Посмотри, что там
Начало марта во Франции выдалось сырым. Настоящей зимы уже не было, но до весны оставалось ещё далеко. По утрам землю прихватывало лёгким морозом, на мелких лужах появлялась тонкая корка льда, исчезавшая почти сразу после восхода солнца. К полудню начиналась оттепель, дороги размокали, превращаясь под копытами и колёсами в тяжёлую бурую кашу. Несколько дней подряд шли мелкие дожди, затем с запада налетал холодный ветер, разгонял тучи, и ненадолго показывалось бледное солнце. На полях ещё не было зелени — только прошлогодняя трава и чёрная мокрая земля, зато реки и ручьи налились водой. Для армии наступало самое неприятное время: стоять на месте уже надоело, а двигаться по весенним дорогам было ещё трудно.
В лагере возле Ньора всё вокруг пропахло дымом, мокрой шерстью и грязью. Люди выбирались из палаток, ругаясь на холод, таскали к кострам сырые поленья, чистили лошадей и с надеждой смотрели на небо, будто от нескольких солнечных дней зависело начало всей войны. За зиму здесь привыкли ждать. Теперь ожидание становилось тяжелее: каждый ясный день казался подходящим для выступления, каждый новый дождь снова превращал дороги в болото. Но прежде чем куда-нибудь вести десять тысяч человек, Олаф хотел понять, куда их вообще вести.
Арслан вошёл в его шатёр утром, стряхивая с чёрного плаща мелкие капли дождя. Откинул полог, пригнулся под ним и остановился возле стола. Олаф был не один. Кнут сидел чуть в стороне и перебирал несколько небольших листов пергамента. Арслан давно знал, что такие листы лучше не читать без приглашения. Обычно на них было написано что-нибудь такое, после чего приходилось куда-нибудь ехать, кого-нибудь искать или кого-нибудь убивать.
— Звал?
— Звал, — ответил Олаф. — Кнут говорит, французы укрепляют Турень.
Арслан посмотрел на Патриарха.
— Говорят мои люди, — уточнил Кнут. — Я только повторяю.
— Сильно укрепляют?
Кнут пожал плечами.
— Если бы я это знал, тебя бы сюда не позвали.
Арслан перевёл взгляд на Олафа.
— Вот это нам и нужно узнать, — сказал тот.
Олаф развернул карту и прижал один её край деревянной кружкой, чтобы пергамент не сворачивался обратно. Он приказал Арслану взять клобуков, но не вести их одной массой, а разослать сотни и десятки по разным дорогам. Нужны были сведения о крепостях, мостах, бродах, гарнизонах и прежде всего дорогах.
— Сейчас они выглядят вот так.
Олаф указал на грязь, которую Арслан успел принести на сапогах.
— Через месяц будет лучше.
— Через месяц я и сам увижу. Мне нужно знать, что будет, если идти раньше. Где пройдёт обоз, где после двух дней дождя увязнут телеги, какие мосты выдержат тяжёлую конницу. Посмотри стены: где ремонтировали, где строят новое. Сколько людей в гарнизонах, сколько арбалетчиков. Везут ли зерно, мясо, стрелы. И поговори с местными.
— О чём?
— О том, насколько сильно они любят французского короля.
Арслан усмехнулся.
— Думаешь, скажут правду?
— Если спросишь возле французского замка — нет.
— А если подальше?
— Вот это и выясни.
Кнут отложил пергаменты и напомнил, что в Турени ещё достаточно людей, которые помнят, кому принадлежала эта земля двадцать лет назад, и достаточно тех, кому новый хозяин нравится не больше старого. Если кто-нибудь готов открыть ворота Генриху, лучше узнать об этом до того, как армия окажется под этими воротами. Арслан наклонился над картой и некоторое время изучал отмеченные на ней дороги.
— Замки брать?
— Если ворота сами откроют — бери, — ответил Олаф.
— А если не откроют?
— Смотри.
Арслан поднял глаза.
— Просто смотреть?
— Можешь показать им язык, если станет скучно. Но людей под стенами не клади. Мне не нужен ещё один замок. Мне нужно знать, что приготовил Лузиньян.
Арслан провёл пальцем вдоль отмеченной на карте дороги.
— До Тура?
— Если сможешь.
— А если не смогу?
— Тогда мне особенно интересно узнать почему.
Несколько мгновений Арслан молча рассматривал карту. Снаружи снова усилился дождь, капли застучали по натянутой ткани шатра, и Олаф недовольно посмотрел наверх.
— Сколько времени? — спросил Арслан.
— Сколько понадобится.
— Тогда вернусь, когда буду знать.
Он выпрямился и повернулся к выходу.
— Арслан.
Тот остановился.
— Не воюй.
Арслан оглянулся.
— Я?
— Именно поэтому и говорю.
— Постараюсь.
Олаф посмотрел на Кнута.
— Вот это меня и беспокоит.
Арслан засмеялся и вышел под дождь.
Через два дня погода немного улучшилась. Дождь прекратился, над Ньором впервые за долгое время показалось солнце, хотя дороги от этого лучше ещё не стали: копыта проваливались в размокшую землю, колёса телег оставляли глубокие колеи, а вода в ручьях стояла почти у самых берегов. Но Чёрным клобукам обозы были не нужны. Утром первые отряды покинули лагерь и один за другим растворились на дорогах, ведущих на восток.
В Турень.
Две тысячи на север
Почти в то же время в Париже Гуго де Лузиньян стоял над другой картой. В комнате находились Людовик, Амори де Монфор и Юсуф аль-Куртуби — командир мусульманской части недавно прибывшей с Пиренейского полуострова лёгкой конницы. Всего во Францию пришли три тысячи всадников, но Гуго уже решил, что действовать вместе им не придётся.
— Три тысячи, — сказал Людовик.
— Три, — подтвердил Гуго.
— Ты сам говорил, что они нужны против клобуков.
— Нужны.
— Тогда почему две тысячи ты собираешься отправить в Нормандию?
Гуго положил ладонь на карту.
— Именно поэтому.
Людовик нахмурился.
— Объясни.
— У Олафа около двух тысяч Чёрных клобуков. Сейчас они ходят по Турени. Смотрят дороги, считают гарнизоны, ищут броды. Через месяц они будут знать о наших укреплениях больше, чем некоторые люди, которые в них сидят.
— И?
— Нужно, чтобы они ушли.
Амори первым посмотрел на север.
— Нормандия.
— Нормандия, — подтвердил Гуго. — Почти все крупные нормандские бароны сейчас с Генрихом. Они оставили в своих владениях гарнизоны, управляющих и немного рыцарей. Этого хватит, чтобы запереться в замках. Этого не хватит, чтобы защищать всё остальное.
Он провёл пальцем по карте.
— Если в Нормандии начнётся пожар, гонцы поскачут к Генриху. Его бароны потребуют защитить свои земли.
— А если Генрих им откажет? — спросил Людовик.
Гуго посмотрел на Амори.
— Амори, сделай так, чтобы не отказал. На юге у тебя это очень хорошо получалось.
Де Монфор некоторое время молчал, словно уточняя, правильно ли понял сказанное.
— Воевать как на юге? Но это же не еретики?
Гуго едва заметно улыбнулся.
— Пока нет. Но скоро станут. Так что не церемонься. Мы должны вытянуть капюшоны на север.
Амори снова посмотрел на Нормандию.
— Мне их уничтожить?
— Если получится. Но это не главная задача. Главное — вытянуть их в Нормандию.
— А если вместо клобуков Генрих отправит рыцарей?
— Значит, продолжишь, пока не отправит клобуков.
Теперь Амори понял окончательно.
— Тогда отправит.
Людовик посмотрел на него.
— Ты уверен?
— Государь, у каждого человека есть что-то, что он не позволит жечь бесконечно.
На несколько мгновений в комнате стало тихо. Затем Гуго перевёл взгляд на Юсуфа и сообщил, что две тысячи его людей пойдут с де Монфором, а оставшаяся тысяча — в основном христиане — останется при короле. Французской армии всё ещё требовалась лёгкая конница для разведки, охраны флангов и перехвата гонцов.
— Кто командует? — спросил Юсуф.
— Походом — де Монфор, — ответил Гуго. — Своими людьми командуете вы.
— Так лучше.
Амори усмехнулся.
— Боялись, что я стану объяснять вашим людям, как ездить верхом?
— Боялся, что вы попробуете.
Людовик улыбнулся. Даже Гуго на мгновение отвёл взгляд от карты.
— Что именно мы должны делать? — спросил Юсуф.
Гуго снова стал серьёзен. Завоёвывать Нормандию он не собирался и прямо запретил тратить время на серьёзные крепости. Небольшой замок, который можно взять с ходу, следовало брать; если требовалась осада — проходить мимо. Обозы уничтожать, скот уводить, зерно забирать, а то, что нельзя увезти, сжигать.
— Деревни?
Гуго помолчал всего мгновение.
— Жечь.
Юсуф кивнул, словно услышал вполне обычный приказ.
— Пленные?
— Богатых и тех, за кого могут заплатить, берите.
— Остальные?
На этот раз ответил Амори:
— Не трать на них верёвки.
Юсуф медленно повернул голову. Несколько мгновений мужчины смотрели друг на друга.
— Понятно, — наконец сказал он.
Гуго постучал пальцем по карте.
— Мне не нужна захваченная Нормандия. И мне не нужны красивые победы. Мне нужно, чтобы через неделю отсюда к Генриху поскакали первые гонцы. Через две — чтобы его нормандские бароны начали требовать помощи. А потом я хочу увидеть Чёрные клобуки на дороге на север.
Юсуф посмотрел на расстояние между Парижем, Нормандией и Ньором.
— Значит, наша задача — не победить.
— Ваша задача — заставить противника отправить туда именно тех людей, которых мы хотим там видеть.
— А если клобуки придут?
Гуго пожал плечами.
— Тогда можете их уничтожить.
— Две тысячи против двух тысяч?
— Примерно.
Юсуф слегка улыбнулся.
— Это уже звучит интереснее.
Амори посмотрел на него.
— Сначала заставим их приехать.
Выступать решили уже на следующий день. Юсуф подтвердил, что его люди готовы, ещё раз посмотрел на карту и собрался уходить, когда Гуго остановил его.
— Юсуф.
— Да?
— Мне нужно, чтобы Генрих услышал о вас.
Юсуф улыбнулся.
— Генрих о нас услышит. Можете не сомневаться.
Он поклонился Людовику и вышел. Дверь закрылась, и несколько мгновений никто ничего не говорил.
— Ты действительно собираешься воевать там так же, как воевал на юге? — спросил Людовик у Амори.
Тот пожал плечами.
— Нет, государь.
— Нет?
— На юге у них хотя бы были армии.
Гуго медленно поднял на него глаза.
Амори уже снова смотрел на карту.
Далеко
Чёрные капюшоны показались возле Шинона ближе к полудню. Их было немного — около трёх десятков. Они даже не пытались скрываться: ехали по открытой местности, остановились на почтительном расстоянии от крепости и начали рассматривать стены. Со стены их заметили давно. Капитан гарнизона некоторое время наблюдал за всадниками, затем приказал позвать арбалетчиков, и вскоре наверх поднялось человек пятнадцать.
— Далеко, — сказал один.
— Вижу.
— Не достанем.
— Тогда стой и не мешай.
Самый старый из арбалетчиков положил тяжёлое оружие на край стены и долго примеривался.
— Куда ты собрался стрелять? — спросил сосед. — Болт раньше упадёт.
— Вот и узнаем.
Он поднял арбалет значительно выше, чем при обычном выстреле. Всадники тем временем чувствовали себя совершенно спокойно: один показывал на башню, другой смотрел на дорогу, кто-то даже слез с коня. Щёлкнула тетива. Болт ушёл высоко, и на стене кто-то засмеялся.
Потом смех оборвался.
Один из коней вдали вдруг дёрнулся, поднялся на дыбы и рухнул набок. Всадник успел выдернуть ногу из стремени, перекатился по земле и почти сразу вскочил. Через несколько мгновений клобуки уже уходили.
Старый арбалетчик опустил оружие.
— Далеко, говоришь?
Сосед посмотрел на лежащую вдали лошадь.
— Повезло.
— Конечно.
— Второй раз не попадёшь.
Старик протянул ему арбалет.
— Попробуй.
Тот посмотрел на оружие.
— Да ну тебя.
Капитан не смеялся.
— Ещё людей на стену. И передайте остальным: увидите чёрные капюшоны — стрелять. Даже если кажется, что далеко.
Первый урок Турени стоил клобукам одной лошади. Через несколько дней выяснилось, что урок был не случайностью.
Лош
На этот раз Арслан приехал сам. Лош возвышался над окрестностями тяжёлой каменной громадой. Когда-то здесь распоряжались люди Плантагенетов, поэтому несколько старших англичан в отряде знали крепость достаточно хорошо и теперь с неудовольствием показывали, что изменилось.
Изменилось многое.
— Здесь кладка новая, — сказал один.
Арслан прищурился. Даже с такого расстояния было видно, что несколько участков стены недавно ремонтировали. На башнях стояли люди. Много людей.
Кутлуг считал.
— Двадцать семь.
— Чего? — спросил Алтун.
— Людей на той стене.
— Там ещё за башней.
— Тех не вижу.
— Тогда зачем считаешь?
Кутлуг повернулся.
— Чтобы знать хотя бы тех, кого вижу.
Арслан усмехнулся.
— Иногда ты слишком разумный.
— Кто-то же должен.
На стене что-то блеснуло. Арслан мгновенно поднял руку.
— Назад.
На этот раз никто не спорил. Кони начали разворачиваться, и почти сразу щёлкнули арбалеты. Первый болт упал в траву далеко впереди, второй прошёл мимо, третий ударил одного из клобуков в спину. Мужчина качнулся, ехавший рядом успел схватить его за плечо.
— Уходим!
Кони рванули прочь. Ещё несколько болтов упали позади, и остановились только за складкой местности. Раненого сняли с коня. Болт ударил под лопатку; кольчуга задержала большую часть силы, но несколько колец разошлись, и наконечник вошёл в тело.
Арслан присел рядом.
— Жить будешь?
Клобук поморщился.
— Теперь из-за тебя придётся.
— Почему из-за меня?
— Ты спросил.
Арслан кивнул.
— Справедливо.
Он поднялся. Алтун всё ещё смотрел в сторону крепости.
— Далеко стреляют.
— Уже второй раз.
— Думаешь, не случайность?
Арслан посмотрел на раненого, потом на Лош.
— Один раз — случайность. Два — арбалетчики.
После этого к французским стенам ближе не подходили. И всё равно сведений становилось всё больше: замок, ещё один, новый гарнизон, отремонтированная стена, свежие запасы, арбалетчики. Мосты находились под охраной, разбитые дороги исправляли, у бродов появлялись заставы. Картина постепенно складывалась, и нравилась Арслану всё меньше.
Французы не просто занимали Турень.
Они готовили её к войне.
Нормандия
В Нормандии война выглядела иначе. Там никто не считал стены — их просто обходили. Две тысячи всадников Амори и Юсуфа двигались быстро, дробились на отряды, вновь соединялись, исчезали с одной дороги и через день появлялись на другой. Первый небольшой замок закрыл ворота. Юсуф осмотрел стены и решил, что взять его можно за день, может быть, за два. Для Амори этого оказалось достаточно, чтобы отказаться.
— Тогда нельзя.
Они прошли мимо. Зато деревня в нескольких милях от замка стен не имела. Через час оттуда уже гнали скот, через два вывозили зерно. Юсуф решил, что дело закончено, и приказал трубить сбор, но Амори остановил его.
— Куда?
— Дальше.
— А деревня?
Юсуф оглянулся. Несколько домов уже горели.
— Мы закончили.
— Нет.
— Что осталось?
Амори показал на дома.
— Они.
Юсуф некоторое время смотрел на него.
— Люди отдали всё.
— Поэтому им это больше не понадобится.
— Зачем?
— Чтобы следующий человек, который доберётся до Генриха, рассказал не о том, что у него украли двенадцать коров.
Амори повернулся к деревне.
— А о том, что деревни больше нет.
— Это займёт время.
— Страх быстрее лошади.
Юсуф усмехнулся.
— Но его нельзя положить в седельную сумку.
— Поэтому вы наёмник, а я командую.
К вечеру деревни не было. Юсуф ехал молча, рядом держался один из его старых людей. Позади на горизонте поднимался дым.
— Мне говорили, что нас здесь боятся, — сказал Юсуф.
— Боятся.
— Говорят, мы любим отрезать головы.
— Бывает.
Юсуф оглянулся на дым.
— Начинаю сомневаться.
— В чём?
— Что отрезать человеку голову — самое страшное, что можно с ним сделать.
Он посмотрел вперёд, туда, где ехал Амори.
Больше они об этом не говорили.
Сарацины
Первый человек из Нормандии добрался до Ньора во второй половине марта. Он приехал ближе к вечеру, когда над лагерем уже поднимался дым сотен костров. Конь был покрыт засохшей грязью почти до брюха и тяжело дышал, словно последние несколько миль его гнали без передышки. Сам всадник выглядел немногим лучше: плащ порван, сапоги заляпаны дорожной грязью, лицо серое от усталости. У ворот он назвал своё имя и имя господина, после чего его почти сразу пропустили.
Через полчаса его привели в шатёр Генриха. Король находился там вместе с Олафом и Кнутом. Последние недели Генрих всё чаще присутствовал при разговорах, которые раньше легко мог бы предоставить своим военачальникам. Олаф этому не препятствовал. Наоборот, если речь заходила о дорогах, припасах, численности гарнизонов или передвижениях противника, он обычно требовал присутствия короля. Генрих должен был не только носить корону и вести войско в бой. Он должен был понимать, почему оно идёт именно туда.
В шатре находились и несколько нормандских баронов. Один из них сразу узнал вошедшего.
— Робер?
Всадник остановился.
— Милорд.
— Что ты здесь делаешь?
Робер несколько мгновений молчал, будто после долгой дороги вдруг не мог решить, с чего начать.
— Они пришли.
— Кто?
— Сарацины.
Генрих поднял голову.
— Кто?
— Сарацины, государь. В Нормандии.
Теперь замолчали все. Генрих первым посмотрел на Олафа, но тот не произнёс ни слова, только чуть заметно кивнул в сторону гонца. Спрашивай сам. Генрих понял.
— Сколько их?
— Не знаю, государь.
— Сто? Пятьсот? Тысяча?
— Много. Они не ходят все вместе. Сегодня появляются одни, завтра в двадцати милях другие. Иногда пятьдесят. Иногда сотня. Видели отряды и больше.
— Значит, ты не видел всей их армии?
— Нет.
— Тогда откуда известно, что их много?
Робер задумался.
— Они одновременно появляются в разных местах.
Генрих подошёл к карте.
— Насколько разных?
— Иногда между ними день пути.
Король провёл пальцем по Нормандии.
— Значит, либо их много, либо они очень быстро двигаются.
Олаф едва заметно улыбнулся.
— Уже лучше.
Генрих посмотрел на него.
— Что?
— Продолжай.
Король снова повернулся к гонцу и принялся расспрашивать его уже подробнее. Сарацины пришли с юга, кораблей никто не видел, пехоты и осадных машин при них не было, больших обозов тоже. Они появлялись возле деревень, перекрывали дороги, забирали лошадей, скот, зерно и деньги, после чего быстро исчезали.
— Значит, живут за счёт наших земель, — сказал Генрих.
Олаф кивнул.
— И?
Генрих понял, что ответа не получит. Он снова посмотрел на карту.
— Значит, им не нужно возвращаться к обозам. Поэтому они могут двигаться быстрее.
— Вот теперь совсем хорошо, — сказал Олаф.
Один из нормандских баронов нетерпеливо вмешался:
— Государь, пока мы обсуждаем их обозы, они жгут наши земли.
Генрих повернулся к нему.
— Поэтому я хочу понять, как их остановить.
Олаф ничего не сказал. На этот раз улыбнулся Кнут.
Генрих продолжил расспросы. Серьёзных крепостей налётчики не трогали; небольшие иногда пытались взять с ходу, но если ворота оказывались закрыты и гарнизон готов к защите, они не задерживались.
— Значит, крепости им не нужны.
— Похоже, — сказал Олаф.
— Землю они тоже не удерживают.
— Нет.
— Тогда это не вторжение.
Олаф наконец вмешался:
— А что?
Генрих посмотрел на карту.
— Набег.
— Хорошо.
— Ты опять меня проверяешь?
— Конечно.
— Мог бы предупредить.
— Тогда это была бы плохая проверка.
Несколько баронов невольно улыбнулись, но человек, узнавший Робера, оставался мрачен и потребовал рассказать, где находятся оставшиеся в Нормандии рыцари. Те несколько раз пытались преследовать противника, однако безуспешно: пока собирались, сарацины успевали уйти, а когда преследователи возвращались, на следующий день уже горела деревня с другой стороны замка.
— Тяжёлой конницей их не поймать, — сказал Генрих.
— Почему?
Король раздражённо вздохнул.
— Потому что она тяжелее.
— Не только.
Генрих подумал.
— Им не нужно собираться.
— Вот.
Олаф указал на карту.
— Двадцать рыцарей сидят в одном замке, тридцать в другом. Пока послали гонцов, пока договорились, пока собрались — противник уже в двадцати милях. Лёгкая конница воюет не только быстрее. Она заставляет тебя всё время опаздывать.
Дальше Генрих выяснил вооружение противника: луки, копья, дротики, сабли, лёгкие доспехи, причём у многих почти никакой защиты. В открытом бою нормандские рыцари, вероятно, могли бы их разбить — если бы сумели догнать. Но сообщения о разорении становились всё тяжелее. Сожжённых деревень было уже больше десятка, возможно два десятка, число убитых измерялось сотнями.
Нормандский барон, первым узнавший гонца, медленно подошёл ближе.
— Мои земли?
Робер не ответил.
— Я спрашиваю.
— Да, милорд.
— Что?
— Сен-Мартен сожгли. В Бельвиле забрали скот и зерно. Несколько домов тоже сгорело.
— Мой двор?
Робер снова замолчал.
— Робер.
— Его больше нет, милорд.
Мужчина медленно сел.
— Жена?
— Успела уйти в замок.
Барон закрыл глаза и выдохнул. Генрих посмотрел на него, потом на остальных нормандцев. Теперь он начинал понимать ещё кое-что.
— Кто ими командует?
— Не знаем.
— Совсем?
— Кто-то говорит, мавританский эмир. Кто-то — испанский принц. Один священник уверяет, что видел султана.
Олаф хмыкнул.
Генрих посмотрел на него.
— Что?
— Ничего. Продолжай.
— Султана не видел никто, кроме этого священника? — уточнил Генрих.
— Насколько знаю, нет.
— Значит, султана пока оставим священнику.
На этот раз засмеялся даже Кнут.
Однако следующее сообщение оказалось гораздо интереснее. По словам людей из трёх разных мест, среди сарацин видели франкских рыцарей — христиан, с крестами на одежде. Иногда именно они отдавали приказы. И среди этих приказов был приказ жечь.
Генрих медленно выпрямился. Теперь он не стал смотреть на Олафа. Он смотрел на карту — сначала на Нормандию, потом на Париж, затем на Турень. Олаф заметил это.
— Ну?
Генрих продолжал молчать.
— Что «ну»?
— Думай.
— Я думаю.
— Вижу.
Кнут усмехнулся. Генрих провёл пальцем от Парижа к Нормандии.
— Людовик.
— Возможно.
— Не возможно. Людовик.
— Почему?
Генрих раздражённо посмотрел на Олафа.
— Ты сам прекрасно знаешь почему.
— Я знаю. Хочу понять, знаешь ли ты.
Король снова посмотрел на карту.
— Несколько тысяч лёгких всадников стоят дорого. Их привезли из Испании не для того, чтобы сжечь десяток нормандских деревень. Крепости они не берут. Землю не захватывают. Значит, Нормандия им сама по себе не нужна.
— Дальше.
Генрих посмотрел на барона, только что узнавшего о сожжённом поместье, затем на остальных нормандцев — и понял.
— Они хотят, чтобы мы туда пошли.
Олаф ничего не сказал.
— Нет, — поправился Генрих. — Не мы.
Он посмотрел на карту Турени.
— Клобуки.
Теперь Олаф улыбнулся.
— Почему именно они?
— Потому что рыцари не могут догнать сарацин. Робер только что это рассказал. А клобуки могут.
— Вот теперь хорошо.
Один из нормандских баронов резко поднялся и спросил, не означает ли это, что они собираются позволить французам разорять Нормандию только потому, что Людовик хочет выманить степняков. Ещё несколько месяцев назад Генрих, вероятно, сразу пообещал бы помощь. Теперь он не торопился. Если отправить клобуков немедленно, это означало сделать именно то, чего добивался противник.
— Государь, пока вы рассуждаете, там гибнут ваши подданные.
Генрих помрачнел.
— Я знаю.
— Тогда прикажите…
— Я сказал, что знаю.
В шатре стало тихо. Генрих посмотрел на Олафа.
— Что бы ты сделал?
Олаф покачал головой.
— Нет.
— Что «нет»?
— Решение твоё.
— Очень удобно.
— Ты король.
Генрих ещё раз посмотрел на карту. Нормандия. Турень. Две войны, между которыми противник предлагал ему выбрать.
— Пока клобуков не трогаем.
Нормандцы заговорили одновременно, но Генрих поднял руку. Он приказал отправить гонцов во все крупные замки, запретить небольшим отрядам преследовать сарацин, по возможности свозить скот и зерно из ближайших деревень под защиту стен и внимательно следить за дорогами. Ему требовались точные сведения о том, где появляется противник, сколько всадников действует одновременно и насколько далеко друг от друга находятся их отряды. Затем он повернулся к Кнуту.
— А ваши люди могут выяснить, кто эти франки?
— Могут попытаться.
— Тогда пусть пытаются. Я хочу знать, кто командует этим рейдом.
Олаф смотрел на Генриха уже без улыбки.
— И что потом?
Генрих ответил не сразу.
— Потом посмотрим, чего они хотят от нас дальше.
— Уже лучше.
— Опять проверял?
— Нет.
Олаф посмотрел на карту Нормандии.
— Теперь уже учил.
Год, если быстро
Арслан вернулся в Ньор в начале апреля и привёз с собой карту, на которой почти не осталось свободного места. Олаф слушал его около часа. Арслан показывал хорошие мосты и опасные броды, дороги, пригодные для обозов только в сухую погоду, участки между лесом и болотистыми низинами, где французам достаточно было перекрыть проход, чтобы заставить целую армию делать большой крюк. В больших крепостях людей было много, в малых меньше, но пустых замков он почти не видел. Запасы свозили, стены ремонтировали, гарнизоны усиливали.
— Арбалетчики? — спросил Олаф.
Арслан помолчал.
— Много.
— Потери?
— Есть.
Олаф поднял глаза.
— Сколько?
Арслан назвал число.
— Ты должен был смотреть.
— Мы и смотрели.
— Тогда откуда убитые?
— Они далеко стреляют.
— Насколько далеко?
— Дальше, чем нам нравится.
Генрих, сидевший неподалёку, усмехнулся.
— Очень точная мера расстояния.
— Зато понятная.
Олаф снова посмотрел на карту.
— И?
Арслан ткнул пальцем в первый замок.
— Возьмём.
Потом в следующий.
— Этот тоже.
Ещё дальше.
— И этот.
— Хорошо.
— Потом ещё один. Потом ещё. Потом Лош. Потом Тур.
Олаф ждал.
— Сколько?
Арслан задумался.
— Год.
Генрих поднял голову.
— Год?
— Если быстро.
— Это быстро?
— Если всё пойдёт хорошо.
— А если плохо?
Арслан пожал плечами.
— Тогда через год будем всё ещё брать Турень.
Олаф откинулся назад и некоторое время молча смотрел на карту.
— Понятно.
— Что? — спросил Генрих.
— Что Лузиньян хочет, чтобы мы сюда пошли.
Король посмотрел на цепочку крепостей.
— Потому что укрепил Турень?
— Потому что укрепил её именно так. Он не собирается остановить нас первой стеной. Он хочет, чтобы мы брали их одну за другой. Теряли людей. Оставляли гарнизоны. Возили зерно. Чинили дороги.
Арслан кивнул.
— За каждым замком следующий.
— А в конце?
— Тур.
— Значит, не идём? — спросил Генрих.
Олаф не ответил.
Он только ещё раз посмотрел на карту и свернул её.
Почему мы стоим?
Март закончился, затем прошла первая неделя апреля, а большие армии всё ещё стояли. В Ньоре солдаты всё чаще задавали один и тот же вопрос. Возле одного из костров молодой английский воин наконец спросил его вслух у сидевшего напротив ветерана, который спокойно жевал хлеб.
— А почему мы стоим?
— Потому что война идёт.
— Где?
— В Нормандии.
— Мы в Ньоре.
— Молодец.
— Тогда почему мы здесь?
— Потому что мы армия.
— А там кто?
— Сарацины.
— А наши?
— Пока клобуки в Турени.
Молодой человек задумался.
— Тогда кто воюет?
Ветеран посмотрел на него.
— Все. Просто не мы.
— И долго так будет?
— Пока умные люди не решат, куда послать глупых.
— А мы кто?
Ветеран откусил ещё хлеба.
— Ешь.
Похожие разговоры шли и под Парижем. Там тоже стояли десятки тысяч людей, тоже ждали и тоже не понимали, почему война, ради которой их собрали, никак не начинается.
Она началась.
Просто пока её вели несколько тысяч всадников.
Не получится
К середине апреля известия из Нормандии перестали быть редкостью. Гонцы приезжали в Ньор почти ежедневно — иногда по одному, иногда сразу по несколько человек. Одни рассказывали о сожжённых деревнях, другие о разграбленных поместьях, третьи о небольших отрядах рыцарей, пытавшихся преследовать сарацин и возвращавшихся ни с чем. Замки по-прежнему стояли. Ни одной серьёзной крепости противник не взял и, похоже, даже не собирался брать, но всё, что находилось между крепостными стенами, постепенно превращалось в добычу.
Генрих пока придерживался решения, принятого после первого донесения. Клобуки оставались в Турени. В Нормандию отправляли приказы укреплять гарнизоны, свозить под защиту стен продовольствие и скот, не гоняться за лёгкой конницей небольшими силами и постоянно сообщать о передвижениях противника. На карте возле короля появлялось всё больше отметок. Теперь уже было понятно, что речь идёт не о нескольких сотнях всадников. Сарацин было много, они действовали несколькими отрядами и умели появляться там, где их меньше всего ждали.
Генрих учился.
Но Нормандия тем временем горела.
Однажды утром в шатёр короля вошёл распорядитель и сообщил, что нормандские бароны просят аудиенции. Генрих спросил, кто именно. Услышав несколько имён подряд, Олаф поднял голову.
— Все сразу?
— Да.
Генрих посмотрел на него.
— Что?
— Ничего.
— У тебя всегда такое лицо перед чем-нибудь неприятным.
— Потому что приятные вещи обычно приходят без делегаций.
Генрих вздохнул.
— Зови.
Вошли шестеро. Это уже само по себе было необычно: бароны редко являлись к королю такой компанией, если не собирались просить очень много или говорить то, что поодиночке говорить было опасно. Они поклонились Генриху — не слишком низко. Старший выступил вперёд и сообщил, что пришли они говорить о Нормандии.
— Я догадался.
Барон напомнил о нескольких неделях разорения, горящих деревнях и гибнущих людях, после чего потребовал сказать, что король намерен делать. Генрих перечислил уже принятые меры: гарнизоны усилены, населению велено уходить под защиту крепостей, собираются сведения о передвижениях противника.
— Это не помогает.
— Пока нет.
— Государь, у меня сожжены четыре деревни.
Другой шагнул вперёд.
— У меня шесть.
Третий добавил:
— Мой брат попытался их преследовать. Вернулся с половиной людей.
Генрих посмотрел на него.
— Поэтому я приказал не преследовать их небольшими отрядами.
— А что нам делать? Смотреть со стен?
— Сейчас — да.
Барон побледнел.
— Пока они жгут наши дома?
Генрих нахмурился.
— Ваши дома стоят за стенами.
— Дома наших людей.
На это королю ответить было труднее. Олаф молчал. Он мог вмешаться — Генрих это прекрасно понимал, — но не вмешивался намеренно.
— Государь, мы пришли не спорить, — сказал старший из нормандцев.
Олаф едва заметно усмехнулся. По выражению его лица было понятно, что именно этим они и пришли заниматься.
— Тогда говорите, — сказал Генрих.
Барон глубоко вдохнул.
— Мы требуем, чтобы вы положили этому конец.
Генрих медленно поднял глаза.
— Требуете?
В шатре стало тихо. Барон понял, что слово прозвучало опасно, но отступать уже было поздно. Он напомнил, что нормандцы пришли сюда по призыву короля, привели рыцарей, оруженосцев и людей, оставив собственные владения почти без защиты, потому что их король собирался воевать во Франции. Теперь враг разорял эти владения, пока их хозяева стояли в Ньоре.
— Это война.
— Именно.
Барон выдержал взгляд Генриха.
— Поэтому либо вы защищаете наши земли, либо мы сделаем это сами.
Генрих не сразу понял смысл сказанного. Олаф понял.
— То есть? — спросил король.
На этот раз ответил другой барон:
— Если в ближайшие дни ничего не изменится, мы забираем своих людей и возвращаемся в Нормандию.
Генрих резко выпрямился.
— Это угроза?
— Нет, государь.
— Очень похоже.
Старший покачал головой.
— Это необходимость.
— Я ваш король.
— Именно поэтому мы сначала пришли к вам.
Олаф прикрыл рот рукой, скрывая улыбку. Генрих заметил.
— Тебе весело?
— Немного.
— Почему?
— Потому что они действительно считают это проявлением верности.
Старший нормандец посмотрел на Олафа.
— А разве нет?
— По-своему — безусловно.
Генрих раздражённо повернулся к баронам и спросил, сколько людей уйдёт. На этот раз они замолчали, и король понял ответ прежде, чем услышал его.
— Сколько?
— Большинство нормандцев.
— Большинство?
— Государь, у каждого из нас там земля. Семьи. Вассалы. Люди, которые служат нам потому, что мы их защищаем. Если мы будем сидеть в Ньоре, пока их режут сарацины, скоро у нас не останется ни людей, ни вассалов, ни доходов.
Генрих посмотрел на Олафа. Тот больше не улыбался.
— Дайте нам ответ до завтра, — сказал старший барон.
Генрих нахмурился.
— Ты ставишь своему королю срок?
— Нет, государь. Сарацины ставят.
Это был хороший ответ. Настолько хороший, что Генрих не нашёлся сразу.
— Идите, — наконец сказал он. — Ответ получите.
Бароны поклонились. Снова не слишком низко.
Когда полог закрылся, Генрих несколько мгновений смотрел вслед ушедшим, затем повернулся к Олафу.
— Вот теперь можешь смеяться.
— Уже не смешно.
— Они действительно уйдут?
— Конечно.
— Просто возьмут людей и уйдут из армии короля?
— Это нормандские бароны.
Генрих помолчал.
— Значит, да.
— Именно.
Король подошёл к карте.
— Людовик этого и хотел.
— Гуго, — поправил Олаф.
— Думаешь, это Лузиньян?
— Теперь уверен.
Генрих провёл пальцем по Турени. Лузиньян укрепил её, клобуки провели разведку и выяснили, что прямое наступление будет стоить слишком дорого. После этого француз ударил по Нормандии — не по замкам, а по землям тех самых баронов, которые находились при Генрихе. Теперь они сами требовали перебросить туда войска.
— Не просто войска, — сказал Олаф.
Генрих посмотрел на него.
— Клобуков.
— Кого ещё ты можешь послать?
Король замолчал. Тяжёлая рыцарская конница уже показала, что поймать рейдеров не способна. Пехота была ещё медленнее. Отправить крупную часть армии означало ослабить себя перед Людовиком и всё равно не получить гарантии, что сарацинам удастся навязать бой. Оставались люди Арслана.
— Значит, если я отправлю клобуков, сделаю именно то, чего хочет Гуго.
— Сделаешь.
— А если не отправлю?
— Через несколько дней нормандцы уйдут сами.
— Сколько?
— Достаточно.
— Чтобы сорвать поход?
Олаф посмотрел на него.
— Возможно.
Генрих выругался. Кнут, до этого молча сидевший в стороне, поднял бровь.
— Ваше величество.
— Простите, владыка.
— Я не сказал, что осуждаю. Просто хотел убедиться, что ты помнишь о моём присутствии.
Генрих снова посмотрел на карту.
— Значит, выбора нет.
Олаф покачал головой.
— Выбор есть всегда.
— Какой?
— Послать клобуков или потерять нормандцев.
— Очень богатый выбор.
— Королевская власть вообще полна возможностей.
Генрих невесело усмехнулся, затем снова стал серьёзен. Ему не хотелось отдавать приказ только потому, что шесть баронов пришли и пригрозили уйти. Но если они действительно уйдут, остальные нормандцы последуют за ними, и приказ всё равно придётся отдать.
— Тогда зачем вообще был этот разговор?
Олаф встал.
— Чтобы ты понял разницу.
— Между чем?
— Между приказом, который тебя заставили отдать, и приказом, который ты отдаёшь потому, что понял, почему другого выхода нет.
Генрих посмотрел на него.
— Результат один.
— Для солдата — да. Для короля — нет.
Несколько мгновений они молчали.
— Зови Арслана, — наконец сказал Генрих.
Олаф покачал головой.
— Сам позовёшь.
Генрих посмотрел на него и понял.
— Я?
— Ты король.
— А командует армией кто?
— Пока я. Поэтому, когда Арслан придёт, мы поговорим вместе.
Генрих усмехнулся.
— Ты когда-нибудь перестанешь меня учить?
Олаф направился к выходу.
— Если повезёт — раньше, чем ты перестанешь в этом нуждаться.
На следующее утро Арслан получил приказ идти в Нормандию.
Охота
Во второй половине апреля Нормандия изменилась. До этого мусульманская конница сама выбирала, куда идти, кого грабить и когда исчезать. Теперь за ней охотились. Арслан не держал свои две тысячи одной массой — противнику это только помогло бы. Клобуки разделились на сотни. Алтун получил своё направление, Кутлуг своё, другие сотники разошлись по дорогам, переправам и местам, где чаще всего появлялись рейдеры. Сам Арслан держал при себе несколько сотен и двигался туда, где замечали наиболее крупные силы противника.
Первые дни ничего не происходило. Потом один мусульманский отряд исчез, другой потерял несколько десятков человек, третий вернулся без половины лошадей. Юсуф быстро понял, что преследователи изменились. Раньше нормандские рыцари пытались его догнать.
Клобуки догоняли.
Горящая деревня
Люди Алтуна увидели дым издалека, а когда подошли ближе, стало понятно, что горит деревня. Алтун остановил сотню и отправил вперёд разведчика. Тот вернулся через несколько минут.
— Сколько?
— Около ста.
— Наших?
— Сто.
— Удобно.
Стоявший рядом воин посмотрел на него.
— Что удобно?
Алтун вытащил саблю.
— Считать потом.
Мусульмане заметили их почти сразу, но уходить не стали. Силы были равны, и это оказалось ошибкой. Между домами, изгородями и телегами невозможно было использовать главное преимущество лёгкой конницы — пространство. Клобуки вошли в деревню. Первые столкновения произошли возле горящего сарая: копья ударили в щиты, лошади столкнулись грудью, и через несколько мгновений строй исчез. Началась рубка.
Почти сразу стало видно различие. Почти каждый клобук носил кольчугу, тогда как у многих мусульман её не было. Сабля ударяла степняка в плечо, скользила по кольцам, оставляла синяк, иногда ломала несколько колец. Ответный удар входил в тело. Клобуки тоже падали, но значительно реже. Через несколько минут мусульмане начали пятиться, затем побежали, и уйти удалось немногим.
Когда всё закончилось, Алтун остановился посреди деревни. На его кольчуге возле груди виднелась глубокая зарубка.
— Тебя чуть не убили, — заметил один из людей.
Алтун потрогал рассечённые кольца.
— Хороший был удар.
— Поэтому?
— Поэтому хороший.
Он посмотрел на горящие дома.
— Тушите.
— Зачем?
— Потому что здесь ещё живут люди.
Это не означало, что клобуки стали милосердными.
Пленных мусульман в тот день почти не было.
Плохо
Через неделю Юсуф положил перед Амори очередное донесение. Ещё тридцать человек. Вчера сорок два. Позавчера двадцать семь. Амори спокойно читал цифры, пока Юсуф наконец не произнёс вслух то, что становилось очевидным.
— Нас убивают.
— Это война.
— Я заметил.
Амори отложил пергамент.
— Что предлагаешь?
— Уходить.
— Рано.
— Мы сделали то, зачем пришли. Клобуки здесь.
— Именно.
— Тогда зачем оставаться?
Амори посмотрел на карту.
— Потому что пока они здесь, их нет в Турени.
Юсуф помолчал.
— Значит, мои люди покупают вам время.
— Да.
— Сколько стоит один день?
— Сколько людей ты сегодня потерял?
Юсуф долго смотрел на него.
— Мне говорили, что крестоносцы умеют считать души.
— Только после смерти.
Юсуф усмехнулся.
Но веселья в этом уже не было.
Прикрытие
В последних числах апреля Амори наконец решил уходить. Из первоначальных двух тысяч мусульманских всадников часть была убита, часть ранена, некоторые небольшие отряды ещё не успели соединиться с главными силами, но корпус сохранял достаточно людей, чтобы отойти. Оставалась одна проблема — нужно было оторваться от клобуков.
Амори вызвал Юсуфа.
— Возьмёшь пятьсот.
— Зачем?
— Прикроешь отход.
Юсуф посмотрел на него.
— Почему я?
— Потому что твои люди лучшие.
Это было правдой. Просто не всей.
— Сколько держать?
— До полудня. Потом уходи к переправе.
— Вы будете там?
— Будем.
Юсуф несколько секунд смотрел ему в глаза, затем кивнул.
— Хорошо.
Он вышел. Французский рыцарь, стоявший неподалёку, дождался, пока Юсуф уйдёт.
— Мы действительно будем ждать его у переправы?
Амори застегнул плащ.
— Нет.
— Но вы ему сказали…
Амори посмотрел на него.
— Если бы я сказал, что не буду ждать, он бы остался?
Рыцарь промолчал.
— Вот поэтому я сказал, что буду.
— А если он поймёт?
— Поймёт.
— И?
Амори пожал плечами.
— К тому времени это уже не будет иметь значения.
Через час французский отряд уходил другой дорогой.
Пятьсот против двухсот
О большом мусульманском отряде Арслан узнал от крестьянина. Тот видел прошедших всадников, но на вопрос о количестве отвечал только: «много». Больше ста, больше двухсот, возможно пятьсот. Когда Арслан наконец спросил прямо, крестьянин признался, что считать не умеет.
— Вот с этого и надо было начинать.
У Арслана было двести человек, и он пошёл следом. Следы становились всё свежее: сначала увидели брошенный мешок, затем мёртвую лошадь, потом поднявшуюся впереди пыль, а вскоре и самих всадников.
Арслан остановился.
— Их много, — сказал кто-то.
— Вижу.
— Пять сотен.
— Похоже.
— Нас двести.
Арслан повернулся.
— А это я даже считать умею.
— Подождём Алтуна?
Арслан посмотрел назад, потом вперёд. Юсуф уже заметил их, и пятьсот всадников начали разворачиваться.
— Думаю, они не хотят ждать.
Юсуф видел перед собой всего две сотни. За ними лежала дорога — дорога к спасению. Он поднял руку, и пятьсот мусульманских всадников двинулись вперёд.
Арслан опустил свою.
Двести Чёрных клобуков пошли навстречу.
Три залпа
Сначала обе конные лавы шли рысью, постепенно набирая скорость. Расстояние между ними сокращалось быстро. Пять сотен всадников Юсуфа растянулись широким фронтом, рассчитывая смять значительно меньший отряд и прорваться на дорогу, которая открывала путь к отступлению. Навстречу им двигались всего две сотни Чёрных клобуков. Арслан некоторое время смотрел на приближающегося противника, затем поднял руку, и почти одновременно его люди потянулись за луками.
Юсуф заметил это, но не придал значения. До противника было слишком далеко. Его собственные люди даже не пытались стрелять: с такого расстояния тратить стрелы казалось бессмысленным. Однако клобуки продолжали идти вперёд, удерживая строй, и вдруг первая туча стрел поднялась над их головами. На несколько мгновений Юсуфу даже показалось, что он оказался прав: стрелы ушли слишком высоко. Потом они обрушились на его строй. Несколько лошадей заржали и рухнули, один всадник вылетел из седла, другой повис на стремени, но основная масса продолжала движение. Арслан не стал ждать: второй залп последовал почти сразу. Теперь падали уже десятки. Строй мусульманской конницы начал рваться — раненые кони шарахались в стороны, сталкивались с соседями, сбрасывали всадников, а следующие налетали на упавших. Юсуф наконец понял, что дистанция, которую он считал безопасной, для степных луков таковой не была.
— Луки! — закричал он.
Его люди потянулись за оружием, но третий залп пришёл раньше, чем они успели ответить. Стрелы снова обрушились сверху, и на этот раз строй словно наткнулся на невидимую стену. Одни люди погибли, другие были ранены, под третьими убило лошадей; кто-то остался лежать под собственным конём, кто-то поднялся, но уже не мог вернуться в атаку. Примерно две сотни из первоначальных пяти перестали быть частью наступающей лавы. Они далеко не все были мертвы, но для следующих минут это уже не имело значения.
Юсуф успел вытащить лук и только тогда увидел, что стрелять уже поздно. Клобуки убирали свои луки за спины, а в их руках появлялись копья.
— Копья!
Оставшиеся три сотни мусульманских всадников продолжали разгон. Им навстречу шли две сотни степняков, и через несколько мгновений обе массы столкнулись. Удар оказался страшным: древки ломались, наконечники пробивали щиты и кольчуги, кони врезались друг в друга грудью, люди вылетали из седел и исчезали под копытами. Ещё около сотни людей Юсуфа остались позади — убитыми, ранеными или лишившимися коней. Потери клобуков тоже были тяжёлыми: около полусотни человек уже не могли продолжать бой. Но мусульмане сделали главное — они прорвались.
Перед ними открылась дорога. У Юсуфа оставалось примерно две сотни всадников, способных продолжать движение, у Арслана — около ста пятидесяти. Ещё несколько минут назад это выглядело бы победой: заслон прорван, противник остался позади, можно уходить. Юсуф уже хотел дать приказ продолжать движение, когда оглянулся и увидел, что клобуки не преследуют их. Они разворачивали коней и снова доставали луки.
Юсуф понял всё сразу. Если сейчас его две сотни просто поскачут прочь, степняки не станут рубиться с ними. Они будут держаться позади и расстреливать людей и лошадей, пока от отряда ничего не останется. Та самая дорога, которая мгновение назад казалась спасением, превращалась в длинное открытое поле для охоты.
Юсуф выхватил саблю.
— Разворачивайтесь!
Несколько человек посмотрели на него, решив, что ослышались.
— Назад! Сабли!
Две сотни всадников начали разворачивать коней. Увидев это, клобуки поняли намерение противника: луки снова исчезли за спинами, из ножен вышли сабли. На этот раз между ними оставалось совсем небольшое расстояние.
И теперь стрелять уже не собирался никто.
Сто против ста
Первые минуты ближнего боя дали Юсуфу надежду. После прорыва у него оставалось около двухсот человек против примерно ста пятидесяти у Арслана. Численное превосходство было заметным, и мусульмане дрались хорошо. Это были не случайно собранные налётчики, а опытные всадники, прошедшие войны на Пиренейском полуострове. Они умели работать саблей с седла, заходить сбоку, прикрывать друг друга и не теряли голову даже после трёх страшных залпов и столкновения копейных лав.
Но очень скоро Юсуф заметил разницу. Клобуки тоже были лёгкой конницей — только значительно тяжелее защищённой. Почти на каждом была кольчуга, у многих поверх неё имелись дополнительные пластины или плотная защита. Удар, который мусульманину рассекал плечо или грудь, у степняка иногда лишь ломал несколько колец, оставляя тяжёлый ушиб. Кроме того, люди Арслана годами воевали именно так. Они не рассыпались на отдельные поединки, поддерживали соседей и словно чувствовали друг друга даже посреди общей свалки.
Двести против ста пятидесяти постепенно превратились в сто семьдесят против ста сорока, потом в сто тридцать против ста двадцати. Юсуф сначала пытался следить за боем, выкрикивал приказы, направлял людей туда, где казалось возможным продавить строй противника, но вскоре перестал считать и просто рубился вместе со всеми. Когда же ему удалось на несколько мгновений вырваться из тесноты и оглядеться, считать снова стало легко. Их осталось примерно поровну — около ста против ста.
Юсуф увидел вокруг усталых людей, окровавленных лошадей и степняков, которые всё ещё держались вместе. Где-то позади должны были находиться люди Амори. У переправы. Француз обещал ждать. И вдруг Юсуф понял, что не верит в это обещание. Не потому, что получил известие или увидел что-то необычное. Просто теперь всё складывалось слишком хорошо: пятьсот человек оставили задерживать клобуков именно для того, чтобы остальные успели уйти. Амори получил необходимое время, а значит, ждать тех, кто это время ему купил, уже не было никакой необходимости.
Юсуф поднял саблю.
— Отходим! Уходите! Все, кто может!
— А ты?
— Я сказал — уходите!
Большая часть оставшихся всадников начала отрываться от боя. Клобуки попытались двинуться следом, но Юсуф развернул коня навстречу им. Рядом с ним осталось несколько старых вассалов и воинов, приехавших с ним ещё из Испании. Он никого не просил остаться. Они просто остались.
Юсуф посмотрел вслед уходящим людям, затем снова повернулся к противнику — и увидел щит. Чёрное и красное поле, на нём большой золотой лев, державший в лапах изогнутую саблю. Этот герб Юсуф уже знал. О нём рассказывали те немногие, кому удалось уйти после предыдущих столкновений. Человек с этим щитом командовал Чёрными клобуками. Именно он несколько недель превращал нормандские дороги из охотничьих угодий мусульманской конницы в ловушку.
Арслан.
Юсуф посмотрел на своих людей, потом на золотого льва. Если ему всё равно предстояло остаться здесь, он хотел получить за свою жизнь самую высокую цену.
— За мной!
Небольшая группа всадников ударила прямо туда, где виднелся чёрно-красный щит.
Золотой лев
Арслан заметил движение почти сразу. Несколько мусульманских всадников не уходили вместе с остальными. Наоборот, они собирались вокруг одного человека и пробивались прямо к нему. Арслану не нужно было знать его имени, чтобы понять, кто это. Обычный воин не остался бы прикрывать отступление, когда остальные получили приказ уходить, и обычного воина не окружили бы лучшие бойцы, добровольно решившие погибнуть вместе с ним.
— Командир, — бросил Арслан.
Ехавший рядом клобук кивнул.
— Похоже.
Арслан поднял саблю.
— Тогда встретим.
Они сошлись не в красивом поединке, о котором потом любят рассказывать певцы. Никто не остановился, чтобы назвать имя или род, никто не освободил вокруг двух командиров место. Люди и кони сталкивались со всех сторон, сабли били поверх щитов, кто-то падал под копыта, кто-то пытался достать противника через плечо товарища. Юсуф рвался к чёрно-красному щиту, Арслан — к человеку, вокруг которого держались последние мусульманские воины. В какой-то момент они оказались рядом.
Позднее никто не смог точно рассказать, что произошло дальше. Один из клобуков клялся, что видел, как Арслан рассёк Юсуфу плечо. Другой утверждал, что прежде Юсуф успел ударить Арслана. Третий вообще говорил, что смертельный удар их командиру нанёс не Юсуф, а один из его людей, когда Арслан повернулся к другому противнику. В общей рубке всё произошло за несколько мгновений.
Когда последние мусульмане начали отходить, Юсуф аль-Куртуби лежал на земле. Арслан ещё оставался в седле, потом выронил саблю. Его успели подхватить прежде, чем он упал под копыта. Несколько человек спешились, уложили командира на землю и разрезали ремни доспеха. Кольчуга была в крови. Кто-то пытался зажать рану, кто-то звал лекаря, хотя лекаря поблизости не было.
Арслан открыл глаза.
— Ушли?
Один из людей решил, что он спрашивает о противнике.
— Уходят.
Арслан едва заметно покачал головой.
— Наши…
Тогда его поняли.
— Стоят.
На лице Арслана появилось что-то похожее на улыбку.
— Хорошо.
Больше он ничего не сказал.
Поздно
Люди Юсуфа, которым он купил возможность уйти, некоторое время действительно считали, что спаслись. Позади оставалась рубка, клобуки не преследовали их, а впереди лежала дорога к переправе, где, по словам Амори, должны были ждать французы. Даже когда стало ясно, что никакого французского отряда впереди не видно, они продолжали идти. Возможно, де Монфор отошёл дальше, возможно, выбрал другое место, возможно, просто не мог ждать.
Потом на дороге появились всадники. Сначала мусульмане решили, что это люди Амори, и несколько человек даже закричали, показывая вперёд. Но расстояние сокращалось, и вскоре стали видны тёмные капюшоны.
Кутлуг.
Бегущие начали разворачиваться, но почти одновременно позади и сбоку показалась ещё одна сотня.
Алтун.
Они оба опоздали к главному бою. Арслан уже лежал среди своих людей, а Юсуф был мёртв. Но для тех, кого Юсуф спас ценой собственной жизни, они пришли как раз вовремя. Часть мусульман попыталась прорваться, другие бросились в сторону, надеясь уйти полями, несколько десятков развернулись и приняли бой. Теперь, однако, ни численного преимущества, ни неожиданности, ни свободной дороги у них не было. К вечеру всё закончилось.
Из пятисот человек, которых Юсуф оставил прикрывать отход, спаслись немногие.
Амори де Монфор к этому времени был уже далеко.
Ньор
Телега въехала в Ньор через несколько дней. Она двигалась медленно, и ещё прежде, чем подошла достаточно близко, Олаф понял, кого привезли. Рядом пешком шли клобуки. Никто не разговаривал. Кутлуг держался возле переднего колеса, Алтун — с другой стороны. На телеге лежало тело, накрытое плащом.
Олаф подошёл, когда она остановилась. Несколько мгновений просто стоял рядом, затем взялся за край плаща и открыл лицо. Арслан выглядел почти так же, как всегда, только непривычно спокойно. Не было обычной усмешки, с которой он выслушивал приказы, не было прищуренных глаз, словно заранее обещавших сделать всё немного не так, как ему велели. Олаф накрыл лицо обратно.
— Сколько наших?
Кутлуг назвал число.
— Мавры?
— Почти все из тех, кто остался с их командиром. Часть прорвалась после боя, но мы их встретили.
— Командир?
— Погиб.
— Кто был?
— Имя узнали потом. Юсуф аль-Куртуби.
Олаф кивнул.
— Де Монфор?
Кутлуг помолчал.
— Ушёл.
Олаф поднял глаза.
— Ушёл?
— Юсуф прикрывал его отход. Французы обещали ждать у переправы. Когда его люди туда пришли, никого уже не было.
Олаф некоторое время смотрел на Кутлуга, потом снова на накрытое тело.
— Значит, оставил его.
— Похоже.
Больше о де Монфоре Олаф не спрашивал. Это можно было оставить на потом. Сейчас перед ним лежал человек, с которым он прошёл слишком много дорог, чтобы превращать его смерть в ещё один пункт военного донесения.
Некоторое время они молчали. Потом Олаф неожиданно спросил:
— Родные у Арслана остались?
Кутлуг покачал головой.
— Нет.
— Совсем никого?
— Нет.
Олаф посмотрел на телегу.
— А Лайнфорд?
— Теперь без хозяина.
Снова наступило молчание. Где-то неподалёку кричали погонщики, двигались телеги, звенело железо. Лагерь продолжал жить так, словно ничего особенного не произошло. Для десятков тысяч человек смерть одного была слишком маленьким событием, даже если для некоторых она означала очень многое.
— Он никогда не собирался жениться? — спросил Олаф.
Кутлуг чуть улыбнулся.
— Собирался.
Олаф поднял глаза.
— Когда?
— После войны.
— Уже выбрал?
— Да.
— И?
— Даже сватов отправил.
Олаф долго ничего не говорил. Потом ещё раз поправил плащ, закрывая лицо Арслана.
— После войны, значит.
Никто ему не ответил.
