и лишь потом остальным. Люди ругались, пытались пройти вперед, жаловались на размер лепешек и обвиняли счетчиков в воровстве. Мне казалось, что они неблагодарны. Мы наладили выпечку, нашли зерно, восстановили печи, а вместо благодарности услышали лишь споры.
Матфей, наблюдавший за очередью, заметил мое раздражение.
— Когда люди спорят о хлебе, это хорошо, — перевел священник его слова.
— Что здесь хорошего?
Старик ответил:
— Мертвые не спорят.
Эту фразу я запомнил.
Через несколько дней возле пекарни появились торговцы. Сначала осторожно, почти тайком. Один принес корзину лука, другой — сушеный виноград, третий предлагал глиняные кувшины. Они раскладывали товары прямо на земле и собирались уйти при первом крике. Потом кто-то выставил навес. За ним появился второй. К концу недели на площади уже торговали мясом, маслом, свечами и тканью.
Цены были чудовищными.
За небольшой кувшин масла просили столько, сколько в Нормандии стоила овца. Пучок лука продавали за серебро. Солдаты возмущались, но покупали. Некоторые пытались отобрать товар силой, и тогда торговцы исчезали на два дня. Когда рынок пустел, Роберт отправлял сержантов искать виновных. После нескольких показательных порок и конфискаций грабить торговцев стали реже.
— Почему мы их защищаем? — спросил один из молодых рыцарей. — Они наживаются на нашей победе.
— Потому что завтра они привезут еще, — ответил Роберт.
— По такой цене?
— Пока по такой.
— Нужно приказать им продавать дешевле.
Герцог усмехнулся.
— Тогда они не приедут вовсе.
Рыцарь не нашелся с ответом.
Я тоже.
Мне тогда впервые пришлось задуматься о том, что приказ не способен создать хлеб. Можно заставить торговца открыть мешок. Можно отобрать у него зерно. Можно даже назначить цену. Но нельзя заставить его вернуться в следующий раз, если дорога опасна, плата мала, а у ворот его встречают люди с обнаженными мечами.
Город нуждался не только в запасах.
Он нуждался в доверии.
Это слово редко произносили на военных советах, но без него не двигался ни один караван. Купец должен был верить, что его не ограбят на дороге. Погонщик — что получит плату. Пекарь — что у него не отнимут хлеб. Крестьянин — что солдаты не уведут последнего мула. Даже человек, который ненавидел нас, мог согласиться торговать, если был уверен, что вернется домой живым и с серебром.
Мы еще не умели создавать такое доверие.
Зато быстро научились понимать его цену.
Каждое утро я обходил склады, затем шел к печам, после чего проверял выдачу провианта караулам. К вечеру возвращался во двор Роберта и докладывал, сколько зерна израсходовано, сколько хлеба испечено и сколько людей получило порции. Табличка все чаще висела у меня на поясе рядом с мечом.
Хакон это заметил.
— Скоро тебе понадобится второй оруженосец.
— Для чего?
— Один будет носить щит. Другой — таблички.
— Продолжай смеяться. Посмотрим, что ты скажешь, когда останешься без ужина.
— Тогда я признаю, что ты стал самым могущественным человеком в Иерусалиме.
Дрого получил постоянный участок стены и теперь редко бывал с нами. Он составлял списки караулов, проверял оружие и каждую ночь обходил башни. Через несколько дней мы встретились возле западных ворот. Он выглядел измученным.
— Я думал, после штурма можно будет поспать, — сказал он.
— Я тоже.
— Сколько ты спал прошлой ночью?
— Часа три.
Дрого кивнул.
— Значит, государство строится правильно. Никто не спит.
Мы рассмеялись, хотя сил на смех почти не оставалось.
Слово «государство» тогда еще звучало странно. У нас не было короля. Не существовало общих законов, постоянной казны и даже единого командования. Каждый князь распоряжался своими людьми. Готфрид контролировал одну часть города, Раймунд — другую, Танкред удерживал участки возле Храма, а Роберт заботился прежде всего о нормандцах. Приказы одного властителя не всегда признавали люди другого. В некоторых улицах действовало право Готфрида, в соседних — воля Танкреда, а за следующим поворотом все решал сержант, у которого было больше вооруженных людей.
И все же государство уже рождалось.
Оно появлялось в караулах у ворот, в списках зерна, в защите рынка, в распределении воды и в наказании тех, кто считал победу правом брать все, что захочется. Оно рождалось не во время молитв и не в торжественных речах, а там, где один человек впервые говорил другому: это принадлежит не тебе, а городу.
Мы еще не знали, кто станет правителем Иерусалима.
Но уже учились ему подчиняться.
На десятый или одиннадцатый день — теперь я не помню точно — меня вызвали к Роберту раньше обычного. Я ожидал очередного разговора о запасах, однако во дворе находились только несколько старших рыцарей и писец. Герцог стоял над картой, на которой были отмечены дороги к Яффе, Рамле, Вифлеему и северным землям.
— Сколько у нас зерна? — спросил он.
— Если выдавать нынешние порции — примерно на двенадцать дней.
— А если сократить?
— На шестнадцать. Может быть, на семнадцать.
— Потом?
Я посмотрел на карту.
— Потом ничего.
Роберт провел пальцем по дороге к Яффе.
— Из порта еще что-нибудь идет?
— Мы не знаем.
— Из Вифлеема?
— Несколько повозок. Этого мало.
— Из Рамлы?
— Дорога небезопасна.
Герцог некоторое время молчал. Затем спросил:
— Сколько людей в городе?
— Точно никто не знает.
— Значит, еды у нас на двенадцать дней для неизвестного числа людей.
— Да, господин.
Он выпрямился.
— Скоро князья соберутся решать, кто будет править Иерусалимом.
Один из рыцарей усмехнулся:
— Наконец-то.
Роберт посмотрел на него без всякой радости.
— Пока они будут делить власть, нам нужно найти тех, кто привезет хлеб.
Он снова перевел взгляд на карту.
— Потому что титулом людей не накормишь.
В тот день я еще не знал, что разговор о власти состоится в самом святом месте города и что сказанные там слова определят судьбу Иерусалима. Но теперь, вспоминая те дни, я понимаю: государство родилось не тогда, когда один из князей принял новый титул. Оно начало рождаться раньше — в тот миг, когда мы впервые пересчитали мешки и обнаружили, что их недостаточно.
Корону можно возложить за несколько минут.
Чтобы наполнить пустой склад, иногда требуется целое королевство.
III. Совет в Храме Гроба Господня
«Молодые люди думают, что государства рождаются в битвах. Старики знают, что битвы лишь освобождают место. Настоящее государство рождается тогда, когда люди впервые садятся за один стол и решают, как им жить дальше.»
— Из записок Анселя де Нантеса.
Когда спустя много лет меня спрашивали, какой день стал днем рождения Иерусалимского королевства, большинство ожидало услышать один ответ — пятнадцатое июля, день штурма. Я неизменно отвечал иначе. Государства не рождаются в тот миг, когда рушатся стены. Они появляются тогда, когда победители перестают думать только о войне и начинают спорить о том, как жить после нее. Именно поэтому настоящим началом нашего королевства я всегда считал совет, состоявшийся несколькими днями позже в Храме Гроба Господня.
К тому времени Иерусалим уже начинал меняться. На улицах по-прежнему лежали следы недавнего боя, но над ними постепенно брала верх новая жизнь. Караулы сменяли друг друга на башнях, в кузницах снова стучали молоты, в пекарнях разводили огонь, а на рыночной площади появлялись первые торговцы, осторожно присматриваясь к новым хозяевам города. Казалось, даже сам воздух стал другим. Он уже пах не дымом пожаров, а свежим хлебом и известью, которой заделывали пробоины в стенах.
Но самый главный вопрос еще оставался без ответа.
Кто будет править Иерусалимом?
Ответ вовсе не был очевиден.
Раймунд Тулузский считался самым могущественным из князей похода. За ним стояли огромные владения, богатство и тысячи воинов. Готфрид Бульонский снискал славу человека благочестивого и справедливого, которого уважали почти все армии. Даже мой господин, Роберт Куртгёз, принадлежал к числу тех, чье имя произносили вслух. Герцог Нормандии, сын Вильгельма Завоевателя, опытный полководец и один из предводителей всего похода — он также имел право претендовать на власть, хотя никогда не говорил об этом открыто.
Поэтому к храму в тот день шли не просто князья.
Каждый из них мог выйти оттуда правителем Святого города.
Нас, младших рыцарей и оруженосцев, внутрь не приглашали. Подобные решения принимались людьми, на плечах которых лежала судьба целого похода. Однако двери не закрывали, и во дворе быстро собралась толпа. Десятники, сержанты, писцы, капелланы, оруженосцы — каждый надеялся услышать хотя бы несколько слов. Иногда кто-нибудь из князей выходил наружу переговорить со своими людьми, затем вновь скрывался под сводами храма. Даже самые разговорчивые говорили вполголоса. Все понимали, что становятся свидетелями события, которое однажды войдет в летописи.
Я стоял рядом с Хаконом возле одной из колонн. Сквозь распахнутые двери было видно часть большого зала. За длинным столом сидели Раймунд, Готфрид, Роберт, Танкред и другие князья. Не хватало только Боэмунда. Он уже сделал свой выбор, оставшись князем Антиохии.
Меня тогда поразило совсем не то, что они говорили.
Меня поразило, как они говорили.
Не было ни криков, ни взаимных обвинений, ни угроз. После трех лет войны эти люди слишком хорошо понимали цену громким словам. Настоящая власть редко нуждается в повышенном голосе.
До нас долетали лишь отдельные обрывки.
— …паломники…
— …патриарх…
— …защита…
— …Святой Гроб…
По ним невозможно было понять ход разговора, но можно было почувствовать его тяжесть.
Наконец поднялся Раймунд Тулузский.
Он говорил долго. Его голос доносился до нас, но слова терялись под каменными сводами. Мы различали лишь отдельные фразы. Потом наступила тишина.
Прошло несколько долгих мгновений.
И вдруг кто-то во дворе негромко сказал:
— Отказался…
По толпе словно прошла невидимая волна.
— Отказался…
— Не принял…
Я повернулся к Хакону.
— От чего?
— От власти.
Я удивленно посмотрел на варяга.
— Значит… он действительно не хочет становиться правителем?
Хакон едва заметно усмехнулся.
— А может быть, хочет, чтобы его начали уговаривать.
— Ты слишком плохо думаешь о людях.
— Нет, — спокойно ответил он. — Просто я слишком долго прожил среди князей.
Тогда я не согласился с ним. Раймунд казался мне человеком искренне благочестивым, способным отказаться от любой земной власти ради Господа. Лишь спустя десятилетия я понял, что политика редко бывает настолько простой. Иногда отказ приносит человеку больше влияния, чем согласие. Не знаю, рассчитывал ли Раймунд именно на это. Я не стану приписывать ему мыслей, которых не мог знать. Но слова Хакона я запомнил навсегда.
После отказа Раймунда разговор в храме продолжился. Казалось, решение снова повисло в воздухе.
Именно тогда один из присутствующих священников — я уже не помню, был ли это Арнульф или кто-то другой, — неожиданно повернулся к Роберту.
— А что скажет герцог Нормандский?
В храме вновь стало тихо.
Даже мы во дворе перестали переговариваться.
Роберт медленно поднялся со своего места.
Он обвел взглядом сидевших за столом князей и неожиданно улыбнулся.
— Господа, — сказал он, — прежде чем принимать новое герцогство, мне бы неплохо вернуть старое.
Несколько человек непонимающе переглянулись.
Тогда Роберт развел руками.
— Я еще Нормандию из долгов не выкупил. Не стоит нагружать меня вторым государством.
На этот раз рассмеялись почти все.
Смеялся даже суровый Танкред.
Смеялись люди во дворе.
После нескольких часов напряжения эта простая шутка неожиданно разрядила атмосферу.
Когда смех стих, Роберт уже совершенно серьезно продолжил:
— Здесь есть люди, более достойные этой чести, чем я.
Он сел.
И в тот же миг поднялся Готфрид Бульонский.
Высокий, спокойный, с тем самым выражением лица, которое я потом видел у него еще не раз.
Он говорил недолго.
— Я не стану носить золотую корону там, где Господь наш Иисус Христос носил венец терновый.
И снова наступила тишина.
Но теперь она была совсем другой.
Если после слов Раймунда люди переговаривались, пытаясь понять его намерения, то после слов Готфрида молчали все.
Даже птицы, казалось, перестали кричать над крышей храма.
Я впервые увидел, как несколько простых слов способны изменить настроение целого собрания.
Лишь позже Роберт сказал мне фразу, которую я запомнил на всю жизнь:
— Иногда хорошие слова стоят дороже тысячи копий.
IV. Дорога обратно
Храм Гроба Господня постепенно пустел. Князья расходились в разные стороны, каждый в сопровождении своих людей. Кто-то сразу направился к лагерю, кто-то задержался на площади, где его уже ждали вассалы и священники. Только что завершился совет, который должен был определить судьбу Иерусалима, но никто не выглядел победителем. Скорее наоборот. Казалось, каждый понимал, что вместе с властью на его плечи ложится груз, которого еще неделю назад не существовало.
Мы молча шли следом за Робертом. День клонился к вечеру, и длинные тени ложились на камни улиц. Ветер приносил запах извести, свежеспиленного дерева и хлеба из уже работавших пекарен. Город продолжал жить своей новой жизнью, совершенно не обращая внимания на то, какие решения только что приняли его новые хозяева.
Дрого с Жофруа ушли вперед, оживленно споря о том, как теперь следует называть Готфрида. Мы же с Хаконом держались рядом с герцогом.
Некоторое время никто не нарушал молчания.
Наконец я решился.
— Господин…
Роберт посмотрел на меня.
— Вы действительно не хотели стать правителем?
Он ответил не сразу.
Несколько шагов мы сделали молча.
— Хотел, — наконец сказал он.
Я даже остановился от неожиданности.
Хакон лишь едва заметно улыбнулся.
— Любой человек, который говорит, будто никогда не мечтал о власти, либо святой, либо лжец.
Роберт тихо усмехнулся.
— Но не настолько.
Мы свернули в узкий переулок, где было прохладнее. Вдалеке слышались удары молотов.
— Иерусалим — великая честь, — продолжил герцог. — Возможно, величайшая, какую только может получить рыцарь нашего времени. Но есть вещи, которые человек не выбирает.
Он на мгновение замолчал.
— Я родился старшим сыном Вильгельма.
Этого было достаточно.
Даже в девятнадцать лет я понимал, что означают эти слова.
Старший сын Завоевателя должен был однажды унаследовать все владения своего отца. Но судьба распорядилась иначе. Англия досталась одному брату, Нормандия оказалась заложена другому, а сам Роберт ушел в крестовый поход, надеясь однажды вернуть то, что считал своим по праву.
— Если Господь позволит мне благополучно вернуться домой, — негромко сказал он, — впереди у меня будет достаточно забот.
Он посмотрел куда-то вдаль, словно за стенами Иерусалима уже видел зеленые холмы Нормандии.
— Сначала вернуть свое герцогство.
Потом он усмехнулся.
— А если удача совсем уж улыбнется… возможно, однажды посмотреть и через Ла-Манш.
Я понял не сразу.
Зато понял Хакон.
Варяг тихо хмыкнул.
— Значит, все-таки английская корона?
Роберт посмотрел на него с той самой улыбкой, которая всегда появлялась перед хорошей шуткой.
— Раз уж мечтать, Хакон, так по-крупному.
Они оба рассмеялись.
Я же шел рядом, пытаясь понять, говорит ли герцог всерьез.
Лишь спустя много лет, когда я лучше узнал историю Европы и судьбу дома Нормандии, до меня дошло, что в тот вечер Роберт вовсе не шутил.
Иерусалим был для него наградой.
Англия — наследством.
И между этими двумя словами лежала огромная разница.
Некоторое время мы шли молча.
Потом Хакон неожиданно произнес:
— Значит, ты не завидуешь Готфриду?
Роберт покачал головой.
— Нет.
— Почему?
Герцог остановился возле нашей ставки и посмотрел на знамя с двумя золотыми львами, тихо колыхавшееся на вечернем ветру.
— Потому что сегодня он получил не корону.
Он получил обязанность.
И, открывая полог шатра, уже почти шепотом добавил:
— А обязанности имеют странное свойство. Они никогда не заканчиваются там, где тебе этого хочется.
V. Другая война
Солнце уже почти скрылось за западными холмами, когда по лагерю прошел приказ собраться всем маршалам, сотникам и десятникам, служившим под началом Роберта Куртгёза. Подобные советы обычно созывали перед большим походом или генеральным сражением, поэтому многие ожидали услышать разговор о Египте, Дамаске или новых крепостях, которые еще предстояло покорить. Мы собрались возле шатра герцога, переговариваясь вполголоса. Кто-то еще не успел снять кольчугу, кто-то держал шлем под мышкой. На широком деревянном столе лежали восковые таблички, несколько свитков и грубо начерченная карта окрестностей Иерусалима. Вместо мечей главным оружием сегодняшнего вечера были перья писцов, камешки, которыми отмечали дороги, и веревки с узлами, служившие мерой расстояний.
Когда все собрались, Роберт вошел в шатер. Он не стал садиться и не предложил сделать это другим. Несколько мгновений герцог молча рассматривал собравшихся, словно хотел убедиться, что каждый понимает важность предстоящего разговора. Затем он положил ладонь на карту и спокойно произнес:
— Господа… война закончилась.
По шатру пробежала легкая улыбка. Кто-то даже облегченно выдохнул. Но Роберт тут же покачал головой.
— Нет. Не спешите радоваться. Закончилась только одна война. Теперь начинается другая.
Он медленно провел рукой по карте.
— Нашими врагами больше не будут сельджуки. Теперь нам предстоит сражаться с голодом. С жаждой. С болезнями. С пустыми амбарами. С дорогами, по которым не идут обозы. Если через месяц в Иерусалиме не останется хлеба, никому уже не будет важно, кто первым поднялся на стены и кто водрузил знамя над башней Давида.
В шатре воцарилась тишина. Никто не спорил. За три года похода мы слишком хорошо усвоили простую истину: армии погибают не только от мечей. Иногда их уничтожает отсутствие воды или мешка муки.
После этого Роберт начал отдавать распоряжения. Все происходило спокойно, без лишних слов, будто он распределял людей перед обычным переходом. Одним маршалам было поручено проверить состояние городских укреплений и составить список повреждений. Другим — осмотреть цистерны, колодцы и водопроводы. Третьим предстояло собрать сведения обо всех запасах зерна, масла, соли и вина, оставшихся в городе. Несколько опытных воинов получили приказ организовать постоянную стражу у ворот и следить за порядком на рынке. Каждый понимал свою задачу, и никто не задавал лишних вопросов.
Лишь когда распоряжения почти закончились, Роберт поднял голову и посмотрел прямо на меня.
— Ансель.
Я сделал шаг вперед.
— Возьмешь десяток надежных людей.
Я невольно подумал, что нас отправят к какой-нибудь крепости или на разведку к египетской границе. Однако герцог произнес совсем другое.
— Найди тех, кто сможет накормить Иерусалим.
Наверное, выражение моего лица оказалось достаточно красноречивым, потому что Роберт подошел к карте и начал говорить медленно, словно объяснял очевидную вещь.
— Мне нужны купцы, которые знают дороги. Караванщики, способные провести обоз через всю Иудею. Мельники, которые умеют молоть зерно. Пекари, способные накормить тысячи людей. Мне нужны старосты деревень, хозяева складов, погонщики мулов, владельцы верблюдов. Все, кто знает путь между Яффой, Рамлой и Иерусалимом лучше, чем любой рыцарь знает поле битвы.
Я слушал его и все меньше понимал, почему он обращается именно ко мне.
— Почему я, господин?
Роберт улыбнулся так, словно давно ожидал этого вопроса.
— Потому что ты умеешь считать.
Я растерянно посмотрел на него.
— Во время осады ты считал лестницы. Потом — канаты. Потом — гвозди. Потом — бурдюки с водой. Пока остальные думали о штурме, ты следил за тем, чтобы этот штурм вообще мог состояться.
Он открыл небольшой деревянный ларец, достал знакомую восковую табличку и протянул ее мне. Ту самую, которую когда-то вручил перед строительством осадных башен.
— Теперь будешь считать зерно.
Я осторожно взял табличку в руки. За последние месяцы она потемнела от времени, по краям появились небольшие трещины, но я сразу узнал ее.
— Береги, — тихо сказал Роберт. — Она тебе еще долго прослужит.
В тот вечер я испытал странное чувство. Мне было девятнадцать лет. За три года похода я научился владеть копьем, мечом и топором, прошел через Никею, Дорилей, Антиохию и Иерусалим. Мне казалось, что впереди меня ждут новые битвы и новые подвиги. Вместо этого мой господин отправлял меня искать купцов, мельников, караванщиков и пекарей. Тогда мне показалось, что он поручает мне работу, недостойную молодого рыцаря.
Только спустя много лет я понял, насколько сильно ошибался. В тот вечер Роберт увидел во мне не человека, который лучше других умеет держать меч. Таких вокруг было множество. Он увидел человека, способного сделать так, чтобы у остальных всегда были хлеб, вода и силы этот меч поднять.
Если моя жизнь действительно изменилась в какой-то один день после взятия Иерусалима, то произошло это не на стенах города и не в Храме Гроба Господня. Это случилось вечером, в небольшом шатре с нормандскими знаменами, когда вместо нового оружия мой господин вновь вложил мне в руки старую восковую табличку. Именно тогда, хотя я сам этого еще не понимал, закончился путь юного рыцаря и началась дорога человека, которому однажды предстояло строить государство.
