Двадцать тысяч
Опасения Котяна оправдались уже через два дня. Первые разведчики сообщили, что к Сивасу стягиваются туркменские племена. Численность называли разную: одни говорили о пятнадцати тысячах, другие насчитали не меньше двадцати пяти. Мстислав не спешил верить ни тем, ни другим и отправил новые разъезды. Когда сразу несколько независимых отрядов привезли примерно одинаковые сведения, стало ясно: против них собирается около двадцати тысяч конников. Это была уже настоящая армия, а не гарнизон очередного города, решавший, открывать ворота или ждать штурма. Туркмены шли к Сивасу, где должны были перекрыть степной армии дорогу дальше на запад.
Вечером Мстислав собрал большой военный совет. В шатре вместе с ним сидели Юрий Кончакович, Котян, Бахрам-шах, Ахмад аль-Хидр и Тогрул-шах. Пришли русские воеводы, командиры трапезундцев и несколько старших половецких тысячников. На ковре лежала карта, а возле Сиваса были расставлены камешки, изображавшие армии. Новые союзники Мстислава выглядели несколько странно среди людей, которые ещё несколько недель назад шли завоёвывать их земли. Но война быстро меняла отношения. Бахрам-шах уже не воспринимался пленником вообще, Ахмад аль-Хидр подчинился добровольно, а Тогрул-шах, хотя формально его положение было куда менее приятным, после нескольких недель рядом с Котяном всё чаще говорил на советах так, словно давно входил в эту армию.
— Если у них двадцать тысяч, почему не спрячутся в Сивасе? — спросил Юрий.
— Потому что тогда вы победите их вообще без боя, — ответил Тогрул-шах.
Все посмотрели на него.
— Двадцать тысяч туркмен, — продолжил бывший правитель Эрзурума. — И почти у каждого конь. У многих два. Сивас большой город, но не настолько большой. Его запасы рассчитаны на жителей и гарнизон, а не ещё на двадцать тысяч всадников и десятки тысяч лошадей. Если они войдут туда все, через несколько дней начнут резать коней. Потом подорожает хлеб. Потом жители начнут спрашивать, зачем им такая защита. Поэтому они будут драться в поле.
Мстислав кивнул и передвинул камешек от города на равнину.
— Тем лучше.
Тогрул-шах поднял бровь.
— Почему?
— Потому что стены убегать не умеют.
Теперь заговорил Котян. Туркменскую войну ему объяснять не требовалось. Эти люди были куда ближе к половцам, чем греки, русские или армяне: те же составные луки, та же конная стрельба, то же стремление не принимать тяжёлого удара, если противника можно измотать стрелами и движением. Но различия тоже существовали. Туркменская конница была легче, значительная часть всадников вообще не имела серьёзного доспеха, а племенное ополчение заметно уступало тридцати тысячам воинов, которые годами ходили за Мстиславом, Юрием и Котяном. Главным преимуществом туркмен оставалась подвижность. Они наверняка постараются устроить перед строем противника привычную карусель: приблизиться, выпустить стрелы, отвернуть, пропустить вперёд следующую волну, заставить врага преследовать и растянуть его строй.
— Значит, будут делать то же, что мы? — спросил Мстислав.
— Попытаются.
— Хорошо.
Котян посмотрел на него и сразу понял, что князь уже что-то придумал.
— Мне не нравится, когда ты так говоришь.
— Я ещё ничего не сказал.
— Вот поэтому и не нравится.
Юрий усмехнулся. Мстислав некоторое время молча переставлял камни на карте, а затем один из них отодвинул назад. Котян посмотрел сначала на камень, потом на князя и понял всё ещё до объяснения.
— Нет.
— Почему?
— Потому что опять я.
— Именно поэтому.
Мстислав хотел повторить манёвр, который когда-то решил исход сражения на Калке. Только теперь половцы должны были сами сыграть роль монголов. Корпус Котяна выставлялся впереди и принимал на себя основное давление туркмен. Он не должен был бежать сразу: такое отступление слишком легко распознать. Несколько часов обычного боя, перестрелки и попыток обойти друг друга. Затем отдельные сотни Котяна начнут понемногу уступать пространство. За ними отойдёт тысяча, затем другая. Строй должен не развернуться по приказу, а словно постепенно расползтись. Туркменам предстояло увидеть не манёвр, а армию, которая не выдержала их стрельбы.
Тогрул-шах долго смотрел на карту, а потом покачал головой.
— Они знают ложное отступление не хуже вас.
— Знают, — согласился Котян.
— Тогда почему должны поверить?
— Потому что мы сделаем хорошо.
— Это не ответ.
Котян усмехнулся.
— Другого нет. Если начнём отходить все сразу — не поверят. Если побежим слишком быстро — не поверят. Если слишком медленно — тоже. Сначала они должны несколько часов стрелять в нас и видеть, что мы отвечаем. Потом одна часть дрогнет. Потом ещё одна. Кто-нибудь потеряет строй. Кто-нибудь бросит щит. Кто-нибудь погонит коня быстрее, чем приказано. И только когда они сами решат, что заставили нас бежать, мы побежим.
За отступающим корпусом Котяна предполагалось спрятать греко-армянскую пехоту. Складки местности позволяли сделать это достаточно надёжно. Туркмены, увлечённые преследованием, должны были неожиданно наткнуться на плотный строй щитов и копий, потерять скорость и смешаться. В этот момент корпуса Мстислава и Юрия наносили удары с двух сторон. Новые вассалы тоже получали важную роль: армяне вставали в пехотную линию, а конники Бахрам-шаха и Ахмада аль-Хидра должны были участвовать во фланговых ударах. Мстислав сознательно ставил их против людей Кей-Кубада. После такого сражения вернуться к прежнему сюзерену им было бы гораздо труднее.
Тогрул-шах неожиданно сказал:
— Я пойду с Котяном.
Хан повернулся к нему.
— Зачем?
— Мои люди там.
— Твои люди сделают то, что им скажут.
— Поэтому и пойду.
— Ты больше не правитель Эрзурума.
— Я это заметил.
Кто-то засмеялся, но Тогрул-шах продолжал смотреть на Котяна.
— Ты рассказывал мне, как победили татар. Теперь хочу посмотреть.
— Посмотреть можно отсюда.
— Нет. Хочу посмотреть оттуда.
Котян понял, что спорить бесполезно.
— Если тебя убьют, сын скажет, что это сделал я.
— Тогда не дай меня убить.
— Хорошо. Но делать будешь всё, что скажу.
Тогрул-шах улыбнулся.
— Теперь я точно знаю, что ты считаешь меня союзником.
Как правильно бежать
На следующее утро Котян собрал своих тысячников. Затем приказ передавался сотникам и дальше вниз, но хан хотел, чтобы каждый старший командир понимал не только собственную задачу, но и весь замысел. На Калке всё едва не погибло именно потому, что десятки тысяч людей в какой-то момент увидели отступающего врага и каждый решил, что понимает происходящее лучше командующего. Теперь Котян требовал обратного. Его корпус должен был сделать самое противоестественное для степного воина: несколько часов изображать поражение, видеть перед собой преследующего врага, терять пространство и не пытаться в удобный момент развернуться и доказать собственную храбрость.
— Самое главное — никто не геройствует. Когда дам первый знак, начнёт отходить первая тысяча. Не поворачивается и не скачет что есть сил. Стреляет и отходит. Потом вторая. Потом третья. Между сотнями должны появиться разрывы. Они должны видеть, что мы не можем удержаться.
Один из тысячников спросил:
— А если полезут раньше?
— Отходим медленнее.
— Если не полезут?
— Вернёмся и начнём сначала.
— А если ударят всей массой?
Котян усмехнулся.
— Тогда Мстислав будет счастлив.
Он заставил командиров несколько раз повторить последовательность сигналов. Первый рог — постепенный отход. Второй — настоящее бегство. Третий, который прозвучит уже возле пехоты, — расхождение вправо и влево. Никто не должен был останавливаться в центре. Никто не должен был разворачиваться раньше времени. Особенно Котян предупредил о добыче. Туркмены могли бросать коней, оружие и имущество, а часть этого вполне могла быть сделана намеренно, чтобы разорвать преследуемый строй.
— Увидел хорошего коня — проехал. Увидел человека на земле — проехал. Увидел золотой пояс — проехал. Пока не прозвучит третий рог, мы проигрываем.
— Даже золотой? — спросил кто-то.
— Особенно золотой. Я вас знаю.
По людям прошёл смех.
— И ещё одно. Мы будем бежать по-настоящему. Не надо изображать трусов. Просто скачите так, будто хотите уйти. Только каждый должен знать, куда он бежит. Они — нет. В этом вся разница.
Тогрул-шах сидел чуть в стороне и слушал. Когда командиры разошлись, он подъехал к Котяну.
— Теперь я начинаю понимать, как вы победили татар.
— Не начинай. Ещё рано.
— Почему?
— Потому что тогда мы победили только потому, что один раз сделали именно то, что нам приказали.
— А обычно?
Котян усмехнулся.
— Обычно каждый половец знает лучше хана.
— Туркмены такие же.
— Поэтому и получится.
Сивас
Во второй половине марта степная армия двинулась к Сивасу. Теперь в ней было около сорока тысяч человек: тридцать тысяч половцев и примерно десять тысяч воинов новых вассалов. По дороге пришло известие с запада, которого ждали уже несколько недель. Лев встретился с основными силами Кей-Кубада у Эскишехира. Сражение оказалось тяжёлым, но султан потерпел поражение и начал отходить к Конье. Сам Эскишехир после разгрома армии открыл Льву ворота без боя. В лагере новость встретили радостно, однако Мстислав не позволил устраивать долгого праздника. Если сообщение было верным, время теперь работало на них: Кей-Кубад отступал на восток, а степная армия двигалась ему навстречу с другой стороны. Между двумя победившими армиями оставалась Конья.
Туркмены тем временем всё-таки вышли из Сиваса. Их оказалось примерно столько, сколько обещала разведка, — около двадцати тысяч. С расстояния армия выглядела внушительно: бесконечные ряды коней, пыль, знамёна племён, сверкающие наконечники копий. Но Котян сразу заметил то, на что рассчитывал Мстислав. Доспехов было мало, защищённых лошадей почти не было, а значительная часть воинов представляла собой именно племенную лёгкую конницу. Опасную, быструю и прекрасно приспособленную для степной перестрелки, но не предназначенную для того, чтобы выдерживать тяжёлый удар или прорывать плотный строй пехоты.
Первые стрелы полетели задолго до настоящего сближения. Туркменские отряды подходили, выпускали залп и отворачивали, пропуская следующие. Половцы отвечали. Несколько раз отдельные сотни пытались зайти друг другу во фланг, но серьёзной схватки не происходило. Котян ждал. Рядом с ним ехал Тогрул-шах в кольчуге и шлеме, и поначалу старый мелик держался спокойно.
— Сейчас? — спросил он после очередного туркменского налёта.
— Нет.
Прошло ещё некоторое время.
— Теперь?
— Нет.
— А когда?
Котян продолжал смотреть вперёд.
— Когда они устанут думать.
Это произошло ближе к середине дня. Туркмены уже несколько часов видели перед собой один и тот же корпус, который постепенно расходовал стрелы, терял людей и всё чаще уступал несколько десятков шагов после очередной атаки. Тогда Котян поднял руку. Прозвучал первый сигнал. Одна из тысяч начала отходить. Не быстро: всадники продолжали стрелять через плечо, отдельные сотни останавливались и снова вступали в перестрелку. Затем попятилась вторая тысяча. На одном участке строй словно случайно разорвался. Несколько человек пустили коней галопом. Один всадник бросил повреждённый щит.
Туркмены заметили.
Давление усилилось. Всё больше их отрядов переставали кружить и начинали двигаться прямо за отходящими половцами. Котян ждал ещё. Это был самый опасный момент: если начать бегство слишком рано, противник мог остановиться. Если слишком поздно — туркмены действительно врежутся в его корпус и ложное поражение превратится в настоящее.
Вторая тысяча ускорилась. За ней третья.
Передний край корпуса распадался.
Туркмены закричали.
Большая масса конницы перешла на галоп.
Котян услышал второй рог.
Теперь он развернул коня.
И побежал.
За ним пошли тысячи. Изображать панику больше почти не требовалось: когда огромная масса всадников одновременно уходит назад, пыль сама скрывает порядок, сотни перемешиваются, расстояния между ними меняются, а со стороны всё выглядит именно так, как должен выглядеть разгром. Позади ревели туркмены. Они поверили, что несколько часов стрельбы наконец сделали своё дело.
Котян оглянулся.
Преследователи были уже достаточно близко.
Тогрул-шах скакал рядом.
— Быстрее! — крикнул он.
Котян повернул к нему голову.
— Медленнее!
— Они нас догонят!
— Для этого и бежим!
На мгновение Котян снова вспомнил Калку. Тогда всё было наоборот. Монголы уходили. Половцы и русские смотрели им вслед. Вокруг кричали, что враг дрогнул, что его надо добивать, что ещё немного — и победа будет полной. Только Мстислав не позволил армии сорваться с места. Теперь Котян сам был тем человеком, которого хотелось догнать. И чем ближе подходили туркмены, тем сильнее он чувствовал странное удовлетворение.
Впереди наконец показалась линия щитов.
Греки и армяне.
Пехота до последнего момента оставалась скрыта за складками местности. Когда половецкие сотни приблизились, прозвучал третий рог. Люди Котяна начали расходиться вправо и влево, словно вода перед камнем. Перед туркменами внезапно открылся плотный строй пехоты.
Остановиться они уже не успели.
Передние всадники пытались осадить коней, следующие налетали на них сзади. Лошади шарахались от копий, люди падали, возникала давка. Армянские и греческие лучники ударили почти в упор. В тот же момент с обоих флангов появились корпуса Мстислава и Юрия.
Ловушка захлопнулась.
Дальнейшее уже трудно было назвать сражением в привычном смысле. Туркменская армия ещё сопротивлялась, отдельные отряды собирались вокруг своих вождей и пытались пробиться из окружения, но единого управления больше не существовало. Одни рвались обратно к Сивасу, другие уходили на юг, третьи бросали оружие. Особенно тяжёлым оказался удар новых вассалов Кей-Кубада: люди Бахрам-шаха и Ахмада аль-Хидра теперь сами рубили тех, рядом с кем ещё месяц назад могли выступить против Мстислава. К вечеру организованная туркменская армия перестала существовать.
Котян нашёл Тогрул-шаха уже после того, как преследование начало затихать. На кольчуге старого мелика была кровь, но, судя по всему, чужая. Сам Котян тоже вышел из сражения без ранения.
— Ну? — спросил хан.
— Что?
— Посмотрел?
Тогрул-шах оглянулся на поле.
— Посмотрел.
— Понравилось?
Старый мелик помолчал.
— Больше, чем если бы я был среди тех, кого заманивали.
Город, который не открыл ворота
После разгрома туркменской армии защитники Сиваса могли сделать то, что до них сделали Бахрам-шах и Ахмад аль-Хидр. Мстислав дал им такую возможность. К воротам отправился посланник с предложением открыть город и избежать штурма. Ответа пришлось ждать недолго: ворота остались закрыты. Возможно, гарнизон надеялся, что после тяжёлого сражения степняки не захотят немедленно идти на стены. Возможно, рассчитывал на крепость укреплений. Возможно, просто не верил, что двадцатитысячная армия действительно уничтожена настолько быстро.
Мстислав выслушал ответ и сказал только:
— Сегодня.
— Люди устали, — заметил Юрий.
— Они тоже.
Для штурма собрали всю греческую и армянскую пехоту. Большую часть половцев спешили, но на стены им лезть не предстояло. Их оружием оставался лук. Тысячи стрелков выдвинулись на расстояние уверенного выстрела и по сигналу начали непрерывно бить по зубцам, башням и проходам. Над стеной стало почти невозможно показаться: стоило защитнику высунуться из-за парапета, как в его сторону летели десятки стрел. Под этим прикрытием трапезундские пехотинцы подтащили к главным воротам тяжёлые щиты и таран.
Первый удар ничего не сделал.
Второй тоже.
Половцы продолжали стрелять. Котян сам спешился и встал среди своих людей. Когда опустел первый колчан, ему подали другой. Потом третий. Стрелы торчали в деревянных конструкциях, разбивались о камень, перелетали через стену и падали на улицах.
Таран бил снова и снова.
Наконец дерево треснуло.
Первыми в пролом пошли штурмовые отряды трапезундской пехоты. Они захватили пространство за воротами, оттеснили защитников и начали расширять проход. Только после этого внутрь вошли тяжёлые всадники Андроника Гида. За ними хлынули остальные.
На этот раз никаких договорённостей с населением не существовало.
Сивас сопротивлялся после уничтожения армии, пришедшей его защищать. Город отдали войску.
К вечеру над кварталами поднимался дым. На улицах лежали тела, двери богатых домов были выбиты, из складов тащили ткани, оружие, зерно и всё, что представляло ценность. Мстислав позволил разграбление, но не собирался превращать город в пепелище. На следующее утро по улицам пошли дозоры, начали тушить пожары и возвращать порядок. Людей, продолжавших грабить после сигнала, били плетьми, нескольких особенно упрямых повесили у ворот.
Котян ехал по одной из улиц рядом с Тогрул-шахом. Вокруг валялись разбитые сундуки, посуда, одежда и обломки мебели.
— Эрзуруму повезло, — сказал старый мелик.
— Эрзурум открыл ворота.
— Не сам.
— Какая теперь разница?
Тогрул-шах посмотрел на него.
— Для тех, кто живёт в Эрзуруме, большая.
Котян ничего не ответил.
Дорога на запад
После Сиваса кампания изменилась. До этого Мстислав подчинял отдельные владения, собирал новых вассалов и искал главную армию противника. Теперь искать было некого. Двадцать тысяч туркменской конницы были разгромлены, а с запада пришли новые сведения о победе Льва у Эскишехира. Кей-Кубад отступал к столице. Оставалось не дать ему времени собрать новую армию.
Степняки пошли на запад. Впереди лежал Кайсери — большой и достаточно хорошо укреплённый город, способный задержать армию на недели. Мстислав не собирался платить такую цену. Под его стенами оставили около десяти тысяч человек: греков, армян и часть войск новых вассалов. Командование осадой получил Андроник Гид, экзарх Трапезунда.
Мстислав вместе с Котяном некоторое время рассматривал город.
— Возьмёшь? — спросил князь.
Андроник пожал плечами.
— Возьму.
— Когда?
— Если будешь стоять над душой — нескоро.
Мстислав улыбнулся.
— Тогда не буду.
Котян оглянулся на стены, когда основная армия снова двинулась вперёд.
— Мы всё время оставляем кого-нибудь за спиной.
Ехавший рядом Тогрул-шах ответил:
— Потому что всё время идём вперёд.
Котян посмотрел на него.
— Умный стал.
— Хорошая компания.
В начале апреля впереди появилась другая армия. Сначала над дорогой поднялось огромное облако пыли, затем стали видны знамёна, длинные колонны пехоты и тяжёлой конницы. Лев шёл с запада. Мстислав — с востока. Две части кампании, до сих пор существовавшие для Котяна только в рассказах гонцов и письмах, наконец соединились.
Котян наблюдал, как Мстислав подъехал к Льву. Они обнялись, обменялись несколькими словами и почти сразу потребовали карту.
— Даже вина не выпьют, — заметил Тогрул-шах.
— Потом.
— У вас всегда так? Сначала война, потом вино?
Котян задумался.
— Нет. Иногда наоборот.
Впереди лежала Конья.
Теперь Кей-Кубаду действительно было некуда идти.
Конья
Столица оказалась гораздо больше, чем представлял Котян. Он долго смотрел на укрепления, а потом сказал Тогрул-шаху:
— Эти за ночь не откроем.
Старый мелик усмехнулся.
— Наконец-то понял.
Но немедленно штурмовать Конью никто и не собирался. Объединённые армии начали окружать город, перекрывать дороги и занимать источники воды. Подтягивались обозы. Византийские инженеры осматривали укрепления и выбирали места для осадных машин. Степные разъезды уходили далеко в окрестности, перехватывая гонцов и не позволяя султану собрать оставшиеся силы.
Кей-Кубад ещё мог сопротивляться.
Но победить уже не мог.
Его туркменская армия была уничтожена у Сиваса. Основные силы потерпели поражение у Эскишехира. Восточные правители один за другим перешли на сторону врага, а теперь обе победившие армии стояли под столицей. Продолжение войны означало штурм Коньи и вполне возможную гибель не только государства, но и собственной династии.
В середине апреля из города появились первые послы.
Начались переговоры.
Котян в них почти не участвовал. Ему вообще казалось странным, что люди способны несколько недель обсуждать словами то, что уже давно решено оружием. Но Лев не хотел уничтожать султанат. Ему был нужен не выжженный центр Анатолии, который пришлось бы завоёвывать город за городом и десятилетиями удерживать гарнизонами, а подчинённое государство, признающее власть Империи двух престолов и закрывающее восточную границу.
К концу апреля условия окончательно согласовали.
Кей-Кубад сохранял престол и внутреннюю власть. Султанат Рума продолжал существовать. Мусульманское население сохраняло веру, мечети никто не закрывал, а кади продолжали разбирать внутренние споры по своему закону. Леву была нужна верность, а не обращение страны в другую веру.
Но цена сохранения престола была высокой. Кей-Кубад признавал верховенство Империи двух престолов и приносил вассальную присягу Льву как правителю Константинополя и Даниилу как старшему государю дома. Султан обязался ежегодно платить дань, предоставлять вспомогательную конницу по требованию императора и навсегда отказаться от нападений на ромейские владения. Важнейшие крепости и главные дороги переходили под контроль смешанных гарнизонов. В Конье оставался постоянный представитель Льва со своей канцелярией и охраной, следивший за выполнением договора и выплатой дани. Несколько сыновей и близких родственников султана отправлялись в Константинополь как почётные заложники.
Отдельно оговаривалось положение христиан. Греческие и армянские общины освобождались от произвольных поборов, получали имперское покровительство и право обращаться к представителю Льва в случае нарушений. При этом прежняя администрация не уничтожалась. Лев проводил политику имперскую, а не национальную. Верность престолу была важнее языка и происхождения.
Кей-Кубад принял условия.
Когда султан принёс присягу, Котян присутствовал среди остальных военачальников, хотя держался далеко от главных участников церемонии. Ему было интереснее наблюдать за Тогрул-шахом. Бывший правитель Эрзурума смотрел, как его племянник признаёт власть тех самых людей, против которых ещё недавно призывал его держать стены.
После церемонии Котян спросил:
— Вот теперь война закончилась?
Тогрул-шах покачал головой.
— Нет.
— Почему?
— Потому что ты ещё плохо знаешь здешних беев. Султан присягнул. Они скажут, что не присягали.
— Значит, придётся объяснить.
— Каждому.
Котян усмехнулся.
— Теперь ты плохо знаешь Мстислава.
Две земли
Через несколько дней после капитуляции Коньи Мстислав нашёл Котяна возле коновязей. Хан осматривал лошадей и в очередной раз ругался на анатолийскую траву. Весна уже пришла, склоны зеленели, в долинах хватало воды, и любой местный землевладелец, наверное, назвал бы эти места прекрасными. Котян смотрел на землю иначе. За время похода он достаточно поездил по Анатолии, чтобы составить собственное мнение: гор слишком много, хорошие пастбища лежат отдельными кусками, между ними поля, селения, сады и города, а главное — повсюду турки и туркмены. Можно было получить от Льва землю, но вместе с землёй получить соседей, которые жили почти так же, как половцы, и слишком хорошо их понимали. Котян прекрасно представлял, чем закончится такое соседство. Сегодня один род угонит несколько лошадей, завтра другой уведёт в ответ целый табун, потом кого-нибудь найдут с перерезанным горлом, за ним придут родственники, и ещё через месяц императорские люди будут выяснять, кто первым нарушил мир.
— Есть разговор, — сказал Мстислав.
— Опять война?
— Возможно.
Это прозвучало достаточно интересно, чтобы Котян оставил лошадь.
— Говори.
— Лев готов дать тебе землю здесь. Хорошую. Пастбища, селения. Сколько именно — договоримся.
Котян посмотрел на окружающие холмы.
— Не хочу.
— Почему?
— Я её уже видел.
— И?
— Плохая.
Мстислав рассмеялся.
— Вся Анатолия плохая?
— Для тебя хорошая. Для меня плохая. Камни, горы, поля. Везде города. Везде кто-то уже живёт.
— Пастбища здесь есть.
— Есть.
Котян кивнул в сторону лагеря, где стояли люди Тогрул-шаха.
— И туркмены есть.
— Теперь они наши вассалы.
— Сегодня.
Мстислав понял, о чём он говорит.
— Думаешь, опять начнётся?
— А когда заканчивалось? Сегодня мой человек уведёт у туркмена кобылу. Завтра туркмен уведёт у нас пять. Потом кого-нибудь зарежут. Потом придут родственники. Через месяц ты пришлёшь гонца и спросишь, почему Котян опять начал войну.
— А ты что ответишь?
— Что он первый начал.
Мстислав рассмеялся.
— Значит, здесь не останешься.
— Не хочу.
— Есть другое место.
— Где?
— Во Франкии.
Котян посмотрел на него.
— А где это?
Мстислав на мгновение задумался, пытаясь объяснить человеку, для которого названия далёких западных земель значили немногим больше названий островов за краем моря.
— Ну… далеко отсюда на западе. Про Олега Морского Волка слыхал? Его ещё Олафом местные кличут.
Котян нахмурился, пытаясь вспомнить.
— Ну, что-то слыхал. Но что конкретно — не помню. Вроде славный воин. Только он воюет в тех землях, до которых половцам никакого дела нет. Так при чём тут Олег или Олаф?
— Он готов дать землю за помощь в войне.
Выражение лица Котяна сразу изменилось.
— Уже интересно. А с кем воевать?
— Как раз с франками и воевать.
Котян немного подумал.
— Ни турок, ни туркмен там нет?
— Вроде нет.
— Ну тогда нормально. Франки, конечно, знаменитые воины, но не такие, как турки.
— Сначала увидишь, потом расскажешь.
— А земля там какая?
Вот это интересовало Котяна значительно больше названий далёких королевств. Он не учился у книжников и не собирался. Слова «Франкия», «Аквитания» или «Пуату» сами по себе ничего ему не говорили. Землю Котян привык оценивать иначе: сколько на ней воды и травы, переживёт ли скот зиму, можно ли держать большие табуны, насколько далеко находятся соседи и как быстро они способны собрать людей, если начнётся ссора.
— Говорят, хорошая, — ответил Мстислав. — Теплее нашей степи. Воды много. Реки. Трава. Земля богатая.
— Кто говорит?
— Олег.
— Он там был?
— Он там сейчас.
— Значит, видел.
— Видел.
Котян удовлетворённо кивнул.
— Это уже лучше.
— Только земля пока не его.
— А чья?
— Франков.
Котян посмотрел на Мстислава, потом усмехнулся.
— Значит, надо отнять.
— В общих чертах — да.
— А франков много?
— Много.
— Король есть?
— Есть.
— Сильный?
— Достаточно. Олег с ним уже воюет.
Котян снова посмотрел на анатолийские холмы. Эти земли он уже видел. Здесь были горы, крепости, города, турки, туркмены и пастбища, которые совершенно не стоили того, чтобы начинать новую степную войну за каждую долину. Франкию он не видел вообще. Где именно она находится, представлял весьма приблизительно: где-то очень далеко на западе. Но предложение становилось всё интереснее. Если Олег Морской Волк сам находился там, видел землю и считал её достаточно хорошей, чтобы расплачиваться ею за военную службу, это уже кое-что значило.
— Хорошая земля, значит.
— Почему решил?
— За плохую столько не воюют.
Мстислав усмехнулся.
— Только Олегу нужны не рассказы о том, как хорошо половцы воюют.
— А что ему нужно?
— Пять тысяч всадников.
Котян нахмурился и начал считать. В этот поход он привёл четыре тысячи людей непосредственно своего рода. Сколько из них оставалось сейчас, хан точно не знал. Война получилась гораздо легче, чем ожидалось, но без потерь всё равно не обошлось: кто-то погиб, кто-то был ранен, кто-то потерял коня и пока не мог идти в дальний поход, несколько человек остались при гарнизонах и обозах.
— Из моего рода я четыре тысячи привёл, — наконец сказал он. — Сколько осталось — не знаю. Думаю, не меньше трёх с половиной.
— Мне нужны пять.
— Доберу.
Мстислав посмотрел на него.
— Где?
Котян задумался всего на мгновение.
— Вроде у Юрия как раз тысячи полторы в роду осталось.
— Так землю дают на одного.
Котян пожал плечами.
— Мы с Юрием как-то разберёмся. Уверен, нам и на двоих хватит.
Мстислав несколько мгновений смотрел на него, а затем рассмеялся.
— Ты ещё земли не видел, не знаешь, где она находится, не знаешь, сколько её дадут, а половину уже отдал Юрию.
— Я ничего ему не отдавал.
— А что тогда?
— Сказал, что разберёмся.
— Это другое?
— Конечно.
Котян произнёс это настолько серьёзно, что Мстислав снова рассмеялся. Однако для самого хана всё действительно выглядело просто. Ехать неизвестно куда с тремя с половиной тысячами своих людей или взять ещё полторы тысячи воинов Юрия и получить ровно столько, сколько просил Олег, — тут нечего было долго обсуждать. С Юрием они знали друг друга достаточно давно, чтобы вопрос о будущей земле решить потом. Сначала эту землю вообще следовало увидеть, затем помочь Олегу победить франков, получить обещанное — и лишь после этого спорить, кому достанется какая река, долина или замок.
— Значит, согласен? — спросил Мстислав.
Котян ещё раз посмотрел на горы.
— Поеду посмотрю.
— А если не понравится?
Хан пожал плечами.
— Вернусь домой.
— И всё?
— А что ещё? Степь никуда не денется.
Мстислав кивнул.
— А Юрий?
— Сначала спрошу.
— Разумная мысль.
— Иногда бывает.
Котян нашёл Юрия Кончаковича в тот же вечер. Объяснение получилось гораздо короче, чем разговор с Мстиславом. Котян сообщил, что далеко на западе есть Франкия, там какой-то король воюет с Олегом Морским Волком, Олегу нужны пять тысяч половцев и за помощь он обещает землю. Сам Котян может дать около трёх с половиной тысяч, поэтому ему нужны ещё полторы.
Юрий выслушал.
— А земля хорошая?
— Говорят, хорошая.
— Кто говорит?
— Олег.
— Ты его знаешь?
— Нет.
Юрий некоторое время молчал.
— А где Франкия?
Котян махнул рукой куда-то на запад.
— Там.
— Далеко?
— Очень.
— Турки есть?
— Нет.
— Туркмены?
— Тоже нет.
Юрий задумался ещё немного.
— Сколько земли?
— Не знаю.
— А мне сколько?
— Разберёмся.
Юрий посмотрел на него.
— То есть не знаешь.
— Не знаю.
— Хорошее предложение.
— Мне тоже понравилось.
На этом, в сущности, всё и решилось. В следующие дни начали считать людей. Котян оказался почти прав: из четырёх тысяч его родичей и ближайших людей после похода оставалось немного больше трёх с половиной тысяч способных продолжать дальнюю кампанию. Юрий мог добавить около полутора тысяч. Вместе получалось примерно столько, сколько требовалось Олегу Морскому Волку. Отбирали людей с хорошими конями, исправным оружием и опытом. Многие прошли Калку, затем Эрзурум и Сивас. Они умели наступать, умели отступать и, что Котян после последнего сражения ценил особенно, умели остановиться именно тогда, когда им приказывали. Пока никто из них толком не представлял, куда предстоит ехать. Знали только, что далеко на западе существует какая-то Франкия, там живут знаменитые своими воинами франки, с ними воюет Олег Морской Волк, а за хорошую службу обещают землю. Для степняка этого было вполне достаточно.
Тогрул-шах узнал о решении одним из первых. Котян ожидал, что старый мелик пожелает ему удачи, после чего наконец отправится домой. Кей-Кубад был разбит и принёс присягу, война в главном закончилась, Джахан-шах спокойно правил Эрзурумом, а значит, держать его отца при армии в качестве заложника больше не имело никакого смысла.
— Значит, уезжаешь? — спросил Тогрул-шах.
— Уезжаю.
— Во Франкию?
— Туда.
— Когда?
— Как корабли найдут.
Тогрул-шах кивнул.
— Хорошо. Я с тобой.
Котян не сразу понял.
— Куда?
— Во Франкию.
— Зачем?
— Воевать.
— Тебе сколько лет?
Тогрул-шах нахмурился.
— Меньше, чем тебе.
Котян хотел возразить, но понял, что старик прав.
— У тебя есть Эрзурум.
— Уже нет. Ты сам отдал его моему сыну.
— Вот и возвращайся к нему.
Тогрул-шах покачал головой.
— Зачем?
Теперь уже Котян смотрел на него с искренним недоумением.
— Ты там правил больше двадцати лет.
— Именно поэтому и не хочу возвращаться.
Тогрул-шах объяснил спокойно. Джахан-шах получил власть неожиданно, но за прошедшие недели уже успел почувствовать себя правителем. Если отец вернётся, при дворе сразу появятся люди, которые станут ходить не к сыну, а к нему. Одни будут просить совета, другие — решения, третьи начнут шептать, что старый мелик правил лучше молодого. Даже если сам Тогрул-шах не станет вмешиваться, одного его присутствия хватит, чтобы в Эрзуруме оказалось сразу два правителя.
— Я правил там больше двадцати лет. Теперь пусть правит он. Без меня быстрее научится.
Котян некоторое время молчал. Эту причину он понимал.
— А во Франкию зачем?
Тогрул-шах усмехнулся.
— Хочу умереть в бою рядом с такими славными воинами.
— Не спеши.
— Я и не спешу. Но когда-нибудь всё равно придётся.
— Можно умереть дома в постели.
Старый мелик поморщился.
— Вот поэтому и еду с тобой.
Котян рассмеялся.
Тогрул-шах тоже улыбнулся, но затем неожиданно добавил:
— Да и привязался я к тебе.
Котян перестал смеяться.
— Что?
— Привязался. Сам удивляюсь. Ты отнял у меня город, престол, сделал моего сына правителем вместо меня, потащил воевать против собственного племянника… а теперь я даже не представляю, что буду делать, когда ты уедешь.
Котян некоторое время смотрел на него.
— Нормальные люди после такого хотят меня убить.
— Я хотел.
— Когда?
— Первые дня три.
— А потом?
— Потом стало интересно.
Котян снова рассмеялся.
— Ты хоть знаешь, где эта Франкия?
— Нет.
— Я тоже.
— Тем лучше.
— Почему?
— Если бы знал, мог бы передумать.
На этот раз они рассмеялись оба. Правда, решение Тогрул-шаха создавало ещё одну проблему: бывший правитель Эрзурума не мог отправиться на другой конец мира совершенно один. Ему полагалась хотя бы небольшая свита, несколько слуг, оруженосцев и людей, которым он доверял. Котян сразу предупредил, что Олег просил пять тысяч воинов, а не старого мелика с половиной эрзурумского двора.
— Много не возьму, — пообещал Тогрул-шах.
— Сколько?
— Немного.
Котян подозрительно посмотрел на него.
— Я уже слышал это от богатых людей.
— Ты тоже богатый.
— Поэтому и знаю.
В конце концов договорились, что Тогрул-шах сам отберёт небольшую свиту, причём все мужчины, способные носить оружие, должны быть готовы воевать. Котян не собирался везти через море лишние рты. Если бывший мелик хочет идти вместе с половцами, его люди тоже станут частью армии. Перед отъездом Тогрул-шах отправил письмо сыну. Что именно он написал Джахан-шаху, Котян не спрашивал. Теперь в Эрзуруме должен был править новый мелик, а его отец добровольно выбирал для себя совсем другую жизнь.
— Франки хоть знают, кто к ним едет? — спросил Тогрул-шах, когда письмо было отправлено.
— Нет.
— Олег знает?
— Что едут половцы — знает. Кто именно — вряд ли.
Старый мелик удовлетворённо кивнул.
— Хорошо.
— Почему?
Тогрул-шах улыбнулся.
— Так интереснее.
Котян посмотрел на него и подумал, что несколько недель назад этот человек сидел за стенами Эрзурума и ждал помощи Кей-Кубада. Теперь Кей-Кубад был вассалом Льва, Джахан-шах правил Эрзурумом, Юрий собирал своих людей, а бывший мелик добровольно готовился вместе с ними ехать в страну, о которой ни он, ни Котян почти ничего не знали.
Сам Котян ещё не представлял, понравится ли ему Франкия. Не знал толком, где она находится, не видел обещанной земли и даже не был знаком с человеком, который её обещал.
Но пять тысяч половцев уже собирались туда ехать.
А если земля окажется плохой — всегда можно вернуться домой.
