Начало мая 1224 года. Сен-Флоран
Ворота Сен-Флорана открылись ещё до того, как передовой отряд подошёл к подъёмному мосту. На стенах не было видно ни приготовившихся к бою арбалетчиков, ни людей с камнями и котлами, а над башней рядом с воротами висело знамя хозяина замка. Генрих въехал первым. Справа от него держался Олаф, слева — Кнут. За ними через ворота медленно втягивалась свита, стучали по доскам копыта, позвякивали кольчуги. Внутренний двор оказался небольшим, вымощенным камнем и неожиданно чистым. Посреди него уже ждал хозяин замка.
Гийом де Сен-Флоран был человеком лет сорока пяти, сухощавым, с длинным лицом и заметной проседью в тёмных волосах. Генрих уже видел его раньше, однако сейчас сеньор выглядел совсем иначе. Он держался прямо, говорил спокойно, но Олаф почти сразу заметил, как напряжены его пальцы. Гийом боялся. И вовсе не людей, заполнивших его двор.
Замок Сен-Флоран
— Государь, — произнёс он, поклонившись Генриху. — Я рад, что вы приняли моё приглашение.
— Ваши ворота были открыты, — ответил Генрих. — Это хорошее начало разговора.
Гийом улыбнулся, но улыбка получилась натянутой.
— Я хотел, чтобы никаких сомнений не осталось.
Он замолчал. Несколько мгновений во дворе слышалось только фырканье лошадей. Потом Гийом неожиданно опустился на одно колено.
Генрих нахмурился.
— Что вы делаете?
— То, ради чего просил вас приехать.
Гийом поднял голову.
— Я хочу стать вашим человеком, государь. Не союзником на время этой войны. Не другом до первой неудачи. Я прошу вас принять мой оммаж.
Теперь молчали уже все.
— Вы понимаете, чего просите? — спросил Генрих.
— Да.
— Если я приму вашу клятву, Людовик назовёт вас изменником.
— Он и так назовёт меня изменником.
— Пока ещё нет.
Гийом сжал губы.
— Тогда пусть назовёт.
Генрих посмотрел на Олафа. Тот некоторое время молчал, затем спешился.
— Встаньте, Гийом.
Сеньор Сен-Флорана не двинулся.
— Я обращаюсь не к вам, милорд.
— Знаю. Поэтому и говорю: встаньте. Государь ещё не ответил.
На лице Гийома впервые появилось настоящее беспокойство. Он медленно поднялся.
Олаф отвёл Генриха на несколько шагов.
— Подумай.
— Ты против?
— Нет.
— Тогда в чём дело?
Олаф посмотрел на стоявшего посреди двора Гийома.
— Он сейчас предлагает тебе не только свою верность. Он отдаёт тебе свою шею. Если мы победим — всё просто. А если через месяц Людовик разобьёт нас под Буржем? Если через два месяца мы снова окажемся за морем? Что будет с ним?
Генрих ничего не ответил.
— Оммаж связывает двоих, — продолжил Олаф. — Он клянётся служить тебе. Ты принимаешь обязанность защищать его. Не принимай клятву человека, если допускаешь, что однажды оставишь его расплачиваться за неё в одиночку.
Генрих ещё раз посмотрел на Гийома.
— А ты сам что сделал бы?
— Я бы подумал.
— Ты уже это говорил.
— Значит, хорошо запомнил.
Кнут тихо усмехнулся.
Генрих постоял ещё несколько мгновений, затем вернулся к хозяину замка.
— На колени, Гийом де Сен-Флоран.
Тот словно перестал дышать.
А потом быстро опустился перед ним.
Генрих протянул руки.
— Я принимаю ваш оммаж.
Гийом вложил ладони в ладони короля.
И только тогда Олаф увидел, как исчез страх с его лица.
Середина мая. Под Буржем
Первый штурм продолжался меньше двух часов.
Этого хватило, чтобы потерять несколько сотен человек и понять: город с наскока не взять.
Теперь Олаф стоял перед своим шатром и смотрел на стены Буржа. Вдали, за лагерем, возвышались городские укрепления. С одной стороны подступы к ним осложняли Йевр, заболоченные берега и низины, с другой лежала долина Орона. Там, где вода и топкая земля сами становились частью обороны, постоянно двигались разъезды Чёрных клобуков. Основные же силы армии сосредоточились напротив сухих участков стены — там, где через несколько дней предстояло повторить попытку.
Только теперь это уже не должно было быть простым бегом с лестницами.
Повсюду стучали топоры.
Из окрестных лесов тащили брёвна. Плотники собирали огромные рамы осадных башен. В стороне мастера крепили железом тяжёлую голову тарана. Ещё дальше поднимались деревянные конструкции требушетов. Люди плели мантелеты, вязали фашины, подвозили камни.
Генрих подошёл к Олафу.
— Если бы мы начали с этого, половина тех, кого вчера похоронили, сейчас была бы жива.
— Больше половины.
— Я хотел сказать это мягче.
— Не надо.
Олаф повернулся к нему.
— Это была моя ошибка.
Генрих удивлённо поднял бровь.
— Я рассчитывал на лучников, — продолжил Олаф. — Думал, они не дадут никому высунуться над стеной. На поле это работает. Человек поднимает голову — получает стрелу. Выходит из строя — получает стрелу. Пытается приблизиться — получает стрелу.
— А здесь?
— А здесь французу достаточно высунуться на несколько мгновений.
Олаф указал на стены.
— Переждал залп за камнем. Поднялся. Сбросил лестницу. Метнул камень. Ударил копьём. Снова спрятался. Наши лучники сделали всё, что могли. Просто я потребовал от них того, чего сделать невозможно.
Кнут, стоявший неподалёку, посмотрел на строящийся требушет.
— Лук не ломает стен.
— Именно.
Олаф усмехнулся без всякого веселья.
— Хороший лук. Лучший из тех, что мне доводилось видеть. Но всё-таки лук.
Генрих снова посмотрел на город.
— Значит, второй штурм?
— Да.
— Когда?
— Когда будем готовы.
— Вчера ты говорил иначе.
— Поэтому вчера мы проиграли.
Олаф повернулся к лагерю.
— Больше я торопиться не собираюсь.
Вести из Турени
Гонец менял лошадей почти на каждой остановке и добрался до Буржа едва способным держаться в седле. Уже через час в шатре Генриха собрались Олаф, Кнут и несколько командиров.
На столе лежала карта.
— Они уходят, — сказал Генрих.
— Кто?
— Французы. Почти все части, которые стояли в Турени, получили приказ двигаться к Орлеану.
Олаф наклонился над картой.
— Сколько осталось?
— Гарнизоны. Люди местных сеньоров. Ничего, что можно назвать армией.
Кнут провёл пальцем по пергаменту.
— Значит, дорога открыта.
— Почти.
Олаф некоторое время изучал карту.
— Если мы займём Турень, Людовик потеряет пространство между нами и нижней Луарой.
— И получит ещё одну причину идти на нас.
— Он и без того идёт.
Генрих кивнул.
— Сколько?
— Десять тысяч.
— От Буржа?
— Больше нельзя. Иначе второй штурм придётся отложить.
Олаф выпрямился.
— Пять тысяч Раймунду Тулузскому. Пять тысяч Савари де Молеону. Пусть идут вместе.
Генрих поднял глаза.
— Вместе?
— Да.
— Ты давно разговаривал с ними обоими?
— А что?
— Они как кошка с собакой.
Олаф пожал плечами.
— Им не детей крестить.
— Я серьёзно.
— Я тоже. Им не обязательно любить друг друга, Генрих. Им достаточно выполнять приказ.
— Савари ненавидит катаров.
— Раймунд говорит, что он католик.
— Савари ему не верит.
Олаф махнул рукой.
— Пусть спорят о вере после войны. Сейчас перед ними пустая Турень.
Генрих ещё несколько секунд смотрел на него.
— Хорошо.
Решение было принято.
Вторая половина мая. Дорога в Турень
Они поссорились уже на третий день.
Началось всё с мяса.
Армия остановилась возле небольшого замка, хозяин которого после недолгих переговоров согласился открыть ворота. Вечером Раймунд и Савари ужинали за одним столом. Перед ними поставили хлеб, сыр, жареную птицу и кувшин вина.
Раймунд взял хлеб и сыр.
Савари некоторое время смотрел на него.
— Птица вам чем-то не угодила?
— Не хочу мяса.
— Почему?
— Потому что не хочу.
— Удобный ответ.
Раймунд поднял глаза.
— Савари, если вы собираетесь следить за тем, что лежит у меня в тарелке, эта война покажется нам обоим очень долгой.
— Я просто интересуюсь.
— Нет. Вы пытаетесь понять, катар ли я.
— И как, получается?
Раймунд отложил хлеб.
— Я католик.
— Конечно.
— Я уже говорил вам это.
— И не один раз.
— Тогда зачем снова спрашиваете?
Савари посмотрел на нетронутую птицу.
— Потому что слова иногда расходятся с поступками.
— А любовь к мясу теперь стала доказательством истинной веры?
— Нет. Но его нелюбовь заставляет задуматься. И ещё вы защищали катаров.
— Это были всего лишь мои люди. А вы поступили бы иначе?
Савари насупился.
— Господи, дай мне терпения, — сказал он.
— Очень правильная просьба.
Савари глянул исподлобья.
— Ещё одно слово, Раймунд, и ужинать будете в другом шатре.
— С удовольствием.
Раймунд поднялся.
С этого дня они разговаривали почти исключительно о войне.
И даже тогда старались говорить как можно меньше.
Под Орлеаном
Людовик двинул армию к Орлеану почти сразу после того, как стало известно о наступлении Генриха. Теперь здесь собирались отряды, подходившие из королевского домена, Шампани и владений союзников. Лагерь рос каждый день.
В королевском шатре Людовик стоял над картой.
Напротив него находился Гуго де Лузиньян.
— Ты посоветовал вывести войска из Турени.
— Да.
— Теперь Олаф идёт туда.
— Не Олаф.
— Какая разница?
— Большая. Олаф остался под Буржем. В Турень отправлены Раймунд Тулузскик и Савари де Молеон.
Людовик резко поднял голову.
— Сколько?
— Около десяти тысяч.
Король снова посмотрел на карту.
— А мы оставили им дорогу открытой.
— Мы не могли защищать одновременно Турень, Орлеан и Бурж.
— Теперь придётся возвращать то, что сами отдали.
Гуго пожал плечами.
— Зато возвращать будет проще.
— Почему?
— Потому что Олаф разделил силы.
Людовик задумался.
Гуго провёл пальцем по карте.
— Здесь десять тысяч. Под Буржем осталось всё остальное. Между ними расстояние. Если ударить сейчас, Олаф не успеет помочь.
— Кого отправить?
— Тибо.
— Шампанского?
— У него достаточно людей.
Людовик несколько мгновений молчал.
— Десять тысяч?
— Достаточно.
Король кивнул.
— Тогда пусть идёт.
Конец мая
Турень не покорилась за один день.
Но и большой войны здесь не получилось.
Перед одними замками приходилось разворачивать осадные машины. Другие открывали ворота после первого требования. Третьи сеньоры встречали Раймунда и Савари ещё на дороге и клялись, что всегда считали Генриха законным государем, хотя до появления его армии почему-то предпочитали никому об этом не говорить.
Продвижение оказалось медленным.
К началу июня союзники контролировали лишь восточную часть Турени. До Тура они ещё не дошли. До Монпупона тоже.
Именно тогда разведчики сообщили о французах.
Тибо Шампанский приближался с северо-востока.
Обе армии сошлись возле Сент-Эньяна.
Поле оказалось словно созданным для замысла Раймунда. Слева его ограничивала небольшая речка Трэн-Фёй. Справа поднимался высокий холм, склон которого покрывал густой лес.
Вечером Раймунд и Савари стояли на краю этого леса.
— Я поставлю своих здесь, — сказал Савари.
Раймунд посмотрел вниз.
— Вас не увидят.
— На это и рассчитываю.
— Мои люди займут поле. Тибо увидит пять тысяч и решит, что перед ним вся армия.
— Решит.
— Он атакует.
— Конечно.
Раймунд посмотрел на Савари.
— Когда французы втянутся в битву, вы ударите им в спину.
— Да.
Раймунд снова посмотрел на лес.
— А как вы узнаете, что пора?
Савари усмехнулся.
— С холма я всё пойму. Не сомневайтесь.
Раймунд протянул ему руку.
Савари несколько мгновений смотрел на неё.
Потом пожал.
Сент-Эньян
Утром Тибо Шампанский увидел перед собой пять тысяч человек.
Почти вся армия Раймунда стояла пешей.
Копейщики образовали плотные линии, между ними находились мечники и люди со щитами. Коней отвели назад. Сам Раймунд с небольшим отрядом телохранителей расположился на возвышенности позади строя.
Один из рыцарей Тибо указал вправо.
— Милорд, холм.
— Что?
— Лес. Мы его не разведали.
Тибо посмотрел туда.
— Разведчики что-нибудь видели?
— Нет.
— Тогда что вас беспокоит?
— Именно это.
Тибо усмехнулся.
Перед ним стояло пять тысяч человек.
У него было почти вдвое больше.
— Строить конницу.
Затрубили рога.
Французские рыцари начали выдвигаться вперёд.
Раймунд наблюдал за ними с возвышенности.
Он знал, что будет тяжело.
Для этого всё и затевалось.
Его люди должны были принять удар. Не победить. Не обратить Тибо в бегство. Просто удержать французов достаточно долго, чтобы они втянулись в сражение.
А потом с холма спустится Савари.
Первый удар оказался страшнее, чем Раймунд ожидал.
Сотни тяжёлых коней врезались в строй. Передние ряды исчезли под копытами. Копья ломались, люди падали, лошади с воплем валились на землю. Но строй выдержал.
Французы отошли.
Раймунд посмотрел вправо.
Лес молчал.
Второй удар.
Теперь пехота подалась назад на несколько шагов.
Но снова удержалась.
Раймунд улыбнулся.
Ещё немного.
Тибо уже втянулся.
Теперь.
Он посмотрел на холм.
Ничего.
Французы перестраивались для нового удара.
— Где он? — спросил кто-то рядом.
Раймунд ничего не ответил.
Третий натиск оказался ещё сильнее.
Теперь люди отступали уже не на несколько шагов. В одном месте строй прогнулся, в другом щиты начали расходиться. Раймунд видел, как командиры пытаются восстановить линию.
Он снова посмотрел на холм.
Среди деревьев ничего нельзя было разобрать.
— Ну, Савари, атакуй, — тихо произнёс Раймунд. — Дальше мои люди не выдержат.
Будто в ответ затрубели французские рога.
Рыцари Тибо пошли вперёд.
С высоты оно лежало перед ним почти целиком.
Он видел, как первая атака разбилась о строй Раймунда. Видел вторую. Видел, как после третьей тулузская пехота начала медленно пятиться.
Рядом стояли его капитаны.
— Милорд, — произнёс один из них. — Пора.
Савари ничего не ответил.
Внизу французы снова перестраивались.
— Если мы ударим сейчас, они не успеют развернуться.
— Знаю.
— Тогда прикажите седлать.
— Все уже в седле.
Капитан замолчал.
Через несколько мгновений он снова посмотрел на своего командира.
— Так когда?
— Не сейчас.
— Но…
Савари повернул голову.
Капитан умолк.
— Стоять на месте.
Внизу затрубели рога.
На этот раз его люди не выдержали.
В центре ещё стояли. Левый фланг тоже держался.
Справа строй прорвали.
Сначала сквозь брешь прошли всего несколько рыцарей. Один. Второй. Третий. Потом десяток.
За ними хлынули остальные.
Пехота Раймунда оказалась перед конницей без строя.
Началась бойня.
Человека, державшего щит против врага впереди, сбивал конь сзади. Упавших затаптывали. Кто-то пытался собраться вокруг знамён, кто-то бежал к речке. Рыцари Тибо разъезжали среди пеших людей, рубя сверху мечами.
Раймунд смотрел на это несколько мгновений.
Потом повернул голову вправо.
Лес оставался неподвижным.
Теперь он понял.
Возможно, слишком поздно.
Возможно, не до конца.
Но ждать больше было нечего.
Раймунд опустил забрало.
Рядом с ним оставалось несколько десятков телохранителей.
— За мной.
— Милорд…
— За мной!
Он пришпорил коня.
Маленький отряд сорвался с возвышенности.
Навстречу им двигались прорвавшиеся французские рыцари.
Раймунд опустил копьё.
Первого противника он выбрал почти случайно.
Они неслись друг на друга несколько мгновений. Потом наконечник копья Раймунда ударил французского рыцаря и выбросил его из седла. Древко дёрнулось так сильно, что едва не вывернуло руку. Раймунд попытался освободить оружие.
Бесполезно.
Копьё застряло.
Он выпустил его.
Меч вышел из ножен.
Дальше уже не было ни плана, ни строя.
Лошади сталкивались боками. Кто-то бил мечом сверху. Другой пытался достать противника из-под щита. Телохранитель Раймунда упал прямо перед его конём, и граф едва успел натянуть поводья. Справа появился француз. Раймунд отбил удар, рубанул в ответ и почувствовал, как клинок встретился с кольчугой.
Ещё один.
Ещё.
Кто-то схватил его коня за повод.
Раймунд ударил вниз.
Человек исчез.
Он повернулся влево.
И не увидел всадника справа.
Моргенштерн ударил в шлем.
Металл смялся.
Вместе с ним смялись кости под ним.
Раймунд даже не почувствовал, как падает.
Его тело рухнуло между копытами.
Через несколько минут погиб последний из окружавших его телохранителей.
Знамя графа Тулузского упало.
Один из капитанов Савари снял шлем.
— Милорд…
Савари продолжал смотреть вниз.
— Граф погиб.
— Вижу.
На поле остатки армии Раймунда уже бежали. Французские рыцари преследовали их. У речки образовалась давка. Люди бросали щиты и оружие, пытаясь уйти от конницы.
— Что нам делать?
Савари ещё некоторое время наблюдал за полем.
Потом развернул коня.
— Всем оставаться в лесу.
Капитан посмотрел на него.
— А вы?
— Я скоро вернусь.
Савари медленно поехал вниз.
Его заметили не сразу.
Несколько французских рыцарей повернули к одинокому всаднику, появившемуся из леса, но почти сразу остановились. Савари не доставал оружия.
Вскоре навстречу ему выехал Тибо Шампанский.
Они встретились посреди поля.
Между ними лежали мёртвые.
Тибо некоторое время молча смотрел на Савари.
Потом перевёл взгляд на лесистый холм.
Теперь он всё понял.
— Почему?
Савари посмотрел туда, где среди тел своих людей лежал Раймунд Тулузский.
— Терпеть не могу катаров.
