Триумвират во главе СССР. Что, если покушения на Кирова не происходит?
История Советского Союза могла измениться вовсе не из-за победы одной из внутрипартийных оппозиций, государственного переворота или преждевременной смерти Сталина. Возможно, для этого было достаточно, чтобы вечером 1 декабря 1934 года Сергей Миронович Киров просто вышел из Смольного живым. В нашей истории Леонид Николаев встретил его в коридоре и смертельно ранил выстрелом в затылок. Убийство Кирова стало одним из важнейших событий середины 1930-х годов, хотя вопрос о его истинных причинах остаётся дискуссионным. Версия о непосредственной организации покушения Сталиным так и не получила бесспорного документального подтверждения, а в современной историографии существует вполне серьёзная точка зрения, согласно которой Николаев действовал самостоятельно, тогда как само убийство впоследствии стало одним из катализаторов радикализации советской репрессивной политики.
Но представим, что выстрела вообще не произошло. Николаев передумал, испугался, был задержан раньше или просто разминулся с Кировым в коридорах Смольного — для нашей истории конкретная причина не столь важна. Важно другое: Киров остаётся жив. А вместе с ним рядом со Сталиным сохраняется человек, который не является ни скрытым либералом, ни потенциальным вождём антисталинской оппозиции. Напротив, Киров — убеждённый большевик, сторонник существующего строя, индустриализации и сильной центральной власти. Именно поэтому он потенциально способен влиять на Сталина гораздо сильнее любого его противника. Вместе с Серго Орджоникидзе он постепенно становится частью совершенно необычной для СССР системы власти — неофициального триумвирата Сталина, Кирова и Орджоникидзе.
Не противники, а единомышленники
Кирова довольно часто представляли едва ли не умеренной альтернативой Сталину, вокруг которой якобы могли объединиться недовольные на XVII съезде партии. Однако документальных оснований считать его тайным противником Сталина немного. Гораздо убедительнее выглядит другая картина: Киров был политическим союзником Сталина и человеком, находившимся с ним в весьма близких отношениях. То же самое в значительной степени относилось к Орджоникидзе. Все трое принадлежали к одному поколению большевиков, прошли революцию и Гражданскую войну и в основных вопросах представляли будущее страны примерно одинаково. Никто из них не собирался возвращать многопартийность, отказываться от социализма или приглашать Троцкого обратно в Москву.
Но единомыслие относительно цели совершенно не означает полного согласия относительно способов её достижения. Именно здесь и находится главная развилка нашей альтернативной истории. Сталин постепенно обнаруживает очевидное преимущество Кирова и Орджоникидзе перед безусловно послушными исполнителями: с ними можно спорить. Если вокруг руководителя сидят люди, которые только пытаются заранее угадать его мнение, совещание теряет смысл. Но если рядом находятся люди, желающие добиться той же цели и при этом способные предложить другой путь, иногда появляется решение, до которого один человек просто не додумался бы. Киров может сказать Сталину, что тот ошибается. Орджоникидзе может ударить кулаком по столу, защищая директора завода. Сталин может вспылить, накричать и отвергнуть их предложения, однако завтра все трое снова садятся за один стол.
Так постепенно появляется важнейший принцип новой политической системы: несогласие ещё не означает нелояльность, а спор ещё не делает человека врагом.
Триумвират
Никакого официального постановления о создании триумвирата, разумеется, не существует. СССР по-прежнему управляется ЦК, Политбюро и Совнаркомом, а Сталин остаётся наиболее влиятельным человеком государства. Но постепенно возникает неформальное разделение ролей. Сталин занимается общим политическим курсом, внешней политикой и вопросами обороны, Киров приобретает всё большее влияние в партийном аппарате, а Орджоникидзе фактически становится главным политическим представителем промышленного и инженерного блока. Если между ведомствами возникает принципиальный спор, все знают, что окончательное решение будет выработано после обсуждения между этими тремя людьми.
Это ещё не коллективное руководство в том виде, в каком оно появится после смерти Сталина в нашей истории. Сталин остаётся первым среди равных и располагает значительно большим политическим весом, чем два его товарища. Но он больше не остаётся один на вершине системы. Рядом находятся два человека, которым не требуется ежедневно доказывать ему свою преданность. Более того, их возможность возражать постепенно начинает менять поведение остальных членов руководства. Если Киров может не согласиться со Сталиным и после совещания спокойно отправиться домой, значит, сам факт несогласия допустим. Молотов, Микоян, Ворошилов, Каганович и другие руководители тоже постепенно начинают воспринимать Политбюро не только как место утверждения заранее принятых решений, но и как площадку настоящего обсуждения.
Получается своеобразная политическая система — диктатура партии без окончательного превращения её в личную диктатуру одного человека.
Что делать с побеждёнными?
Первым серьёзным испытанием становится судьба бывшей внутрипартийной оппозиции. К середине 1930-х годов Троцкий находится за границей, Зиновьев и Каменев политически разгромлены, Бухарин лишился прежнего влияния, а организованных фракций, способных реально бороться за власть внутри ВКП(б), практически не осталось. В нашей истории после убийства Кирова отношение к бывшим оппозиционерам резко ужесточилось, а расследование довольно быстро стало искать за Николаевым значительно более широкий заговор. В альтернативной реальности Кирова никто не убивал, а следовательно, не существует и необходимости искать организаторов его убийства.
Именно здесь Киров предлагает очень простой и совершенно не обязательно гуманистический аргумент: зачем физически уничтожать людей, которых партия уже победила? Зиновьеву нельзя доверять руководство? Значит, он больше никогда не получит серьёзной должности. Каменев продолжает политическую деятельность? Его можно отправить во внутреннюю ссылку. Кто-то категорически не желает жить при существующем строе — можно выслать из страны. За создание реальной подпольной организации остаётся уголовное наказание, за доказанный терроризм или шпионаж — вплоть до смертной казни. Но между понятиями «политический противник» и «враг государства» больше не ставится автоматический знак равенства.
СССР от этого не становится демократическим государством. Существует цензура, существует НКВД, существуют лагеря, а политическая деятельность вне коммунистической партии остаётся невозможной. Однако проигранный политический спор гораздо чаще заканчивается потерей должности, исключением из партии или ссылкой, а не расстрельным подвалом.
Московских процессов в знакомом нам виде нет
Из этого постепенно возникает эффект домино. Нет убийства Кирова — нет необходимости искать стоявший за ним «террористический центр». Значительно сложнее построить ту же цепочку обвинений против Зиновьева, Каменева и связанных с ними бывших оппозиционеров. Поэтому Московские процессы 1936–1938 годов либо вообще не происходят в известном нам виде, либо превращаются в значительно более обычные закрытые процессы по конкретным обвинениям. Одни бывшие оппозиционеры получают сроки, другие отправляются в ссылку, третьих просто навсегда удаляют из политики.
Но куда важнее меняется сам принцип следствия. Признание одного арестованного больше не считается достаточным основанием для ареста десятка названных им людей. Если человек назвал фамилию — её необходимо проверить. Нужны документы, независимые свидетельства или другие подтверждения. Таким образом разрывается механизм, при котором каждый новый арест создаёт несколько следующих, а те, в свою очередь, порождают ещё десятки дел. Большая партийная чистка всё равно начинается, но становится преимущественно кадровой, а не физической. Провалил работу — снят. Скрывал участие в оппозиции — исключён из партии. Использовал должность для личного обогащения — суд. Продолжал подпольную политическую деятельность — тюрьма или ссылка. Но знакомство с арестованным человеком само по себе преступлением больше не является.
Тухачевский всё равно идёт под расстрел
Здесь необходимо сделать отдельное допущение нашей альтернативной истории. Вопрос о реальности военного заговора Тухачевского остаётся спорным и сегодня, поэтому утверждать его существование как бесспорный исторический факт нельзя. Однако в рамках нашего сценария примем, что заговор части высшего командования действительно существовал. Тухачевский и несколько высокопоставленных командиров действительно обсуждали возможность отстранения Сталина и изменения политического руководства страны.
В таком случае Киров и Орджоникидзе вовсе не становятся их защитниками. Для руководителей однопартийного государства военный заговор является совершенно очевидным преступлением. Тухачевского арестовывают, проводится закрытое следствие, устанавливается круг непосредственно причастных лиц. Сам маршал и несколько ключевых участников получают смертные приговоры. Возможно, верхушка дела вообще отличается от нашей истории не слишком сильно. Настоящее расхождение начинается тогда, когда НКВД пытается двигаться дальше вниз по командной вертикали.
Следователи начинают приносить всё новые фамилии. Один комкор служил вместе с Тухачевским. Другой когда-то был его подчинённым. Комдив учился у одного из обвиняемых. Полковник состоял с ним в переписке. И здесь Киров требует не прекращения следствия, а доказательств. Служба под началом заговорщика ещё не означает участия в заговоре. Знакомство не является преступлением. Даже симпатия к Тухачевскому сама по себе ничего не доказывает. В результате несколько человек наверху действительно расстреляны, некоторое число непосредственно причастных командиров получает тюремные сроки или увольняется из армии, однако лавина арестов не спускается к комдивам, комбригам, полковникам и командирам более низкого уровня.
Полковники 1937-го становятся генералами 1941-го
Именно это, вероятно, оказывает на Красную армию куда большее влияние, чем судьба нескольких маршалов. СССР всё равно стремительно увеличивает вооружённые силы, создаёт новые дивизии, корпуса и армии, а значит, испытывает огромный кадровый голод. Но теперь расширение происходит на существующем профессиональном фундаменте. Полковник, который в другой истории исчез бы в 1937 году, продолжает командовать полком, через два года получает дивизию, а после введения генеральских званий в 1940 году становится генерал-майором. Опытный начальник штаба продолжает работать в академии и готовит следующие выпуски штабных офицеров. Командир дивизии несколько лет работает со своими командирами полков и знает их возможности, а не оказывается назначенным на должность за несколько месяцев до войны.
И здесь важна не только судьба конкретных людей. Сохраняется институциональная память армии. Командиры продолжают участвовать в манёврах, анализировать Испанию, Халхин-Гол и советско-финскую войну, спорить о применении танковых соединений, артиллерии и авиации. Не каждый из них оказывается талантливым, некоторые всё равно будут сняты за профессиональную непригодность, однако их заменяют в результате нормального кадрового отбора, а не потому, что очередной арестованный произнёс нужную фамилию на допросе.
К 1941 году Красная армия получает то, что невозможно выпустить даже на крупнейшем заводе, — несколько дополнительных лет опыта у тысяч командиров.
Но армия — только половина проблемы
Не менее важные последствия отсутствие Большого террора имеет для советской науки и промышленности. СССР второй половины 1930-х годов одновременно создаёт новые самолёты, авиационные двигатели, танки, артиллерию, радиостанции, корабли и множество совершенно новых технологий. Для этого требуются тысячи инженеров, конструкторов, технологов, испытателей и директоров предприятий. Массовые репрессии по техническим кадрам неизбежно нарушают связи между людьми, уничтожают накопленный опыт и, что не менее важно, создают атмосферу, в которой техническая ошибка способна приобрести политическое значение.
И здесь решающей фигурой становится Орджоникидзе. Его аргумент чрезвычайно прост: если инженер плохо работает, его можно снять с должности; если конструктор ошибся, конструкцию нужно переделать; если директор не справляется с заводом, назначить другого. Но превращать каждую техническую неудачу во «вредительство» означает заставить инженеров прежде всего думать не о технике, а о собственной безопасности. Внутри триумвирата постепенно утверждается тот же принцип, что и в политике: ошибка ещё не является преступлением, а несогласие с начальником не является саботажем.
Шарашки не становятся системой
Здесь необходимо учитывать реальную хронологию. Репрессии против технических специалистов начались значительно раньше убийства Кирова. Николай Поликарпов, например, был арестован ещё в 1929 году, поэтому живой Киров никак не способен отменить уже произошедшее. Однако он вместе с Орджоникидзе способен предотвратить повторение подобного в гораздо больших масштабах во второй половине 1930-х годов. Практика использования заключённых специалистов постепенно признаётся неэффективной и не превращается в крупную систему закрытых конструкторских бюро НКВД.
Следовательно, Андрей Туполев продолжает работать в собственном КБ и не оказывается в заключении. Владимир Петляков остаётся конструктором, а не заключённым специалистом. Многие инженеры, технологи и руководители предприятий, которые в нашей истории исчезли в тюрьмах и лагерях, продолжают заниматься своей непосредственной работой. Это не означает, что советская техника автоматически становится лучшей в мире. Но сохраняются конструкторские коллективы, не разрывается преемственность проектов, а самое главное — инженер снова получает возможность сказать: «Это решение не работает» или «этот срок выполнить невозможно», не опасаясь, что технический спор однажды превратится в обвинение во вредительстве.
Второй шанс Поликарпова
Особенно интересно в этой реальности могла сложиться судьба Николая Поликарпова. Его ранний арест уже остался в прошлом, однако к концу 1930-х годов конструктор сохраняет значительно более устойчивое положение. Его коллектив не переживает тех же организационных потрясений, а конкуренция между КБ остаётся прежде всего технической. В этих условиях появляется И-185 — один из наиболее интересных советских истребителей предвоенного периода.
Сам по себе самолёт не является чудо-оружием. Главной проблемой становится двигатель. Особенно перспективный вариант рассчитывается на мощный М-71 конструкции Аркадия Швецова, но реальный двигатель долго страдал от проблем с надёжностью и не был вовремя запущен в массовое производство. В нашей истории эту проблему замечают не в тот момент, когда самолёт уже начинает терять перспективы, а значительно раньше. Поликарпов требует двигатель, Швецов объясняет, что для его доводки нужны дополнительные стенды, опытные моторы, материалы и производственные мощности, а спор доходит до Орджоникидзе. Вместо поиска виновного начинается поиск ресурсов.
М-71 получает повышенный приоритет, расширяются стендовые испытания, производится больше опытных двигателей, а выявленные дефекты рассматриваются именно как технические проблемы. Никакой гарантии успеха всё равно нет, но вероятность доведения двигателя заметно возрастает. И если к 1940–1941 годам удаётся получить приемлемый ресурс, И-185 получает шанс на ограниченное, а затем и крупносерийное производство. В нашей истории поздние машины с М-71 показывали характеристики, позволявшие считать И-185 одним из наиболее перспективных советских поршневых истребителей своего времени. В альтернативном СССР этот потенциал не остаётся опытной страницей истории авиации, а постепенно превращается в серийный самолёт.
Не чудо-самолёты, а нормальная работа промышленности
Однако главным последствием сохранения технических кадров становится вовсе не один И-185. Туполев продолжает заниматься перспективными самолётами в нормальном КБ. Петляков работает над скоростными высотными и бомбардировочными машинами без тюремного периода. Моторостроители получают возможность доводить двигатели последовательно, а не бросаться от одного аврального задания к другому. Испытатель способен написать в отчёте, что самолёт опасен. Военный представитель может отказаться принимать ненадёжную машину. Конструктор имеет право доказать наркому, что требуемые характеристики физически несовместимы.
По отдельности ни одно из этих изменений не выглядит революцией. Но именно так работает технологическое развитие. Побеждает не государство, в котором каждый конструктор внезапно создаёт гениальное оружие, а государство, где тысячи специалистов годами накапливают опыт и исправляют тысячи мелких недостатков. Поэтому к началу войны СССР не обязательно получает фантастические танки или самолёты, превосходящие противника на поколение. Он получает другое — несколько более зрелую и значительно лучше отлаженную военную технику.
Скорее всего так бы выглядел серийный И-185
А где радиостанции?
Именно в этой обстановке значительно раньше становится заметна ещё одна проблема, которую невозможно решить увеличением толщины брони или мощности двигателя. Советская армия механизируется с огромной скоростью, создаются танковые и механизированные соединения, авиация получает всё более быстрые самолёты, штабы должны управлять войсками на десятках и сотнях километров. Но возможности связи совершенно не соответствуют скорости современной войны.
На одном из совещаний военные демонстрируют очередные планы формирования механизированных соединений, и кто-то из сохранивших свои должности командиров задаёт простой вопрос: как командир корпуса будет всем этим управлять? Можно построить тысячу танков, но если приказ приходится передавать через посыльного, огромный механизированный корпус способен превратиться в скопление машин, командиры которых просто не знают, что происходит у соседей. Можно создать превосходный истребитель, но без устойчивой радиосвязи пилоты после начала боя зачастую вынуждены действовать практически самостоятельно.
Проблема выходит на уровень триумвирата, и здесь Сталин получает именно то неожиданное решение, ради которого вообще нужна система настоящего обсуждения. Вместо требования выпустить ещё несколько сотен танков часть ресурсов предлагается направить в радиопромышленность. На бумаге это выглядит хуже: в отчёте будет меньше боевых машин. Но Киров поддерживает военных, а Орджоникидзе объясняет промышленности, что радиостанция отныне является такой же частью танка, как двигатель или пушка.
Радиостанция важнее ещё одного танка
С этого момента начинается системная программа развития военной связи. Речь идёт не просто о приказе «дать армии больше радиостанций». Увеличивается производство электронной компонентной базы, совершенствуются источники питания, антенны и средства ремонта, создаются дополнительные подразделения связи и расширяется подготовка радистов. Сначала полноценной радиосвязью обеспечиваются все командирские машины, затем ставится задача постепенно радиофицировать каждый новый танк. Авиационные радиостанции становятся обязательным элементом новых истребителей и бомбардировщиков. Радиосеть штабов батальонов, полков, дивизий, корпусов и армий начинает рассматриваться как единая система управления.
Особенно меняется подготовка войск. На манёврах теперь проверяется не только способность подразделения выполнить заранее известный сценарий, но и сохранение управления после перемещения штабов, потери проводных линий и внезапного изменения задачи. Командиров заставляют работать по радио, соблюдать дисциплину связи, использовать кодирование и резервные частоты. Радиопромышленность всё равно не способна за несколько лет полностью устранить отставание, а качество многих станций остаётся далеко от идеального. Но к 1941 году Красная армия подходит уже не с осознанием того, что связь является второстепенным обеспечением, а с пониманием, что связь является оружием.
Советская переносная коротковолновая радиостанция «Север». Таких в 1941 году должно быть тысячи
Не Wunderwaffe, а тысячи исправленных мелочей
Именно так выглядит главное техническое отличие альтернативного СССР. И-185 получает возможность превратиться в серийный самолёт. М-71 доводится настойчивее. Туполев и Петляков продолжают работать в своих КБ. Военные специалисты свободнее сообщают промышленности о недостатках новой техники. Инженеры не боятся признать провал неудачной конструкции. Радиопромышленность получает значительно больше ресурсов. Танковые части раньше начинают массово осваивать радиосвязь. Штабные командиры годами отрабатывают управление крупными соединениями, а не меняются каждые несколько месяцев.
Ни одно из этих решений само по себе не выигрывает войну. Но вместе они создают совершенно другую среду. К 1941 году советский военно-промышленный комплекс не оказывается на десять лет впереди Германии. Он просто работает лучше, а армия значительно эффективнее использует то оружие, которое промышленность ей даёт.
22 июня 1941 года
А затем начинается война, и очень быстро выясняется, что даже все эти изменения не способны отменить реальность. Германия обладает огромным опытом Польской и Французской кампаний, Вермахт отработал взаимодействие танков, пехоты, артиллерии и авиации, а Красная армия находится посреди гигантской реорганизации. Механизированные корпуса перегружены техникой, многие новые соединения ещё не укомплектованы, огромное количество солдат призвано совсем недавно. Ошибки стратегического развёртывания тоже никуда не исчезают.
Поэтому 22 июня всё равно становится катастрофическим ударом. Советская авиация несёт огромные потери. Приграничные соединения оказываются под угрозой окружения. Немецкие танковые группы прорываются в глубину советской территории. Минск вполне может быть потерян примерно в те же сроки. Красная армия отступает.
Но теперь начинает проявляться накопленная за семь лет разница.
Полковники 1937-го отвечают по радио
Командир корпуса летом 1941 года — это уже не человек, которого за несколько лет стремительно протащили через несколько должностей, чтобы закрыть возникшую кадровую дыру. Многие командиры дивизий и корпусов занимались своей работой годами. Они знают подчинённых, участвовали в манёврах, изучали реальные войны конца 1930-х и допускали множество ошибок ещё в мирное время, когда за ошибку не приходилось платить тысячами жизней.
А теперь у них ещё и значительно лучше работает связь. Штаб армии способен передать корпусу новый приказ не только через мотоциклиста или офицера связи. Командир корпуса может вызвать дивизию. Танковый командир получает сведения об изменении обстановки раньше, чем его подразделение приезжает в место, где противника уже нет. Авиационное звено после начала боя не обязательно превращается в несколько самостоятельно действующих самолётов.
Никакого чуда не происходит. Радиостанции ломаются. Эфир забивается переговорами. Неопытные радисты путают позывные. Немцы ставят помехи. Штабы всё равно теряют управление отдельными частями. Но разница между системой связи, работающей плохо, и системой, которой практически нет, оказывается огромной.
И-185 встречает «Мессершмитты»
В воздухе ситуация тоже постепенно начинает отличаться от знакомой нам картины. Основную массу советских ВВС по-прежнему составляют самые разные типы самолётов — заменить за несколько лет весь гигантский парк невозможно. Однако среди новых частей уже появляются полки на И-185. Более мощный двигатель, высокая скорость, хорошее вооружение и нормальная радиосвязь делают их чрезвычайно опасным противником для немецких истребителей.
И-185 не превращается в советское чудо-оружие и не уничтожает Люфтваффе летом 1941 года. Немецкие пилоты значительно опытнее, организация действий авиации у Германии по-прежнему превосходна. Но советские новые истребители теперь способны значительно чаще реализовать собственные технические возможности. Командир звена управляет ведомыми по радио, наземные пункты передают информацию, а повреждённые самолёты обслуживают технические специалисты, несколько лет работавшие с этим типом машины.
Советская авиация всё равно терпит тяжёлое поражение первых недель, но восстанавливает боеспособность быстрее.
Катастрофа превращается в тяжёлое поражение
Именно здесь, вероятно, находится наиболее реалистичный результат всей нашей альтернативы. Красная армия не разбивает Вермахт летом 1941 года. Немцы продолжают наступать и занимают огромные территории. Однако масштаб отдельных катастроф начинает уменьшаться. Где в нашей истории погибала целая дивизия, здесь из окружения выходит половина. Где исчезал штаб корпуса, здесь он успевает отойти. Где механизированное соединение бросали в неподготовленный контрудар, опытный командир успевает добиться изменения приказа или хотя бы лучше организовать его выполнение.
Каждый такой эпизод по отдельности кажется незначительным. Но спасённая половина дивизии — это несколько тысяч обученных солдат. Сохранившийся штаб корпуса — десятки опытных офицеров. Выведенный из окружения артиллерийский полк через неделю снова способен воевать. Не потерянные танки ремонтируются и возвращаются в строй. К августу эти небольшие различия начинают складываться в десятки тысяч людей, сотни орудий и танков, а главное — в сохранённые командные структуры.
Вермахт всё ещё идёт на восток, но Красная армия разрушается медленнее, чем рассчитывал противник.
А в Кремле теперь трое
И всё-таки самое важное изменение происходит не в небе и не на поле боя, а в Кремле. Сталин требует контрудара. Начальник Генерального штаба отвечает, что сейчас он невозможен. В другой политической атмосфере такая фраза могла стать чрезвычайно опасной для самого генерала. Но семь лет рядом со Сталиным сидели два человека, которые регулярно говорили ему примерно то же самое. Киров мог сказать, что политическое решение ошибочно. Орджоникидзе мог объяснить, что промышленность физически не выполнит поставленный срок. Иногда Сталин соглашался, иногда нет, но само возражение давно перестало быть доказательством нелояльности.
Поэтому генерал тоже может сказать: «Если мы останемся здесь, армия попадёт в окружение. Предлагаю отход». Сталин может возразить, потребовать дополнительных расчётов, вызвать другого командующего, накричать и даже в конечном счёте оставить первоначальный приказ в силе. Но офицер знает, что профессиональное возражение само по себе не делает его предателем. А значит, наверх чаще поступает информация не та, которую руководство хочет услышать, а та, которая действительно существует.
И возможно, именно это оказывается важнее дополнительной тысячи танков.
Совсем другой 1941 год
Нет никакой необходимости заканчивать эту историю советскими танками в Берлине осенью 1941 года. Такой вариант только разрушил бы всю логику альтернативы. Советский Союз всё равно переживает страшнейший первый год войны. Потери исчисляются миллионами, огромные территории оказываются оккупированы, промышленность приходится эвакуировать на восток, Ленинград оказывается под угрозой, а немцы выходят к Москве.
Но Вермахт приходит туда несколько другим. Он потратил больше времени на уничтожение советских частей, которые лучше управлялись и чаще организованно отходили. Он потерял больше людей и техники. Советские окружения оказались менее катастрофическими, а из некоторых котлов вышло значительно больше войск. Красная армия сохранила больше довоенных офицеров, а за Уралом разворачивается промышленность, которая в предыдущие годы сохранила значительно больше инженеров и конструкторов.
В какой именно точке окончательно расходятся две истории — под Смоленском, Киевом, Ленинградом или Москвой — это уже отдельный вопрос. Но к зиме 1941 года Германия сталкивается с Советским Союзом, сохранившим значительно больше своего довоенного человеческого и технического потенциала.
Цена одного несделанного выстрела
Разумеется, всё это остаётся альтернативной историей. Большой террор невозможно объяснить одним убийством Кирова, поскольку советские репрессии начались намного раньше 1934 года и имели глубокие политические, социальные и институциональные причины. Нельзя доказать и то, что живой Киров действительно сумел бы удержать Сталина от массового террора. Особенно важно отделять от исторического факта наше допущение о существовании заговора Тухачевского — этот вопрос остаётся предметом историографических споров.
Но наша альтернатива и не требует превращать реальных исторических деятелей в совершенно других людей. Киров не становится демократом. Орджоникидзе не становится либералом. Сталин не отказывается от социализма, однопартийной системы или политических репрессий как таковых. Тухачевского в нашей версии вообще расстреливают. Настоящее изменение заключается в другом: спор перестаёт автоматически означать вражду, а ошибка — вредительство.
Из этого одного принципа постепенно вырастает всё остальное. Киров спорит со Сталиным о политике. Орджоникидзе — о промышленности. Генерал — о военной операции. Поликарпов — о самолёте. Швецов — о двигателе. Инженер — о конструкции радиостанции. Конструктор имеет право сказать, что заданные характеристики недостижимы, а командующий — что приказ приведёт к окружению. За ошибку можно лишиться должности, за доказанное преступление можно попасть в тюрьму и даже получить смертный приговор, но само наличие собственного мнения больше не является уликой.
Поэтому главным результатом несостоявшегося убийства Кирова могли стать даже не сотни тысяч спасённых жизней сами по себе. Главным результатом стала бы сохранённая компетентность. Инженеры продолжали бы проектировать, офицеры — служить, преподаватели — учить, директора — руководить заводами, а конструкторские коллективы — доводить машины, которые иначе остались опытными образцами. СССР подошёл бы к 1941 году всё ещё со множеством тяжелейших проблем, но с гораздо большим количеством людей, способных эти проблемы понимать и решать.
А началась бы эта история без громкого переворота, без революции и даже без нового постановления Политбюро.
1 декабря 1934 года Леонид Николаев не выстрелил, а Сергей Миронович Киров вечером просто вернулся домой.
